Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава 21

На четвертый день мне сообщили, что Павел Иванович вернулся в полк. К тому времени я была готова к встрече. Все же работа следовательского коллектива всегда эффективней, чем труд сыщика-одиночки. Если у Холмса был Ватсон, у Пуаро – Гастингс, то у меня – целая команда.

Потрудились в эти дни мы на славу. Когда возвращались, то отдыхали от криминальных трудов – например, читали в лицах пьесу «Женитьба Фигаро».

Поехала не командой, а в компании Анастасии. Все же замужней даме не совсем прилично одной навещать мужчину.

Полк Пестеля я посещала не в первый раз. И опять отметила, как у него все ладно и в порядке. Самое главное – не материальная часть, тем более люди не по казармам, а по частным домам. Людям хорошо. Видно, что солдаты сыты, не задерганы и не ждут от начальства глупо-непредсказуемых приказов.

Жаль. Придется огорчить хорошего человека. Хотя кто его знает – может, спасу от виселицы.

Павел Иванович был преисполнен любопытства и любезности.

– Очень рад, уважаемая Эмма Марковна. А то уже сам стал бы искать с вами встречи. Чтобы понять, чем обусловлен ваш интерес к моему полку.

– Предлагаю, Павел Иванович, начать разговор с рядового вашего полка – Григория Петрова. Он был рекрутирован из моих людей, и мне важны обстоятельства, при которых он совершил преступление.

– Два преступления, – вздохнул Пестель без всякой наигранности. – Убил хозяина шинка и дезертировал.

– Павел Иванович, – сказала я максимально нейтральным тоном, – позвольте мне познакомить вас с подробностями, касающимися одного из преступлений. Если вы разрешите, слово возьмет мой секретарь – Анастасия Николаевна. Кроме того, для разговора будет желателен подпоручик Александр Макин.

Удивленный Пестель распорядился послать за Макиным. Вошла Анастасия и, пока ждали Макина, рассказывала любопытному декабристу о своей секретарской работе. А я – о том, как управляю торговой империей.

– Так вы Марфа-посадница, – улыбнулся Пестель, и я улыбнулась тоже, благодаря Карамзину русская история нынче в моде. Сама же сказала, что Марфа потому и запомнилась, что занялась политикой. Так-то многие новгородские вдовушки руководили усадьбами, а может, и торговыми домами.

Хотелось спросить: в вашей «Русской правде» что-нибудь о правах женщин говорится? Вот честное слово, без подвоха – не запомнила, как там было. Но решила, что не ко времени. Тем более явился подпоручик.

Перед первой встречей он представлялся мне циником и хитрецом. Увидела же мальчишку, не столько наивного, сколько простого. Сразу же поняла, почему он оказался в тайном обществе. Захотел быть своим в модной тусовке, понял, что в ней есть секретный уровень, устремился туда. Не сообразив, какие требования к соблюдению секретности на этом уровне.

Вот только надо жалеть не мальчишку, а двух других людей в этой истории, третьего жалеть поздно. И мы с позволения Павла Ивановича начали разговор. Сюжет происшествия восстанавливала Анастасия, а я смотрела в лицо подпоручику, заменяя следовательскую лампу злого ночного допроса.

– Странная привычка завелась у вашего денщика, – начала Настя, – ходить за солдатом Григорием Петровым. Прежде в шинках был не замечен, а тут – два вечера подряд, в среду и в четверг, когда известная беда случилась. А видели его там в эти вечера прислужница Ганка, рядовой Алексеев, рядовой Подопригора… еще два имени.

Подпоручик удивленно глянул, даже рот открыл, но промолчал. Настя продолжила рассказ, как Григорий Петров еще одну бутылку заказал, а денщик тихо заругался: совсем разбавлено вино, не уважает тебя шинкарь, не боится, будто не знает, как кличут тебя.

– Пять свидетелей у этой подначки, – заметила Анастасия.

Гришка с тремя друзьями-солдатами допил водку и удалился, поддерживаемый под руки. Едва они ушли, служанка поставила еще одну бутылку. В заведении всегда ошивалась различная голь. Увидев бесхозную горилку, она стала угощаться по праву соседства у стола. Тем более кто-то сказал: «Добрым людям оставили».

– Служанка и трое пьяниц, – заметила Анастасия, показав на блокнот с именами, – запомнили – это был денщик Петр. Петра позвали к столу. Но он ушел в другой конец корчмы и привел трех рядовых. По словам свидетелей, сказал им: «Голодранцы солдатскую водку выпить решили».

Пестель помрачнел. Подпоручик Макин взглянул с тоской, но опять промолчал.

Голодранцев было пятеро, они солдатам не уступили, началась драка, обычное событие для корчмы. Шинкарь и прислуга кинулись в эпицентр. Не разнимать – понимали, что бесполезно, – а спасать посуду.

Корчма и так была в потемках, а к концу драки стало еще темнее – кто-то целенаправленно гасил масляные плошки. Завершилось же все криком: «Господи, шинкаря вбили!» Что было сущей правдой: Соломон Кривой лежал среди осколков посуды. Среди прочего инвентаря в шинке были и весы – закуску взвешивать. Кто-то подхватил фунтовую гирю и ударил несчастного по затылку.

– Так кто это был? – наконец сказал Пестель.

– Сам момент убийства никто не разглядел, – пояснила Анастасия. – Зато все, кого я расспросила, запомнили громкий голос: «Убивец это, кто же еще!» Кричал денщик подпоручика Макина.

– Он не… – запинаясь, начал подпоручик. И замолчал, не зная, что сказать.

– Анастасия, продолжайте, – властным тоном велела я, а Пестель кивнул.

– Пусть никто из участников и свидетелей не имел часов, установить время совершенного злодейства оказалось не трудно, – продолжила моя помощница, глядевшая на Макина так же пристально, как и я. – Ровно в семь часов пополудни в католическом костеле завершается богослужение. Убийство произошло после вечернего звона. Тогда же трое свидетелей видели нетрезвого рядового Григория Петрова, который, по их словам, удалялся от шинка в хату на ночлег. И нет ни одного свидетеля, который был бы готов подтвердить под присягой, что рядовой Петров после колокольного звона вернулся в корчму. В частных разговорах каждый батрак-пьяница говорит, что имя убийцы услышал от «слуги пана офицера».

Пестель повелительно стукнул по столу костяшками пальцев.

– Простите, что прерываю рассказ. Подпоручик Макин, извольте немедленно привести вашего денщика!

Подпоручик встал. Взглянул на полковника, будто не расслышал приказ. Потом вышел, делая каждый шаг с болезненной натугой.

Хлопнула дверь. Павел Иванович взглянул на меня и произнес неожиданно страдальческим тоном:

– Эмма Марковна, так кто же убийца?

– Мы узнаем очень скоро, – ответила я.

В ожидании Павел Иванович расспрашивал меня о расследовании. Я рассказала, как предыдущие дни мои люди общались с обслугой шинка, солдатами, крестьянами, вызнавали подробности, даже получили свидетельство, в какое время вечером звонит колокол костела. Рассказала о том, что моя дочка говорила с ровесниками, а они часто замечают то, что не видно взрослым. А потом мы свели показания в общую хронику и теперь видим тот драматичный вечер так, как будто присутствовали сами.

– В государстве, где уничтожена пытка, открытие преступлений является таким же искусством, как написание книг или музыкальных сюит, – заметила я. – Кстати, когда вернется подпоручик Макин, будьте добры, задайте первый вопрос не денщику, а ему: почему на следующее утро он раздал наряды солдатам, ночевавшим под одной крышей с Григорием Петровым, и разговор с денщиком прошел без свидетелей.

Пестель не успел ответить – раздался нервный стук в дверь. Вошел подпоручик. Он был один.

– Ваше высокоблагородие, мой человек покинул расположение полка, – хрипло сказал Макин.

Глава 22

– В таком случае позвольте госпоже Анастасии завершить рассказ, – попросила я.

Пестель согласился.

– Итак, денщик Петр Большаков посетил рядового Григория Петрова прежде своего начальника. Солдата он разбудил не сразу. Перед этим отрубил голову курице, купленной тем же утром у мещанки Гриценко за тридцать копеек. Куриной кровью он испачкал мундир и сапоги Петрова. Только после этого в хату вошел подпоручик Макин и обвинил солдата в убийстве. Дал выпить воды, угостил водкой, добился бессвязного признания. Арестовал, отправил в город, а по дороге, после подначек и фактически советов денщика, рядовой сбежал. Все было именно так?

Полковнику пришлось повторить вопрос. И только тогда подпоручик Макин выдавил:

– Так точно.

– Добавлю, что денщик на этом не остановился. Он направился к шинку, где с утра толпились выпивохи, рассказал о бегстве солдата и закончил так: «Теперь-то вы поняли, кто повинен в смертоубийстве?» Даже свидетели, хорошо помнившие, что Петров вышел из кабака до начала драки, теперь не решались подтвердить этот факт. Ведь если убийца неизвестен, им мог быть признан кто угодно. Недаром эти же люди пару раз говорили мне: «Вы, панночка, нас так настойчиво выспрашиваете, как прежде слуга пана офицера». И лишь двое осмелились сказать, что человек, ударивший трактирщика гирькой в темноте, был похож на этого слугу.

– Подпоручик Макин, ваш человек покинул полк по вашему приказу⁈ – резко спросил Пестель.

Подпоручик замер. Потом произнес тихо, не глядя на нас:

– Петька сбежал. Я сказал, что жена министра узнала всю правду, он и… А я его не остановил. Он коня взял, чтоб догнать было непросто. Ваше высокоблагородие, Павел Иванович, готов и в отставку, и под суд.

Он сел за стол, опустил лицо в ладони и зарыдал, как ребенок.

Пестель поднялся, вызвал адъютанта, стал распоряжаться о поимке беглеца.

– Сейчас темно, а убийца верхом, – заметила Анастасия.

– Павел Иванович, – вежливо попросила я, – прикажите также принести воды для этого… бедняги. И если вы не возражаете, я выскажу свои соображения на основе всего, что нам удалось узнать за четыре дня. Буду говорить, а вы, Александр, соглашайтесь или возражайте.

Подпоручик на миг оторвал лицо от ладоней, тихо вымолвил «да» и опять спрятал свой покрасневший лик.

– Петр – ваш ровесник, молочный брат. Не просто слуга, а друг с раннего детства. Росли в имении, проказничали… Точнее, проказничал Саша, а Петя уберегал его от неприятностей. Так было до выпуска в полк, так было и после. Пока Александр однажды не убедил друзей-офицеров обсудить на русском общее дело, которое прежде обсуждали на французском. И вверг всех в большую беду – задремавший рядовой Петров, между прочим совершивший в тот день маленький подвиг, услышал слова, категорически не подходящие для посторонних ушей. Особенно солдатских. Я права?

Подпоручик Макин еле заметно кивнул. Пестель взглянул с искренним удивлением, которое и секунды не продолжалось. Понял, о чем речь.

А вот я остановилась. Только сейчас сообразила, что Настя считает нашу экспедицию обычной деловой поездкой с расширенным маршрутом. И ничего про тайные общества не знает.

– И тогда… – продолжила я, подбирая каждое слово – не ошибиться бы, не выдать, – тогда подпоручик Макин в ужасе сказал слуге: «Петруша, спасай, рядовой Петров меня погубит».

Донесся сдавленный стон. Неужто попала в точку и всё так и было сказано?

– И Петруша спас барина-друга в очередной раз. Попросту устранить солдата не представлялось возможным.

Пестель взглянул с удивлением. Да, в те времена еще не понимали таких эвфемизмов.

– Петрова убить казалось нелегко. Гораздо проще обвинить в преступлении, после которого любые показания несчастного будут дискредитированы. И тут свою роль сыграла кличка Гришки, известная в роте. Удобная ситуация подвернулась ближайшим вечером, и денщик взял на душу грех смертоубийства. Кстати, вы знали, что корчмаря убил ваш слуга, а не солдат?

– До… догадывался, – проплакал Макин.

– Ведь у вас была своя роль в этой истории – очистить хату от свидетелей предстоящего разговора. И говорить с человеком, который искренне верит, что не убивал, и в своей искренности прав.

Еще один всхлип и гневная реплика Пестеля.

– Потом настал финальный акт мерзостного спектакля. – Я чуть повысила голос. – Денщик-конвоир опять начал обработку несчастного, перечислял все ужасы, требовал признания. Второй конвоир, прежде угощенный водкой, задремал, денщик изобразил спящего, и замысел удался: арестант сбежал. Кстати, символичная мелочь: подпоручик наказал солдата пятидневным арестом, но уснувший денщик подобной кары избежал. После этого несчастный добрался пешком до моего имения. Его связали и приготовились отправить в губернию, откуда вернули бы в полк для суда. К счастью, благодаря удачному стечению обстоятельств я сама заехала в поместье, поговорила с Григорием, оценила смутность обвинений и направилась в Тульчин. Павел Иванович, приношу извинения вам как командиру полка: я укрывала дезертира, желая убедиться, что убийца не он. Надеюсь, мои доказательства достаточны.

Пестель криво улыбнулся.

– Экое канальство: одно убийство и два беглеца. Так он с вами, Эмма Марковна?

– Да. Последние дни он был не скован, уверенный, что правда восторжествует.

– После о нем, – вздохнул Пестель. – Господин Макин, вам надлежит подписать прошение об отставке. После этого – удалиться в свое поместье. Ваш человек не числится по военному ведомству, поэтому после поимки будет судим гражданским судом.

– Так… так точно, – пробормотал Макин.

– Не задерживаю, – бросил Пестель, и подпоручик удалился. – Что же касается рядового Петрова…

– Павел Иванович, позвольте предложить вам наилучший выход из создавшейся ситуации, – сказала я. – Когда завтра рядовой Петров явится в полковую канцелярию, его должно ждать предписание о командировке в мое поместье за лекарственными средствами для армейского лазарета, которые привезены. После чего следует закрыть командировку и признать объявление в розыск недействительным.

Пестель задумался. Я глядела на него так же пристально, как недавно на подпоручика. Добавила:

– Мне близка судьба рядового Петрова. До армии он был несдержан в поступках, отсюда и известная его кличка. Однако кличка – не характер. За эти дни я смогла подтвердить, что он служил без нареканий и взысканий. Ему было неуютно в сельской общине, а в солдатах – легко и удобно. Его подвергли наивысшей несправедливости: не просто обвинили в убийстве, но подтвердили обвинения сфабрикованными уликами. Он нарушил воинские законы, чтобы не быть наказанным за чужое преступление. Простого выхода из этой ситуации нет. Ради спасения Григория Петрова, хорошего солдата, но, главное, невиновного человека, вам предстоит пойти на небольшой подлог. Иначе его не спасти.

Пестель хотел что-то сказать, но промолчал опять. Я возвысила голос:

– Есть очень красивые слова – «спасение», «благоденствие». Проверка их истинности – применение к судьбе отдельного человека. В вашей власти спасти его и благоденствовать. Если же допустима гибель невиновного, то чего стоят любые права и свободы, любые прожекты, посвященные им. Сейчас вы должны спасти не Россию, а одного человека.

– Будь по-вашему, – наконец сказал Пестель. – Так вы его привезли? Если так, я хотел бы услышать от него с клятвой на Евангелии, что он не причастен к преступлению. Можете потребовать с меня обещание, – добавил с усмешкой, – что он не будет арестован после встречи со мной. Пусть поклянется не убегать до окончания внутреннего следствия.

– Григорий поклянется, – уверенно сказала я. – Анастасия, пожалуйста, приведите рядового Петрова. Скажите ему о слове, данном полковником. И, конечно, что убийца-обвинитель сбежал.

Анастасия удалилась. Раньше чем через час она не вернется. Значит, самое время поговорить на тему, о которой моя секретарша не осведомлена.

* * *

Теперь нам предстояло не скользить, а колесить по подсохшей дороге. На одного пассажира в моем обозе стало меньше, да и на душе полегчало. Судя по всему, история с рядовым Петровым завершилась благополучно – распоряжения о розыске отозваны, обвинения сняты.

Его бывший непосредственный начальник покинул службу. Слугу пока не нашли: отставной подпоручик признался, что отдал беглецу все наличные, а также написал вольную. Я понимала, что, не будучи подтвержденной в присутственном месте, бумага не очень ценна, но все же…

Что касается разговора с Пестелем, он был трудным. Мне пришлось огорчить собеседника – о Южном обществе я узнала вовсе не от рядового Гришки, а в Петербурге. Называла имена собеседников в своей гостиной, убеждала, что знаю о многом.

А потом попыталась объяснить, какой опасной игрой увлечены члены тайных обществ. Что победа маловероятна и ее последствия могут быть опасней неудачи. Что у власти, кроме людей совестливых и бескорыстных, окажутся прохвосты, по сравнению с которыми наивный подпоручик Макин и его двуногий верный пес – просто люди чести.

– И что же мне делать? – Собеседник задал самый резонный и самый непростой вопрос.

Ответила: никаких планов восстания, особенно тех, что могут быть реализованы при аресте руководства (из головы не выходила история несчастного Черниговского полка). Постараться обобщить планы и проекты, создать их смягченные варианты, такие, какие можно презентовать членам Сената и даже великим князьям. Конечно же, почте их не доверять – Пестель улыбнулся. В конце лета приедет мой человек, ему и передать.

Не обошли стороной важную тему – завязку истории с моим Гришкой.

– Рядовой Петров офицерский разговор забудет, – сказала я, – а вам, Павел Иванович, надо осторожнее. Солдат услышал – ладно. Но если ваши тайные беседы подслушает офицер монархических убеждений, да еще с чаянием выслужиться, вот тут возможна большая беда. Вдруг донесет Майборода…

– Вы уверены? – быстро спросил Пестель.

– Почти, – легко ответила я. Но поняла по взгляду собеседника: он запомнит мои слова не только как шутку. Ведь капитан Майборода служит в Вятском полку – был переведен из гвардии за растрату. Когда о таких людях предполагают что-то дурное, в ответ не услышишь: «Этот человек? Да никогда!»

Надо, надо Пестеля избавить от ареста. В этом движении он один из самых вменяемых.

Расстались с чувством взаимного уважения. Вот только в одном Пестель прав: на Петербург он не влияет.

– Маменька, так теперь мы куда едем?

– В Польшу, дочка.

Глава 23

На другом конце земного шара

– Сеньор Мигеле, пахитоску или бокал патеро?

– Пахитоску, патеро, коня и пропуск в Буэнос-Айрес.

На четвертый год жизни в этих краях мой испанский стал почти безупречен. Солдат-охранник, не трезвый и не пьяный, а слегка навеселе, понял и рассмеялся.

– Хорошая шутка, сеньор Мигеле. Как жаль, что такой шутник, как вы, оказался на стороне негодяев-федералистов. С вами было приятно познакомиться и будет грустно расстаться.

Расставание – да, неизбежно. В далекой снежной стране, о которой я почти забыл, охрана грубее. Впрочем, там меня, скорее всего, отправили бы в Сибирь. В этой милой, теплой, уже привычной стране есть аналог бурятских степей – Патагония, а если для мучений ссыльного необходимы снег и лед, то меня можно отправить на остров Эстадос.

Увы, хотя мне и довелось общаться с президентом Аргентины, я не додумался подсказать ему высылать политических оппонентов на остров Эстадос. Поэтому меня просто расстреляют.

Между тем солдат повторил предложение. Я выбрал бокал, на самом деле глиняную кружку, патеро. Бутыль была предусмотрительно опущена в ручей, поэтому местное сладко-терпкое вино успело охладиться. Приятный, уже привычный вкус… жаль, и с этим придется расстаться.

Может, еще попросить отконвоировать меня под навес пастушьей хижины? Солнце уже стало припекать. Если они затянут с казнью, моя белая кожа успеет покраснеть. А вот загар ей не грозит.

Ладно, не убежал от врагов – не буду убегать от солнца. А лучше продолжу воспоминания. Тем более сеньор полковник что-то обсуждает с господами из Буэнос-Айреса и медлит с приказом.

А остановился я на том, как покинул Россию. Потерял недвижимость и статус (какие мелочи на фоне предстоящей потери!). Сохранил жизнь, свободу и не такой уж скромный капитал – золото, что увез с собой, и вклады в иностранных банках.

Самые надежные банки в Лондоне, самая невнимательная к эмигрантам полиция там же. Что же касается климата, мне приходилось подолгу жить в Санкт-Петербурге, так что и привыкать-то не особо.

Дела шли неплохо, я уже начинал прицениваться к захудалому замку-аббатству, желательно с призраком аббата, казненного Генрихом VIII, чтобы приглашать соседей и охотиться на лис. Но связь с брошенной отчизной до конца не прерывал: секретарь Российского посольства получал ежемесячное вспоможение. Чтобы известить меня, не заинтересуется ли посольство моей персоной, не поделится ли интересом с британской стороной?

Увы, однажды так и случилось. Секретарь был столь любезен, что вручил мне копию донесения, поступившего послу. В стране берез и кнута меня разыскивали за неоднократные убийства. Пусть в данный момент официальный Лондон был в контрах с Санкт-Петербургом, то ли по греческим, то ли по испанским революционным делам, но ради такого случая разногласия могли быть и забыты.

Я не стал искушать судьбу – прощайте, туманы и ростбиф. Изучил расписание отходящих судов, нашел страну внизу глобуса. Страна была так молода, что вряд ли сочла нужным установить дипломатические отношения с Россией. К тому же во время наполеоновских войн английские войска неудачно штурмовали Буэнос-Айрес, поэтому, если бы по мою душу из Лондона прислали требование о выдаче, я надеялся, что запрос окажется в волнах Рио де ла Платы.

Поначалу все складывалось удачно. Ветра Буэнос-Айреса были сильными, но теплыми. Все равно я решил удалиться от морского побережья и обосновался в симпатичной провинции Ла-Риоха, купил средних размеров асьенду и стал вхож в непритязательное тамошнее общество. Пропуском в него стала легенда о бегстве из России: я убил на дуэли родственника губернатора, который не признавал права американских колоний Испании на независимость.

Поначалу я просто наслаждался провинциальной жизнью, ярким солнцем и горными ветерками. Золото, оставшееся от покупки асьенды, вложил в разработку серебряного рудника. Конечно же, поначалу все исследовал и выяснил, что серебро тут действительно есть. Местные сеньориты уже выучили слово «душечка», а мои пеоны – «сукин сын!». Но, как всегда в моей жизни, что-то оказалось упущено.

Во-первых, выяснилось, что быть частью высшего общества в Латинской Америке и не заниматься политикой – все равно что в России не есть блины на Масленицу или в Англии не охотиться на лис. Политики делились на федералистов и унитаристов. Унитаристы хотели больших полномочий для Буэнос-Айреса, федералисты – для провинций. Так как я проводил больше времени в Ла-Риохе, чем в Городе Добрых Ветров, то стал федералистом.

Во-вторых, быть политиком – участвовать в гражданских войнах. Ну и в-третьих, главное упущение, я не сообразил, что можно не любить англичан, но нельзя не любить британские деньги. Английская компания приобрела лицензию на добычу серебра в Ла-Риохе, причем приобрела именно в Буэнос-Айресе, и не собиралась делиться доходами с провинцией.

Началась очередная гражданская война, я сражался под знаменем доблестного Хуана Кироги, и мне не повезло – попал в плен. Судьба пленного в этих краях – лотерея. Его могут отпустить, даже если он откажется встать в ряды недавних врагов. Или расстрелять, даже если будет проситься. Смотря что придет в голову генералу-победителю. Тем паче в этих краях каждый генерал – и губернатор, и прокурор, а нередко и временный президент.

Ныне лотерея вышла неудачной. Унитаристы решили дать урок не милосердия, а строгости. Двое офицеров-соратников уже лежат, накрытые дырявыми плащами, возле кривой изгороди. Я оставлен на десерт как экзотическое блюдо.

Однако же экое канальство! Сбежать от российской полиции, переплыть океан и быть расстрелянным дюжиной молодчиков в штопаных мундирах, которые ничего не знают о России, а на океан смотрели только с берега. О пощаде молить не собираюсь, но, может, рассказать легенду, что, если убитого русского не закопали в сугробе, его дух превратится в чупакабру и эта тварь станет специализироваться на людях, начиная свои вампирские подвиги с убийц?

Между тем штопаные мундиры уже выстроены у изгороди добрых десять минут. Нехорошо держать людей на солнцепеке. Пожалуй, сейчас их начальство договорит о своем и пригласит меня на последний бенефис. Никакой повязки – буду смотреть на солнце лишнюю минуту. Не буду кричать «ла либерта» – к этому все привыкли. Или выкрикнуть здравицу в честь русского императора Александра? От удивления кто-то промахнется, но это лишь затянет процесс…

Между тем разговор завершился, и один из сеньоров направился ко мне. Немного странно. Отвести к изгороди меня мог бы и капрал, а перейти под чужое знамя предлагает офицер. Этот же тип скорее напоминал богатого лорда-путешественника.

– Мистер Михал Соколофф? – спросил незнакомец.

Черт! Не ошибся! Похоже, и в могилу сойду с интуицией. Но случится ли это сегодня?

– Вы не ошиблись, – ответил я, вспоминая английский. – Вы представитель компании и хотите получить мой серебряный рудник?

– Мистер Соколофф, ваш рудник, как и все ваше недвижимое имущество, остается в вашей собственности. Вы амнистированы указом главы государства.

– Благодарю, мистер незнакомец, – непринужденно ответил я. – Судя по вашему тону, я сохраню жизнь и имущество…

– А также получите пять тысяч фунтов стерлингов, если выполните непростое и деликатное поручение. Все подробности будут вручены вам на борту корабля, как и сумма на покрытие дорожных издержек, не входящая в сумму вознаграждения.

– Осмелюсь спросить, от кого исходит поручение? – сказал я.

Незнакомец не ответил. Точнее, ответил взглядом. Сначала перевел его на выстроенную расстрельную команду. Потом опять взглянул на меня. На лице появилась печально-презрительная гримаса: вас считали умным человеком.

– Я согласен. Позвольте еще один вопрос, может, менее неуместный: поручение связано со страной, где меня называли Михаилом Соколовым?

Незнакомец просто улыбнулся. А я вспомнил недавнюю невысказанную шутку про смерть в сугробе, обязательную для каждого русского.

И уставился на палящее солнце – напитаться перед отъездом. Впрочем, мне ведь и экватор пересекать.

А тайным крысиным ходом на задворках разума проскользнула предательская мыслишка, кою я гнал все эти годы нещадно: вдруг увижу ее? Женщину-проклятье, которую не смог забыть, как ни старался?