Текст книги "Источник"

Автор книги: Джеймс Миченер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 83 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

И когда солдаты двинулись арестовывать меня, он разразился рыданиями на своем ложе, а я вспомнил древнюю поэму царя Давида, которую Шеломит часто пела мне:

 
Каждую ночь я плыву на своем ложе,
И оно увлажнено моими слезами.
В печали я выплакал все глаза…
 

Ирод был законным наследником царя Давида, так что были основания их сравнивать, но, стоя перед ним в роли пленника, я думал, как давний царь Иудейский оплакивал свершенные им великие грехи и искал утешения во всепрощении еврейского Бога, которому он неумело пытался служить; Ирод же плакал только по себе, по своему личному убожеству. Он взывал о милости Божьей, но не мог найти успокоения.

Со своего ложа он выкрикнул последние слова, которые мне довелось услышать от старого друга:

– Когда я умру, евреи не будут скорбеть по мне. Пусть они скорбят по своим богам.

И меня увели.

Под охраной меня доставили в Макор. Как заключенный я миновал Себасту, город, которому, перестроив, я придал величие и назвал его в честь жены Августа. С кандалами на руках я оставил за собой Назарет, Кану и Иотапату. Стража следовала за мной, когда, пройдя через болотные топи и тени своей оливковой рощи, я поднялся к воротам, воссозданным мною по римскому образцу. Я отчаянно пытался крикнуть Шеломит и предупредить, чтобы она бежала, но солдаты успели ворваться в город и арестовать ее. Когда мы встретились на форуме, который я построил, оба мы уже были в кандалах, но она была так же прекрасна, как в тот день, когда Ирод подвел ее ко мне. Она не плакала, не упрекала меня за ошибки, которые привели нас к такому исходу. Когда командир караула зачитал приказ, что Тимона Мирмекса и его жену Шеломит надлежит арестовать и заключить в общественную тюрьму, где горожане могут увидеть их, и что при известии о смерти Ирода они будут казнены, Шеломит улыбнулась.

– Передайте царю Ироду, – сказала она солдатам, – мне очень жаль, что он убил Мариамну. – Эти несколько слов заключали в себе бесконечное презрение, которое она испытывала к нему.

Все это случилось три дня назад. Жители нашего маленького города вели себя так, как и предсказывал Ирод. Неевреи подходили к ступеням храма и горестно оплакивали мою судьбу, а я говорил им, что, как римлянин, я готов к смерти. Евреи же приходили навестить Шеломит, ибо ее отец был достойным человеком, оставившим по себе глубокую память в Галилее, и она столь же убежденно говорила им, что прожила долгую и хорошую жизнь и что бесчестье казни не может унизить ее. Мои соотечественники выдвигали аргументы, а ее – возносили молитвы, и получалось, что нам с Шеломит приходилось утешать и успокаивать живущих, а не слушать их слезные сетования по нашему поводу. Но мне не хотелось бы создавать впечатление, что мы вели себя как истые стоики. Вчера я подошел к жене, когда она протирала уставшее лицо душистым маслом, которое хранилось в маленьком флаконе. Перед ней лежал поднос с этими бутылочками, который Ирод подарил ей много лет назад, когда мы все вместе проводили время в Кесарии, и она так бережно брала их одну за другой, наводя с их помощью красоту, словно мы собирались на царский обед, что я невольно всхлипнул, а она оставила поднос и взяла меня за руку.

– Мы не должны осуждать себя за то, что служили Ироду, – шепнула она.

– Ты не осуждаешь меня… за то, что наши судьбы были сплетены с его?

– Конечно нет! Если не считать этих последних безумных лет, он принес куда больше добра, чем зла. Он управлял жестко и грубовато, но он дал нам мир.

– Почему вы, евреи, всегда искали таких царей, как Ирод?

– Мы? Ирода дал нам Рим. Мы не выбирали его.

– Я хочу сказать, что если бы твой народ последовал примеру Маккавеев, то Ирод не появился бы.

Обдумав мои слова, она медленно произнесла:

– Нам, евреям, всегда было непросто поддерживать своих же соплеменников. Похоже, мы предпочитали, чтобы нами правили другие. – И затем добавила: – Это то, что ты не в состоянии понять. Но мы не можем поклоняться любому правителю, то ли доморощенному, то ли поставленному Римом. Мы считаем, что существует лишь Божье Царство и лишь Мессия принесет его нам, так что, если бы даже Ирод был евреем, мы не могли бы признать его. И никогда впредь в Израиле не возникнет еврейское государство, потому что мы обречены жить под чужим игом, свидетельствуя не перед властителями, а перед Богом.

Мне не хотелось вести с ней эти философские дискуссии, и я перевел разговор на более счастливые дни нашей жизни:

– Мне снова девятнадцать лет, а ты – девочка, которая живет рядом с синагогой в Макоре. В Птолемей приходит маленький корабль, на борту которого могучий и властный юноша по имени Ирод, и, сходя на берег, он говорит: «Я пришел дать мир Галилее». И если бы нам довелось снова вернуться в те годы, посоветовала бы ты мне встать рядом с ним? И защищать его перед Октавианом?

И снова она помолчала, обдумывая мой вопрос, потому что Шеломит была свойственна типично еврейская черточка – относиться к жизни с предельной честностью.

– Неужели мы боимся своей истории? – тихо сказала она и, сжав мою руку, продолжила: – Да, мы следовали за Иродом и, думаю, повторили бы этот путь. Но я должна была бы, Тимон, поделиться кое-какими мыслями с великим царем, которому мы так преданно служили. – Прежде чем я смог ответить, она засмеялась и спросила: – Из всех лет, что мы прожили вместе, какие были самыми лучшими? Когда мы строили ту прекрасную улицу с аркадами в Антиохии?

– Нет. Кесария возникла на пустом месте. И пока стоит земля этот город будет столицей Азии. Чтобы возвести его, не жаль было никаких сил. – Сидя в своей тюрьме, мы вспоминали величественные ряды колонн, дворцы и театр, который, подобно драгоценному камню, расположился на берегу синего моря. Мы, Ирод и я, дали жизнь шедевру, и он останется жить, пока люди будут ценить красоту.

Вчера, слушая, как я восторженно вспоминаю Кесарию, Шеломит улыбнулась, а когда я спросил, что вызвало ее улыбку, она сказала:

– Какой ты упрямый римлянин! Я-то думала, что предмет твоей вечной гордости – это Иерусалимский храм. Даже мы, евреи, не можем не признать, что Ирод сотворил настоящее чудо.

Я никогда не говорил с женой на эти темы, но смерть стояла у нас за спиной, и теперь не было никаких убедительных причин скрывать свои мысли, так что я сказал:

– Этот храм я выкинул из памяти. Для меня он не существует.

– Почему? – вскричала Шеломит, ибо она, как и все евреи, питала глубокую привязанность к этому древнему строению.

– Я давно подозревал, что рано или поздно Риму придется разрушить этот храм.

– Но почему?

– Потому что императорский Рим и этот храм не могут существовать вместе в пределах одной империи.

– Тимон! Ты, как и царь, несешь бред. Рим – это одно. Он лежит за океаном, он полон могущества, а храм существует в совершенно ином мире. И ему существовать вечно.

– Я тоже так считал.

– Что же заставило тебя передумать?

– Ты не была в Иерусалиме, когда вероучители заставляли молодых людей свергать деревянных орлов.

– Ты мне об этом рассказывал, – ответила мояжена, и ее глаза радостно заблестели при воспоминании об этом смелом поступке.

– Ты вспоминаешь, как они летели вниз, – сказал я, – а вот я помню людей, которых сжигали живьем. Мы поставили перед храмом пять столбов, навалили на каменные плиты огромные кучи ветвей, на которые и взошли приговоренные. Солдаты Ирода… они всегда были готовы выполнить любой приказ… разожгли костры, и мы были готовы услышать крики страданий…

– Что же произошло?

– Пламя разгоралось неравномерно, но, когда его языки стали лизать лица обреченных, одно за другим, люди, сгоравшие заживо, с последним вздохом выкрикивали слова: «Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един!»

– Что еще может сказать человек в такой момент?

Я посмотрел на Шеломит, на женщину, ближе которой у меня не было никого в жизни, и осознал, насколько глубоко я понимаю ее. Должно быть, она тоже это почувствовала, потому что тихо сказала:

– Завтра или на другой день, когда прибудет посланник и солдаты направятся убивать нас, ты будешь думать о Риме, и об Августе, и о тех далеких зданиях, которые ты строил. Ты даже успеешь взглянуть на Аугустиану по ту сторону дороги и увидеть, как над ней померкнет этот чудный свет. Тимон, я так любила тебя. Ты всегда был таким смелым, таким стойким. – Она заплакала, не сдерживая рыданий. По ее щекам текли обильные слезы. Они капали ей на колени.

Шеломит взяла один из сосудов для духов и стала ловить губами слезы, чтобы они капали в бутылочку. Издав нервный смешок, она сказала: – У нас с тобой все было – запахи жизни, слез и розовых кустов, весенние запахи оливковых деревьев. И эти ароматы не покидали меня с первого дня нашей встречи. – Поставив флакон на поднос и подавив слезы, она продолжила эти размышления: – Умирая, ты будешь видеть перед собой строения этого мира, а я буду шептать: "Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един». И вся армия Ирода, все его костры не смогут заглушить эти слова.

– Вот почему я и говорю, что храму предстоит быть разрушенным. Рим предложил вам стать частью этого большого мира. Но вы в своей упрямой гордости отвергли его, не в силах расстаться со своим храмом.

– Неужели ему суждено исчезнуть? – всплакнула она, но мы настолько устали от этих разговоров, что я оставил ее у самодельного туалетного столика, чтобы она кончила приводить себя в порядок, и пошел к выходу из храма, где стража только ждала приказа прикончить нас.

Двое из них были египтянами, а двое германцами, и я спросил у них, как они оказались на службе у Ирода. Египтян подарил ему Цезарь Август, когда разгромил Клеопатру, а германцы попали в Иудею как рабы, но, используя предоставлявшиеся возможности, возвысились До определенного положения в армии.

– Сколько евреев вы перебили? – спросил я у них.

Они пожали плечами.

– Мы делали то, что нам приказывали, – ответили они.

– И все же, как много? – продолжал настаивать я. – Мы не вели никаких войн с чужаками, так что вы имели дело только с евреями, так сколько же, по вашему мнению?

Они стали вспоминать различные походы на Иерусалим, когда там возникали волнения, вторжения в Самарию еще до того, как та стала называться Себастой, и мятежи в Газе. Цифры постепенно росли, пока не выяснилось, что эти четверо обыкновенных солдат, действуя в различных местах, отправили на тот свет не менее тысячи видных евреев.

– А когда придет приказ убить мою жену и меня… неужели вы не задумаетесь, в чем дело?

– Нам отдают приказы, и мы их исполняем, – ответил один из германцев. На левом бедре его привычно висел острый, наводящий страх меч.

– Но вы же знаете, что Ирод сошел с ума.

– Не смей осуждать царя, – предупредил меня один из солдат.

– Он же мертв. Мы всего лишь ждем подтверждения.

– Вам бы пожелать ему долгой жизни, – на ломаном греческом возразил один из германцев.

– Вы не ответили на мой вопрос. Чего ради вам подчиняться приказам покойника?

– Потому что вместо одного царя будет другой, – объяснил германец. – Если Ирод, как ты говоришь, умер, то в Антиохии отдает приказы уже другой царь, а над ним – император в Риме, и не так уж важно, кто говорит нам, что делать. Над нами всегда где-нибудь есть царь.

Евреи приходили молиться вместе с Шеломит, и на их бородатых лицах, застывших в каменной неподвижности, я и нашел объяснение поведения солдат Ирода. На земле всегда есть царь, отдающий приказы, и пусть они часто противоречивы или даже бесчеловечны, как у гниющего Ирода, где-то над ним есть подлинный властитель, который судит о вещах по справедливости и по прошествии времени исправляет ошибки земных царей. И не существуй такого порядка вещей, поведение таких смертных, как Ирод, вообще не поддавалось бы разумению.

Я смотрел на евреев, которых никогда не понимал, ибо их раса всегда держалась в стороне, отказывая римлянам и в любви, и в терпимости, и теперь я осознавал, что отнюдь не соратники Ирода, а именно эти бородатые непреклонные люди обеспечили Иудее, а может, и всей империи возможность обрести моральную стойкость. Между евреями и римлянами могла вспыхнуть война – в чем я не сомневался, – и, вне всяких сомнений, храм, как символ иудаизма, должен был исчезнуть, но убеждения, которых придерживались эти люди, их высокая уверенность, которую я читал на их лицах, в конце концов должны были восторжествовать. В первый раз я пожалел, что мне предстоит умереть, потому что мне захотелось стать свидетелем этого великого столкновения. С моей точки зрения, Ирод за время своего долгого правления убил всякую веру в Рим. Должно было быть что-то еще, какая-то сила, которая могла бы контролировать этого сумасшедшего. Господи, он ведь как-то намекал, что, если слухи верны и если в Вифлееме в самом деле появился на свет подлинный царь Иудейский, то предстоит уничтожить всех еврейских младенцев в тех местах, но он не посмел претворить в жизнь это ужасное действо. И очень важно, что в этот мир была призвана какая-то высшая сила, которая остановила другие безумства этого человека, и я бы хотел иметь возможность встретить ее посланников, когда они появятся.

Вчера мы с Шеломит долгие часы говорили на эту тему, и я пошел спать, чувствуя глубокое уважение к ее религии, в которую раньше я так толком и не углублялся. «Пойду спать», – сказал я, словно за спиной остался обыкновенный день из череды ему подобных, но это было не так. Скорее всего, нам никогда уже не придется делить ложе. Никогда больше я не увижу, как она встает по утрам, напоминая цветок, распускающийся по весне, и даже в забвении смерти, если мне будет позволено сохранить память, мне будет не хватать ее больше, чем я могу сказать. Мои три сына, один из которых живет в Антиохии, один в Риме, а еще один на Родосе, будут напоминать ее обликом, но, когда пройдут годы и они умрут, ее милый образ окончательно забудут. Будучи еврейкой, она никогда не разрешала мне запечатлеть на портрете ее облик, ибо, подобно тем смельчакам, которые скинули римского орла и были сожжены за свою отвагу, она считала изображения людей богохульством. Когда-то Моисей приказал своим евреям воздерживаться от воссоздания образа и подобия, но я лишь улыбался – пока стоит Макор, восемь прекрасных колонн будут напоминать о ней. Они напоминают о ней куда более зримо, чем это было бы под силу портрету, потому что они передают сущность этой женщины – высокой, с безукоризненной фигурой, сдержанной и в то же время полной изящества. Подобно колоннам, воздвигнутым в ее честь, она не украшала голову и никогда не отягощала ее никакой ношей, потому что она была свободной женщиной. Только у евреев появляются на свет такие женщины, и мне довелось знать двух из них – Мариамну и Шеломит. Останься царица в живых, она бы спасла Ирода от безумия, но она погибла преждевременно, и он умер вместе с ней.

У ворот появились посланники. Шеломит придвинулась, сжав мою правую руку. Мы смотрели, как эти долгожданные люди в коротких военных туниках идут по улице и пересекают форум. Они прошли меж колоннами, не глядя на нашу тюрьму, и направились ко дворцу правителя. Мы видели, как они, неся с собой мрачные известия, исчезли в нем, и невольно заметили, как подобрались четверо стражников, готовясь к исполнению смертного приговора, которое ждало их впереди.

Шеломит, вознося молитву, опустилась на колени, а несколько старых евреев, которые еще знали ее отца, стали раскачиваться вперед и назад, стоя у стен храма, но я не понимал их молитвенных стенаний.

Сам я не мог молиться. Я присоединился к Ироду, когда мне было всего девятнадцать лет, и вместе с ним взошел к триумфу и власти. И если бы его безумие не обрекло меня на смерть, мне не на что было бы жаловаться. Бесчисленные поколения моих предков жили в Макоре с незапамятных времен. Они всегда знали, как сосуществовать с армиями захватчиков, и, как правило, принимали верные решения. Как требовала обстановка, они были евреями, или греками, или вавилонянами, а много лет назад я решил стать римлянином. Я был хорошим римлянином и оставляю этот мир – не только Макор, но и Иудею и Сирию – более прекрасным, чем впервые увидел его. Отдав ему свое благословение, я готов умереть.

Правитель оставил свой дворец, который я возвел, и двинулся по форуму, разбитому мной. Он подошел к тюрьме, которую я построил для себя, и стражники-германцы обнажили мечи – те страшные короткие мечи, которые исполняют приказы царя. Правитель и посланники застыли перед колоннами храма, и Шеломит отважно встала рядом со мной. И тут раздался голос:

– Царь Ирод мертв. Пленники получают свободу.

Шеломит отпустила мою руку, а я мог думать лишь о том, что теперь мне предстоит искать нового царя, дабы претворить в жизнь планы строительства новых зданий. Но Шеломит опустилась на колени, и я услышал, как она возносит молитву: «Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един!»

Глава девятая
Уровень VIII
Игал и три его генерала

Медная монета, римский сестерций, стоивший к моменту чеканки примерно 4 цента. Составлял одну четвертую динария, библейского пенни. Монета с этим знаменитым изображением, выпущенная в честь завоевания Иудеи полководцем Веспасианом в 67 г. н. э., была в ходу во время правления династии Флавиев: императора Веспасиана (70– 79 гг.), его сына Титуса (79– 81 гг.) и его второго сына Домициана (81– 96 гг.), преследовавшего христиан.Данная монета была выпущена в Риме Веспасианом в 72 г. в честь Тита, который в 70 г. разрушил Иерусалим, положив тем самым конец Еврейской войне. На аверсе: T(itus) CAES(ar) VESPASIAN(us) IMP(erator) PON(tifex) TR(ibuntcia) POT(estate) CO(n)S(ul) II. (Цезарь Титус, сын Веспасиана Императора, Великий Понтифик, Обладатель Власти, дважды Консул.) На реверсе: IUDAEA САРТА S(enaitus) C(onsulto). (Иудея взята.С одобрения Сената). Подобные монеты чеканились и в Кесарии, но происхождение этой монеты можно отнести к Грегции. Они выпускались вплоть до убийства Домициана. Потеряна римским путешественником на развалинах Макора 18 октября 74 г.

В течение всей своей долгой истории судьба Макора обычно определялась событиями, которые происходили в таких далеких столицах, как Мемфис, Вавилон, Антиохия и Рим; горожанам оставалось лишь внимать отдаленным слухам, которые могли иметь к ним отношение.

Так в 14 году они услышали, что великий Цезарь Август скончался и его трон захватил тиран Тиберий, человек настолько развратный и трусливый, что ему пришлось бежать из Рима и до 37 года скрываться на маленьком островке, где его и задушили в куче грязного белья. Тиберию унаследовал тиран еще почище его самого – Калигула, который, как и все его предшественники, настаивал, чтобы все почитали его как единственного бога. Предаваясь отвратительной похоти и лишившись рассудка, он приказал, чтобы во всех храмах империи были воздвигнуты его статуи, и все народы подчинились этому глупому приказу – все, кроме одного.

Евреи Иудеи отказались считать Калигулу своим богом. Отказались они и принимать на своей земле его статуи. Когда император услышал об их упорном неподчинении, он прекратил бражничанье и распутство, чтобы оповестить – если только евреи, единственные из его подданных, отказываются считать его богом, то он заставит их это сделать мощью своих армий, после чего продаст в рабство оставшихся в живых мужчин и детей еврейского народа. Этот зловещий эдикт был объявлен в том году, когда Калигула приказал избрать своего жеребца римским консулом, а спустя несколько дней, утомившись надоевшим зрелищем убийств на арене, он приказал бросить на растерзание диким зверям сотни случайных зрителей гладиаторских боев, дабы насладиться их неожиданными мучениями в когтях набросившихся на них львов и тигров.

Свой эдикт с приказом усмирить евреев Калигула направил испытанному ветерану римских войн генералу Петронию, два полных легиона которого стояли в Антиохии, и этот умный и решительный военачальник тут же предпринял необходимые шаги, чтобы подчинить Иудею воле императора. Перебросив в подмогу себе третий легион из Италии и собрав три вспомогательных корпуса из Сирии, он дождался прихода судна из Рима, на котором прибыли огромные статуи Калигулы в два человеческих роста, после чего стремительным маршем бросил свои войска на юг, а судну приказал идти в Птолемаиду, откуда и предполагал двинуться на покорение Иудеи.

В восьми милях к востоку, в маленьком пограничном городке Макоре, который так часто в прошлом встречал первые удары захватчиков, жил молодой еврей по имени Игал. Он не был ни купцом, ни священнослужителем, для которых предписания религии дороже, чем смех детей. Он работал на давильном прессе к югу от города, и у него не было никакого имущества, даже дома, в котором могли бы обитать его жена и дети. Семья его жила в бедности, и детям вечно не хватало тех жалких драхм, что он зарабатывал. В праздник Кущей они выпрашивали хоть несколько монеток, дабы построить шалашик, в котором вместе с родителями можно было бы провести святые дни. В Пейсах они донимали отца просьбами купить им козленка, а когда торжественно отмечалась победа королевы Эстер над персом Аманом, жестоким мучителем евреев, им позарез были нужны еще несколько монеток, чтобы, как принято в этом случае, купить сладости и безделушки.

В том году, когда генерал Петроний бросил свои легионы на Иудею, Игалу минуло лишь двадцать шесть лет, и он был одним из самых неприметных людей в Макоре, но именно он с потрясающей ясностью как-то интуитивно почувствовал, какая судьба ждет евреев, если римляне успешно водрузят статуи Калигулы в местной синагоге и осквернят ими великий храм в Иерусалиме. И что еще более удивительно, именно Игал – этот скромный труженик из оливковой рощи – придумал единственную тактику, которой евреи смогли остановить римлян; так что как-то утром, ко всеобщему удивлению, он собрал на римском форуме всех обитавших в Макоре евреев и, стоя на ступенях храма Венеры, обратился к ним со следующими словами:

– Евреи Макора! Отцы рассказывали нам о том давнем дне, когда тиран Антиох Эпифан решил осквернить наши святилища своим изображением как единственного подлинного бога. Наши предки восстали против него и изгнали с этой земли. Я знаю, что нам не под силу повторить их подвиг. Римляне гораздо сильнее, чем в то время были сирийцы. На нас идут могучие легионы, никогда не знавшие поражения, и мы, бедные евреи, не в силах сопротивляться им. Наши вожди Симеон и Амрам правы, когда удерживают нас от вооруженного сопротивления римлянам, когда убеждают не досаждать им и не раздражать, ибо в таком случае можно не сомневаться, что римляне уничтожат и этот город, и Иотапату, и все остальные, вплоть до Иерусалима. Наши синагоги будут не только осквернены, их сровняют с землей, а нас продадут в рабство, как в дни вавилонского пленения. Мы бессильны перед лицом врага.

Игал был не из тех евреев, которых обычно слушали горожане. Он не был так высок, как старейший из священнослужителей, у него не было осанистой, как у правителя, фигуры, он не блистал никакими достоинствами. Он был человеком среднего роста» худощавым, с каштановыми волосами. Глаза у него были ни голубые, ни карие, а какие-то серо-зеленые, а нос и подбородок были до смешного малы. У него были неровные, но крепкие зубы, а голос если и не обладал командными интонациями, то был чистым и ясным, без хрипотцы и глухих гласных. Он был явно не из тех людей, которых выбирают в вожди, и причина, по которой он так и оставался лишь подсобным рабочим в оливковой роще, заключалась в том, что владелец рощи не видел в нем никаких особых способностей, кроме честности и исполнительности. Если ему платили за двенадцать часов работы, он исправно отрабатывал их или даже больше. Даже преданность иудаизму не выделяла его из среды евреев Макора, потому что он никогда бы не мог быть зелотом. Проще говоря, следуя законам Моисея, он получал удовлетворение, которое было не знакомо ни римлянам, почитавшим Калигулу-Юпитера, ни грекам, которые в этих местах поклонялись Зевсу-Баалу.

– Мы беспомощны, – продолжил он, – но не обделены некоей силой. Ибо этим же вечером я со своей женой Берурией и троими сыновьями отправлюсь в Птолемаиду. Мы ляжем перед легионами генерала Петрония и скажем, что скорее умрем, чем позволим ему поместить изображение его императора в наших синагогах. И если все мы поступим так же, если мы с готовностью подставим наши горла и горла наших детей под римские мечи, Петронию придется прислушаться. Он может приказать своим легионерам перебить нас. Завтра вечером все мы можем погибнуть – и я сам, и моя жена, и мои дети, которых я так люблю. Но мы покажем римлянам, что, пока они не уничтожат всех евреев на этой земле, они не смогут творить свои гнусные деяния. Симеон, общепризнанный глава евреев в этой части Галилеи, высмеял план Игала, сказав, что даже девятьсот перерезанных еврейских глоток не произведут впечатления на такого человека, как генерал Петроний, но он не смог заткнуть рот Игалу. Тот еще раз повторил свои доводы, и, к его удивлению, фермер по имени Нааман, старше Игала, но, как и он, ничем не примечательный, поддержал его призыв и добавил:

– В прошлом мы усвоили, что, если не восстанем со всей силой, римляне сметут нас. Это последнее испытание. Если мы сдадимся и в наших синагогах водрузят статуи Калигулы, мы обречены. У нас в самом деле нет выхода. И я согласен с Игалом, что мы должны двинуться к Птолемаиде и преградить собой путь римским легионам, сказав им – убивайте нас тут же на месте. Я иду с ним.

– Вы идиоты! – предупредил Симеон. – Приближается время сева, и вы нужны на полях. – Дело было в том, что торговали в городе только греки, а все евреи возделывали землю.

На что Игал ответил:

– Эта земля может стать нашим главным оружием. Если мы откажемся сеять, римлянам придется прислушаться к нам.

– Нет! – заявил Симеон. – Никому не под силу одолеть римлян.

Так что город разделился на две части. Большинство горожан были согласны с Симеоном, что подчиниться – это единственный способ спасти евреев, но часть склонялась к мнению Игала и Наамана – надо немедля организовать сопротивление, пусть даже римские легионы вооружены до зубов, а у евреев лишь голые руки.

Весь этот день, пока с римских судов в Птолемаиде сгружали статуи Калигулы, евреи Макора продолжали спорить, и примерно в то время, когда генерал Петроний был готов двинуться маршем на Иерусалим, водружая статуи в каждом завоеванном месте – две самые большие он сберегал для храма, – Игалу наконец удалось убедить почти половину евреев Макора, что настал момент решения. Стоя на форуме, он произнес простые слова:

– Мы должны верить, что всемогущий Господь прольет свет в сердце генерала Петрония и объяснит ему, что он не имеет права убивать всех евреев Иудеи. И если мы примем это убеждение, то, пусть даже все мы расстанемся с жизнью, какое великое дело мы сотворим во славу Господа!

– Мы никогда не сможем остановить римлян, – застонал старый Симеон.

– У нас нет другого выбора, – возразил Игал. Склонив голову, он вознес краткую молитву, а затем, собрав вокруг себя жену и троих сыновей, неторопливо двинулся к главным воротам.

За Игалом последовал фермер Нааман с семьей. К ним присоединились и другие, которые понимали, на какую попытку решился Игал, но большинство пожилых евреев и все греки лишь потешались над этой неорганизованной армией из четырехсот человек, которые двинулись навстречу римлянам без оружия и без предводителя во главе.

Миновав главные ворота, Игал двинулся по мощенной камнем дороге на запад к Птолемаиде. Полный терпения, он двигался неторопливо, чтобы женщины и маленькие дети успевали за ним. Так он начал свой исторический поход к морской гавани, где его ждала встреча с римскими легионами. Его оборванная усталая армия миновала караулы, где издавна стояла финикийская стража, и к концу дня перевалила голый холм вдоль реки Белус, где лицом к Средиземному морю три тысячи лет лежал древний порт Акка. В сумерках евреи вышли на долину, что вела к новому городу, расположившемуся на полуострове, который царь Ирод украсил россыпью прекраснейших зданий, и тут в тени стен Птолемаиды с его массивными воротами Игал и его люди уселись на земле и стали ждать. Спустилась ночь. На стенах, освещенные сзади пламенем костров, горевших в городе, виднелись силуэты римских часовых. Ночь была холодной, но евреи не разжигали костров, а, сбившись в кучки, ежились, лежа на земле, – отцы и матери во сне прижимали к себе детей. И все пытались себе представить, что предпримут римляне в свете наступающего дня.

Когда взошло солнце, генерал Петроний, поднявшись на стену, обозрел скопище оборванцев под ней и, решив пока его не трогать, послал на поиски руководителей этой толпы несколько легионеров. Когда те появились, Игал и Нааман предложили себя в заложники. Их провели за ворота, где на общественной площади, украшенной с трех сторон великолепными зданиями времен Ирода, их встретил генерал Петроний, За спиной которого стояли шестнадцать старших центурионов его легионов. Римляне были в боевых доспехах, в коротких военных туниках, на ногах были подбитые металлом сандалии и поножи, с плеч, украшенных знаками различия, свободно свисали плащи. Это были спокойные, собранные и решительные воины, готовые по приказу своего генерала перебить хоть сотню тысяч евреев, если это будет необходимо для выполнения задания. Вряд ли хоть один римский солдат в Птолемаиде считал Калигулу богом, этого отвратного типа с мерзкими привычками; но все были убеждены, что если император пожелал назвать себя таковым вплоть до самых далеких границ своих владений, то провинциям лучше подчиниться. Солдаты с презрением смотрели на двух жалких евреев в дешевых обносках.

– Что это за люди под стенами? – на греческом спросил Петроний. Он был высоким, красивым человеком, сыном почтенной римской семьи и ученым, изучавшим уроки истории. Петроний всегда говорил на греческом, который усвоил от рабов в Афинах.

На том же языке Игал ответил:

– Мы евреи. Пришли просить вас не ставить статуи в наших землях.

Кто-то из.солдат засмеялся, а Петроний сказал:

– Статуям Калигулы предстоит возвыситься в каждой земле. Так приказано.

– Мы скорее умрем, чем позволим им появиться тут, – тихо ответил Игал.

Солдаты снова засмеялись. Их развеселил не столько этот безобидный батрак, сколько сам юмор ситуации.

– В семь утра, – сказал генерал Петроний, – мы двинемся маршем на Иерусалим, и вашим евреям лучше бы убраться с дороги, потому что мы должны доставить наши статуи.

За спинами центурионов Игал видел первую из огромных статуй белого камня, которые рабам предстоит много месяцев тащить по холмистым дорогам. Чудовищные мраморные физиономии Цезаря Калигулы, бога, благодушно взирали сверху вниз на развертывающуюся сцену.