Текст книги "Источник"

Автор книги: Джеймс Миченер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 83 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

Как и предполагалось, он скрылся в болотных зарослях, а ночью к нему присоединились еще несколько евреев. Нескольким старейшинам еврейской общины удалось выбраться из гимнасиума. Остальные, не столь значительные, услышав яростные крики, на веревках спустились с городских стен. Без сомнения, были и другие, покинувшие город, которые еще не присоединились к беглецам. Жену Иехубабела не успели вовремя предупредить, и ее засекли бичами до смерти. Но Затту, его жена Анат и их сын спаслись.

Они представляли собой жалкое зрелище – горстка безоружных евреев, которые скрывались в болотах, не имея при себе ни крошки еды, ни капли воды, возглавляемые человеком, который только что убил своего сына. Они слышали, как шумно шлепали по грязи греческие солдаты, которые разыскивали их, они слышали каждое из слов на койне, которыми обменивались солдаты, проходя мимо, но в сумерках звуки стихли, и их оставили в покое. Когда они убедились, что преследователи ушли, Иехубабел собрал всех на молитву, а затем, не прибегая к своим занудным поговоркам и общим словам, сказал:

– Адонай, сегодня мы вручаем свои жизни в твои руки. Мы ничто и никто. Мы жалкая растерянная группа евреев, у которых нет ни пищи, ни оружия. Но мы не сомневаемся, что одержим верх над тем сумасшедшим, который осмелился назвать себя Словом Божьим. Адонай, дай знать, что мы должны делать.

Молитва эта дала кучке евреев такое полное ощущение положения, в котором они очутились, что никто не произнес ни слова. Все прижались друг к другу и в тишине болота снова услышали плеск и чей-то тихий шепот.

– Солдаты возвращаются, – сказал Иехубабел и снова вознес молитву: – Адонай, если греки сегодня схватят нас, дай нам умереть от твоей руки.

Преследователи приблизились и могли бы пройти мимо, но тут начал плакать ребенок Затту, выдав их, и удаляющиеся звуки двинулись в их сторону. Над болотом повис ужас, и тут чей-то голос прошептал на иврите:

– Иехубабел! Мы знаем, что вы здесь. Объявись, потому что мы в болотах уже шестой день. По всему Израилю евреи восстали против своих угнетателей. В Иерусалиме. В Модиине. В Бет-Хороне.

Никто не произнес ни слова. Это могла быть ловушка, устроенная хитрыми греками, но, полный такого отчаяния, которого он не знал никогда раньше, Иехубабел хотел поверить, что это в самом деле так. Он хотел поверить, что жалкие остатки его земляков – не единственные, кто скрывается в этом болоте. И тут снова раздался голос:

– Иехубабел, мы знаем, что вы здесь. Если вы ревнители закона, если вы соблюдаете обет, выходите к нам, потому что мы не жалкий сброд. Мы воинство Иуды Маккавея.

Глава восьмая
Уровень IX
Царь Иудейский

Стеклянный сосуд ручной работы, произведенный в Кесарии в 20 г. до н. э. римским мастером. Ошибочно считался «сосудом для слез», поскольку предполагалось, что он был хранилищем слез, проливаемых из-за смерти любимого человека. На самом же деле в нем хранились дорогие духи, поскольку узкое горлышко препятствовало испарению их. В чистое стекло, из которого выдувался сосуд, добавлялся янтарь, и стенки изделия были украшены красивыми зелеными и аквамариновыми разводами. Сосуд был доставлен в Макор весной 4 г. до н. э.

Я всегда считал город Макор одной из самых очаровательных римских колоний нашего еврейского царства, и во мне говорит отнюдь не мелкий провинциализм, поскольку мне довелось работать во всех крупнейших городах Востока. Мне повезло – я создавал красоту Иерихона и провел три года в Антиохии, заканчивая прокладку ухоженных улиц, начало которым положил Антиох Эпифан. Я вымостил их мрамором и перекрыл аркадами, которые покоились на колоннах столь величественных, что глаз человека не мог проследить их до самого верха. Конечно, самое счастливое время мне выпало, когда я создавал Кесарию, этот восхитительный город, и, кроме того, я нес ответственность за перестройку еврейского храма в Иерусалиме, но, откровенно говоря, эта задача не доставила мне большого удовольствия, потому что во мне еврейской крови не больше, чем в самом царе, и я занимался храмом, лишь чтобы доказать – мне по плечу и самые величественные проекты.

И когда я говорю, что, по моему мнению, наш пограничный город Макор сочетает лучшие черты римской архитектуры с удивительно удачным расположением, в котором есть место и горам и морю, я сравниваю мой маленький город с такими прекраснейшими созданиями, как Иерихон и Антиохия. Откровенно говоря, его достоинства не уступают Кесарии, и это уже говорит о многом. Когда несколько мгновений назад я поднялся со своего ложа и сквозь прохладный утренний сумрак перед рассветом, который, скорее всего, будет для меня Последним на этой земле, стал вглядываться в ту красоту Макора, которую помогал создавать, то, хотя я не сентиментальный человек, у меня невольно вырвалось: «Если бы только мы могли все это сохранить в его теперешнем виде! Это был бы памятник всему лучшему, Чего достиг Рим!»

Из моего узилища в храме Венеры я вижу, как белеют в темноте фасады зданий, которые придают форуму совершенство и законченность. Справа от меня воздвигнут небольшой греческий храм – как мне рассказывали, в честь Антиоха, благодетеля этих мест. Он невысок и его шесть безукоризненных дорических колонн напоминают нам, сколь многим мы обязаны грекам. В римском плане перестройки Макора я сохранил блистательное строение, служившее центром города, но превратил его в наш храм Юпитера. Местные жители утверждают, что оно стоит на том самом месте, которое последние три тысячи лет считается священным, и я склонен поверить, поскольку это небольшое здание несет в себе такую одухотворенность, которая не может быть делом рук архитектора.

Лицом к греческому зданию, в котором я не изменил ни одной детали, тянется просторный дворец правителя. Я полностью перестроил его, добавив новый фасад с шестнадцатью нишами, в которых царь расположил изображения великих римлян. Когда среди них появилась величественная мраморная голова, евреи Макора восстали, поскольку она стала оскорблением их верований, а моя жена Шеломит, которая придерживалась той же религии, разразилась рыданиями. Но когда прибыл царь, то он, не обращая внимания ни на мое мнение, ни на слезные мольбы моей жены, приказал собраться в старом гимнасиуме всем влиятельным членам еврейской общины и, убедившись, что поймал их в ловушку, спокойно бросил на них своих наемников с обнаженными мечами, которые и перебили всех евреев. Пол в зале гимнасиума стал красным и липким от крови.

Я возмущенно сказал: «Эта бойня была совершенно излишней», но он ответил: «Я-то знаю, как управлять евреями, а вот ты – нет». И он оказался прав, потому что после этого первого массового убийства евреи Макора смирились – пусть даже все остальное царство не могло этим похвастаться.

Когда я покончил со старым греческим дворцом, никому бы не пришло в голову, что когда-то он был эллинским сооружением и из него правитель, назначенный царем, уверенно правил нашей округой. В одном смысле глупо было считать Макор еврейским городом, потому что еврейское царство простиралось к востоку и югу; мы же разместились на самом краю, куда приближалась граница Финикии, и по большому счету воспринимали себя как часть Римской империи. Как и повсюду в ней, мы пользовались греческим языком, почитали римских богов и ходили в римский театр или посещали арену в Птолемаиде, созданный мною шедевр для гладиаторских боев. Тем не менее, мы были частью еврейского царства, и семьи, подобные той, из которой вышла моя жена, играли в городе значительную роль, хотя лучшие места в городе принадлежали римлянам, таким, как я.

Размеры форума ограничивались с южной стороны храмом Юпитера, а с северной – дворцом правителя. Вдоль западной стороны площади я возвел три небольших храма, высоко оцененные царем, и центральный из них был посвящен Венере. Он всегда был моим любимым – небольшое мраморное здание с шестью ионическими колоннами, которые, казалось, висели в воздухе. По иронии судьбы я вынужден томиться в заключении именно в этом храме, но если правде что каждый человек всю жизнь строит свою тюрьму и пытается забиться в нее, как устрицы в свои раковины, которых море выкидывает на пляжи Кесарии, то я построил себе великолепную тюрьму, вполне достойную того человека, каким я всегда хотел быть. И в предрассветном сумраке я размышляю, что согласен быть замурованным в храме Венеры, ибо он представляет собой безукоризненную работу. Камни его кладки подогнаны друг к другу даже без всякого раствора, Колонны сливаются в единое целое с фасадом. С любой точки зрения за пределами тюрьмы он смотрится именно так, как я и хотел, и, если уж мне и предстоит умереть сегодня, я бы предпочел проститься с жизнью именно здесь, а не в любом другом месте. Ни одна из возможных тюрем, которых я настроил по всей империи, не отвечала бы моим желаниям лучше, чем эта. Дворцы в Антиохии слишком велика. Изящный форум в Иерихоне слишком безличен. Красота Кесарии всегда принадлежала только царю, и никогда – мне. А этот тихий уголок на краю империи всегда казался мне самым достойным местом, дабы здесь встретить свою смерть.

Я выглядываю из храма Венеры, окруженного полусонной стражей, и вижу на другой стороне форума здание, которым я горжусь больше всего. Оно занимает почти все пространство между старым греческим храмом и дворцом правителя – строгое массивное здание, не украшенное ни колоннами, ни нишами для статуй. Это просто каменная глыба совершенных пропорций, прямых и чистых линий. Может быть, она воплощает то достоинство, которое я однажды увидел в легионах Юлия Цезаря, когда они шли маршем из Дамаска на Египет. Это были не просто обыкновенные солдаты, а мощное войско, сплоченное единой целью; и с этого дня я, которому лишь недавно исполнилось двадцать лет, во всех своих строениях старался воплотить это чувство могучей силы и достоинства. В Иерихоне я не добился успеха; царь спутал все мои планы, и мне пришлось пойти на компромисс, неудачу которого скрыть было невозможно. Но когда я решил возвести величественное, солидное здание в Макоре, царя рядом уже не оказалось. Он сказал мне просто и ясно: «Построй что-нибудь, дабы оно напоминало нам о тех первых днях, когда мы бок о бок дрались в Макоре». В глубине души я не сомневался, что он хотел, чтобы здание носило его имя, но, когда оно было возведено, он был озабочен отношениями с Римом – поскольку он не был евреем, его владычество над этим народом зависело лишь от благоволения Рима, – так что он привел из имперского города полное судно высоких сановников и усвоил им трехдневное празднество, в ходе которого и дал имя моему последнему строению. И теперь, по мере того как поднимается солнце, оно предстает перед моими глазами – низкое величественное здание, которое надвигается на меня, как легионы Юлия Цезаря в кожаных доспехах. Но оно носит не его имя. Льстецы и подхалимы подхватили то имя, которое наш царь дал ему в тот день, – Аугустиана, – и в этом здании мы неизменно почитали Цезаря Августа как нашего бога. Моя жена Шеломит, как и другие евреи, отказывалась делать это, но их отказ не повлек за собой никаких неприятностей: в нашем городе римляне и евреи жили бок о бок, как и во всем царстве, соблюдая что-то вроде вооруженного перемирия. Каждый почитал своих богов и придерживался своих верований, как, например, моя жена и я. Она любила Иерусалим и своего еврейского бога. Как была она счастлива, когда я был направлен для проведения дополнительных работ в храме. Я, как римский гражданин, предпочитал бывать в Кесарии и поклоняться Цезарю Августу, и мне казалось, что для нас, римлян, это лучший вариант бытия, потому что во всей империи, включая даже Рим, не было более очаровательного города, чем Кесария, возведенная нами из белого мрамора, политого потом рабов.

Между моей тюрьмой и Аугустианой стоит то, за что в Макоре я единственный несу ответственность: двойной ряд высоких мраморных колонн с массивными коринфскими основаниями и изящными капителями, на которых ничего не покоится, поскольку я расположил колонны здесь лишь для того, чтобы добавить изящества форуму и связать друг с другом различные строения. И сейчас, глядя на них, я думаю, что и вся моя жизнь напоминала ряды колонн, которые, как дни, тянулись друг за другом, и мне вечно не хватало то колонн, то дней. Как много мраморных колонн поставили мы в Кесарии? Пять тысяч? Десять тысяч? Весь город должен был стать воплощением красоты, и корабли с колоннами на борту один за другим приходили из Италии. Как-то вечером мы с царем прогуливались по Кесарии, и он сказал мне по-гречески: «Тимон, ты возвел мраморный лес. Я пошлю еще за тысячью колонн, и мы построим театральную площадь». В Антиохии, в Птолемаиде, в Иерихоне – сколько я поставил колонн, этих молчаливых мраморных людей на марше, которые приносят изящество и благородство тем дорогам, по которым они идут?

На нашем форуме их было всего восемь, протянувшихся в две линии от греческого храма до дворца, но они олицетворяли те тысячи, что вырастали повсюду, ибо без ведома царя я в поисках самых лучших колонн посещал сотни судов, приходящих из Италии; та, что стоит у храма Венеры, украшена каннелюрами, а пара, что высится у Аугустианы, отливает пурпуром. Сторонник строгого единообразия сказал бы, что греки, которые возводили первый храм, устыдились бы той мешанины стилей, которую я устроил, и стали бы искать простую чистую ноту, повторяющуюся семь раз. Я же хотел именно такого итога своей жизни… Как прекрасны они в своем разнообразии, как совершенны их пропорции. Из трех тысяч колонн я выбрал именно эти восемь, и, если бы они меня не устроили, в моем распоряжении были еще три тысячи колонн. Стоя здесь, мои мерцающие в утреннем свете колонны ничего не несут на себе. И если сегодня мне предстоит умереть…

Впрочем, какая разница – явится ли посланец из Иерихона сегодня или через шесть дней? Мне шестьдесят четыре года, но я так же крепок, как в те дни, когда дрался рядом с царем; я сед, но сохранил все зубы. Мне довелось видеть легионы Юлия Цезаря. Я девять дней сопровождал Клеопатру. Я был свидетелем славы Антиоха и много работал. Я был более счастлив, чем большинство окружающих, и куда чаще посмеивался над царем. Еще в юные годы я завоевал единственную женщину, которую считал достойной любви, и, хотя были периоды, когда я искал наслаждения с рабынями в Иерихоне или с изящными молодыми евнухами в Кесарии, я всегда возвращался к Шеломит. Мне в самом деле повезло. Сейчас она лежит на своей койке, разделяя со мной тюрьму, но пусть даже волосы ее пробиты сединой, она остается для меня столь же привлекательной, как в тот день, когда я впервые увидел ее на руках у царя. Он, бедняга, познал десять жен и был полон ненависти ко всем ним, пока я с Шеломит плыл себе по жизни, как человек, который спокойно спускается по реке в маленькой лодке, держа путь к морю забвения, но постоянно испытывает все новые радости от видов, которые открываются по берегам река, и чувствует постоянное удовольствие от общения со спутником, который делит с ним лодку. Шеломит – это мраморная колонна, которой суждена вечная жизнь, и если мы умрем сегодня, то восемь совершенных колонн на форуме этого маленького городка станут ей памятником, потому что в них уже обитает ее дух.

Если и я перехожу в юго-западный угол своей тюрьмы, то могу смотрет на улицу, где стоит одно из моих созданий, которое принесло мне больше всего счастья. В детстве я обычно играл рядом со старым греческим гимнасиумом. Затем здание обветшало до совершенно жалкого состояния, но, проходя вдоль растрескавшихся и осыпающихся стен, я представлял себя атлетом на Олимпиаде. От печальных воспоминаний, связанных с этим местом, меня пробирала дрожь: у разрушенных ворот стояли две статуи, которые я полюбил еще до того, как научился ценить совершенство греческой скульптуры. Слева высился Геркулес в позе борца, справа же – легконогий бегун Гермес, а вот в запущенном зале размещалась статуя, поражавшая меня своими гигантскими размерами и уродством. Это был Зевс, ныне именовавшийся Юпитером, в роли дискобола, но верные нам евреи рассказали, что на самом деле это Антиох Эпифан, покровитель этих мест, которого евреи изгнали отсюда сто лет назад. Но тогда мы не верили ни одному слову из этой истории.

Я взялся за этот обветшавший гимнасиум и сделал из него воплощение красоты. Этой работой я занимался с любовью. И хотя ни в коей мере не пытался противопоставить ее многочисленным храмам и стадионам, что я возвел, она доставила мне такое же удовольствие, как Аугустиана или святилище, в котором я сейчас нахожусь, ибо, когда здание, все из белого мрамора, было завершено, оно стало центром жизни Макора, и, когда бы царь ни отплывал из Птолемаиды, он посещал меня и проводил долгие часы в мраморных банях. Он как-то признался мне, что часть самых счастливых часов в жизни он провел в Макоре, первом городе, который завоевал и обосновавшись в котором завладел Галилеей, а потом и всем еврейским царством.

Поскольку царь благоденствовал в Макоре, он дал мне полную свободу перестраивать мой маленький город: главные ворота обрели совсем другой вид, но я сохранил извилистый подход к ним; стены, которые, должно быть, были возведены во времена царя Давида, были подняты заново, так что город засиял, как драгоценный камень в соответствующем обрамлении. Улицы стали прямыми и чистыми, старые дома были снесены, и на их месте появились строения из белого известняка. Я обновил даже старую систему водоснабжения, поставив на главном спуске новые гранитные ступени, а рядом с самим источником – мраморные скамьи.

В нашем царстве господствовал римский мир, и посему окружение нашего городка тоже процветало. Дорога в Птолемаиду была спрямлена и вымощена каменными плитами, так что колесницы могли двигаться по ней если и без больших удобств, то, по крайней мере, быстро. Я приказал заменить старый давильный пресс для оливкового масла на участке моей семьи на новый, произведенный в Южной Италии, и обнес свои поля каменными стенами, обозначавшими их границы. Сельская местность вокруг города дышала уютом и покоем, которые я всегда ощущал, возвращаясь домой после работы в далеких городах, а в стенах города царило богатство, которое поступало к нам со всех концов света: Персия и Индия были столь же близки, как Британия или Галлия; торговые караваны приходили со всех сторон. Птолемаида принимала корабли из всех портов наших морей и даже с западного берега Африки. Старые евреи говорили мне, что Макор расширился, как в былые времена, – в его стенах обитает больше тысячи человек, а за стенами города спокойно процветают еще шестьсот. Мне довелось побывать на всех реках, что текут к востоку. Я приходил на кораблях во все морские порты. Я работал в Риме, Афинах и Александрии…

Проснулась моя жена. Я подошел к ее лежанке и осторожно коснулся пальцем ее маленького носика – пусть в этот последний день я буду первым, кого она увидит. Она приподняла голову от подушки и улыбнулась, а я вспомнил, как некий философ в Иерихоне однажды сказал мне: «Мужчина никогда не будет стариком, если его способна волновать женщина его же возраста». Если он прав, то я умру молодым. В это утро я чувствовал, что в состоянии пробежать большую дистанцию или заложить первые камни нового храма и люблю Шеломит. Улыбнувшись, она сказала: «Не хочу терять ни мгновения» – и опустила ноги на мраморный пол.

– Они просыпаются! – услышал я перекличку стражников, и это известие дошло до городских чиновников.

– Пришел наш день? – спросила Шеломит, и, пока она мылась в алебастровой чаше, что я вырезал в Антиохии, я сказал ей, что, по моему мнению, царь конечно же скончался – он не мог и дальше тянуть нить жизни, этого не могло быть – и еще до исхода дня должен явиться посланник с приказом, после которого к нам пожалуют солдаты с обнаженными мечами.

Нe менее одиннадцати раз в жизни я видел, как царские наемники расправлялись с узниками. Это было любимой забавой царя – разоружив своих врагов, он загонял их в узкое пространство, через распахнутые двери которого с ревом врывались его легионеры с короткими мечами. Я никогда не мог понять, почему солдаты повиновались ему, ведь на эту бойню было страшно даже смотреть. Она должна была вызывать отвращение и у тех, кто занимался этой резней. Но солдаты неизменно подчинялись ему, и их короткие мечи, блестя, продолжали вздыматься, пока военные туники не становились красными от крови. Ни одна из жертв не погибала от жестокого прямого удара. Как правило, их рубили на куски, отсекали уши, отрубали ноги у лодыжек, и эта бойня становилась для меня невыносимым зрелищем. Но царь неизменно стоял и смотрел. Языком, обложенным белым налетом, он облизывал губы; наливаясь яростью, он сплетал и расплетал короткие толстые пальцы, выкрикивая: «Перебить всех! Они выступали против меня!»

Впервые я встретил Ирода сорок пять лет назад у ворот Макора. Тогда ему минуло четверть века, а мне было девятнадцать. Он был обаятельным и отважным сыном правителя Идумеи, который попытался отвоевать еврейское царство у законных наследников Иуды Маккавея. Нам казалось невозможным, что нееврей может воссесть на этот трон, но мы, все, кто были молоды, присоединились к Ироду не потому, что рассчитывали на блага, которыми он наделит нас, став царем; думаю, мы пошли за ним потому, что он был обаятелен и решителен. В те дни в Галилее свирепствовали бандиты, которые называли себя патриотами, и мы хотели покончить с ними.

– Если мы будем неустанно нападать на них, – сказал нам Ирод, – то одержим победу. Вы обретете мир, а я… – Помедлив, он закончил: – Свою награду.

В разных местах рядом с Макором мы настигали большие скопища бандитов. Даже Рим не мог справиться с ними, но Ирод наводил на них ужас. Я участвовал в двух самых крупных побоищах; обнажив меч, я безжалостно рубил безоружных пленников. Сколько жертв мы оставили по себе в этих первых кампаниях? Тысячу… четыре тысячи? Я работал мечом, пока руки не наливались свинцовой тяжестью, но мы окончательно сломили бандитов. Самых неукротимых мы предали смерти в огне. Других их предводителей обрекли на медленную смерть на крестах. Ирод, скрывая, что хочет воссесть на еврейский трон, начал с того, что убил тысячи и тысячи евреев.

Ирод выбрал меня своим наперсником потому, что в четырех самых критических ситуациях в его жизни я был рядом с ним не в пример остальным, которые испугались поддержать его. Я привык к этому еще в те далекие годы, когда евреи восставали против своего мучителя и ему дважды приходилось спасаться бегством – тогда казалось, что он обречен. В Иерусалиме еврейские вожди напомнили те массовые бойни, что он устраивал в Галилее, и сказали, что он действовал в противоречии с еврейскими законами, и это было чистой правдой. Он не обращал на них внимания, отбрасывал их, убивая людей без судов и приговоров, распиная и сжигая их; посему он сам был отдан под суд, и в тот вечер, когда трибунал должен был вынести решение – конечно же его ждала неминуемая казнь, – он спросил меня, так ли я смел перед лицом закона, как и на поле битвы, и я сказал: «Да». Так что, когда непреклонный суд бородатых старцев собрался вынести ему смертный приговор, я ворвался в зал суда во главе своих солдат и пригрозил перебить всех евреев, которые посмеют проголосовать против моего командира. Судьи запаниковали, и Ирод вышел на свободу.

Второй раз я поддержал его, когда евреи, все еще надеясь не подпустить его к царскому престолу, отравили слух Антония, который наследовал великому Цезарю в постели Клеопатры, что соседствовала с нами на юге. Я явился к Антонию, правившему нашими землями, и сказал об Ироде самые хорошие слова; частично и в силу моей просьбы Антоний признал Ирода регентом, который правит евреями от его имени, – и таким образом мой розовощекий юный генерал добрался до вершины власти. Должен сказать, он не забыл ту помощь, которую я ему оказал в этих двух испытаниях.

Тимон Мирмекс – так он называл меня, ибо, говоря с глазу на глаз, мы пользовались греческим, и когда он заметил мою любовь к возведению зданий, то стал посылать меня из одного города в другой, но самая большая радость посетила меня, когда по его приглашению я оказался в Кесарии, где, поднявшись на высокую песчаную дюну за башней Стратона, открытую всем ветрам, мы стали планировать создание одного из величайших городов мира.

– Это мой Тимон Мирмекс, – представил он меня своим генералам, – мой трудолюбивый муравей. Именно он ставит все эти здания.

Он никогда не отказывал мне в поддержке. Когда я предупредил его, что та Кесария, которую мы замыслили, потребует всех доходов его царства за десять лет, он подбодрил меня, а позже, когда я подсчитал, что перестройка храма в Иерусалиме в соответствии с нашими планами обойдется в такую же сумму, он побудил меня взяться за работу. И если сегодня вечером мне придется пасть под ударами солдатских мечей, я оставлю по себе Иудею куда более красивую, чем раньше, – и не потому, что я был большим мастером, так как в Антиохии или Иерихоне были строители и получше меня: Иудея стала средоточием такого величия потому, что царь Ирод обладал безошибочным чувством красоты.

Многие – я слышал их слова и в Афинах, и в Риме – высмеивали евреев, обвиняя их в том, что у них нет чувства прекрасного. Они указывали на уродливые еврейские синагоги, сравнивая их с блистательными храмами – как тот, в котором я сейчас нахожусь. Или же обращали внимание на убожество еврейских обрядов, которые не выдерживали никакого сравнения с песнопениями жрецов Юпитера. Или же спрашивали, где еврейские статуи и что представляет собой еврейская архитектура. А также почему у них нет красивых песен, которые звучали в таких портах, как Птолемаида, когда туда приходили греческие суда. Мнение, что евреи незнакомы с понятием красоты, было широко распространено. Но спустя какое-то время евреи обрели царя, который знал, что такое подлинное величие. Моя жена презирала его, как нееврея, и не принимала мои хвалебные слова в его адрес; если я правильно понимал ее, он был полуевреем, но заставлял своих подданных украшать землю, на которой они жили, и я никогда в жизни не встречал более красивых мест.

Я помню, когда мы впервые начали строительство, – это было в Иерихоне – задолго до того, как в мыслях родилась Кесария, и мы смотрели, как рабы возводили стены из огромных гранитных глыб, а Ирод сам взял в руки зубило и показал, как выглядит на деле та идея, о которой он говорил несколько дней назад.

– На каждом камне оставьте нетронутой выступающую центральную часть и обработайте края по длине и ширине… – Он показывал каменщикам, как по его указаниям обрабатывать огромные глыбы, и, когда все было сделано, он заставлял рабов подставлять камни под солнечный свет, и, увидев восхитительную игру света и теней на их грубоватой поверхности, я понял, какими он представлял себе эти стены, и мы возводили их так, как он хотел. И когда они поднялись и на них заиграло солнце, стало понятно, что таких стен еще нигде не было, и обученные нами рабы были разосланы по всему царству, чтобы обрабатывать камни по образцу Ирода.

Сколько их было вырублено за эти годы? Должно быть, около миллиона. Целые армии рабов всю жизнь трудились в каменоломнях, чтобы угловатые глыбы превратились в безукоризненные стены – на каждом камне кладки выступала его необработанная центральная часть, но сглаженными кромками они идеально прилегали друг к другу. Был ли их миллион? Должно быть, куда больше миллиона.

Доводилось ли вам видеть огромнейшие камни стены Иерусалимского храма? Некоторые из них втрое выше человеческого роста и соответственно больше по всем остальным измерениям. Чтобы перемещать их из каменоломни на большие расстояния, требовалось не меньше двухсот человек. Каждая из этих чудовищных глыб точно ложилась на свое место, и края их были зачищены по указаниям ирода.

Он любил меня не только потому, что я был рядом с ним в четырех тяжелейших испытаниях, но и потому, что я был его веселым собутыльником в те годы, когда он познакомился с Мариамной. Она была принцессой из рода Маккавеев, и если бы он смог взять ее в жены, то ее высокая кровь обеспечила бы ему дополнительные права на владычество над всеми евреями, но я-то знал, что он любил ее отнюдь не по династическим соображениям. Она была восхитительным созданием, потрясающе красивой женщиной, умной и искусной в любви. Помню день, когда ее подруга Шеломит приехала вместе с ней в Макор. Мариамна держалась по правую руку юного царя, а Шеломит по левую, и какой же красивой троицей они были. Мы вчетвером не расставались в те дни, смеялись и болтали по-гречески, и как-то ночью, что мы провели в Иерихоне, я спросил Ирода, могу ли я, по его мнению, взять в жены еврейскую девушку, а он сказал, что и сам собирается сделать это. В последние годы возникали вопросы, в самом ли деле Ирод любил эту удивительную еврейскую принцессу, или же он женился на ней, лишь чтобы обеспечить себе право на трон Иудеи, но мы-то с Шеломит знали правду. Мы были вместе с ними в те ранние годы, когда любовь Ирода к Мариамне настолько превосходила мою привязанность к Шеломит, что порой я задавался вопросом, кто из нас нормален. Он безумно любил ее и был в сумасшедшем восторге, когда она подарила ему двоих крепких, здоровых сыновей, Александра и Аристобулоса. Я присутствовал, когда мальчикам давали имена, и видел, какая любовь царит между родителями.

Даже тогда я понимал, почему Ирод так любит свою хрупкую еврейскую принцессу. Когда она путешествовала по царству, то буквально лучилась обаянием, которое привлекало к ней и ее мужу любовь еврейского народа. В те счастливые годы даже Шеломит забыла, что ее царь не принадлежит к евреям и что хитростью захватил этот трон и Мариамна теперь представляет тех, от кого он избавился. В эти прекрасные годы прекратились казни, и солдаты с их короткими мечами больше не обрушивались на евреев ни в Иерусалиме, ни в других местах владений Ирода. Ирод и Мариамна были достойны того, чтобы их счастливую любовь воспевали в балладах, и если наша с Шеломит любовь тоже была достойна подражания, то частично лишь потому, что мы были рядом с Иродом и Мариамной и разделяли их страсть, которой не было равной.

– Какое воспоминание о них ты любишь больше всего? – спросил я жену, когда она присоединилась ко мне за завтраком в этот последний день.

– То утро в Птолемаиде, – без раздумий ответила она. – Побывав в Египте для встречи с Клеопатрой, Ирод вернулся в Птолемаиду. Этот город не входил в его владения, но Кесария еще не была тогда построена, и нам приходилось пользоваться чужими портами. Мы втроем встречали его. Я помню, как он сбегал по деревянным сходням, перепрыгивая через тюки с шерстью, и с какой мальчишеской радостью он встретил свою царицу. Он был полон такой любви, что я многое простила ему за ту честную открытость, которой он лучился в тот день. Как давно это было, Тимон?