Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 18

Вятский пехотный полк. Полковник – Павел Пестель. Человек, с которым я намеревалась встретиться не позже чем через две недели. Вот и повод – вернуть дезертира.

О том, что нам предстоит встреча с людьми, которых позже назовут декабристами, я рассказала Лизоньке позавчера. Или вчера, так как разговор начался вечером и завершился за полночь. Был он тих, нетороплив и конспирологичен – слышать нас могла лишь Зефирка, но не Анастасия.

Началось с неприятного воспоминания.

– Ты помнишь свою греческую историю прошлой осени? – спросила я. И, не позволив дочке обидеться, продолжила: – Сейчас в России есть люди, которые хотят освободить страну от самодержавия так же, как ты хотела помочь грекам свергнуть власть турецкого султана.

– Но ведь греки уже успели восстать, и я хотела им помочь, а в России никто еще не восстал. – Умная девочка не обиделась, а пояснила, в чем неудача моего сравнения.

– Да, ты права, дочка. Эти люди создали тайные общества, но они готовы восстать, как только поймут, что пришло удобное время.

– А ты знаешь, когда они восстанут? – просто спросила Лиза. Будто задала вопрос: а когда прилетят скворцы?

Ох, моя непростая жизнь. Я-то знаю: через девять месяцев с хвостиком. Но как поделиться с ребенком таким знанием?

– Лиза, давай займемся прогнозированием. Я буду предполагать, а ты – соглашаться или нет.

Дочка кивнула – слово «прогнозирование» она знала, в эту игру мы частенько играли.

И я осторожно начала с едва ли не самой скользкой и опасной темы в разговоре жителей самодержавной страны. С цитаты из еще не написанного романа: что человек смертен – полбеды. Беда, что он иногда внезапно смертен. И уж полная беда, что эта простенькая мудрость относится и к царю.

Правда, мою абстракцию подкрепила недавняя тяжелая болезнь Александра Павловича, о которой в Питере знали даже кухарки и трубочисты.

– Царь внезапно умрет, – сказала я совсем шепотом. – По закону взойти на трон должен его брат Константин. Но он женился на польской дворянке не царских и не королевских кровей, он не может царствовать и, самое главное, не хочет царствовать.

– Но ведь Россия об этом не знает, – ответила Лизонька таким же шепотом.

Я кивнула. И продолжила рассказывать дочери реальную историю, преподнося ее как гипотетическую. Если царь умрет не просто внезапно, а в очередной поездке, он не объявит свое завещание, не убедит присягнуть Николаю.

– И при этом многие офицеры, особенно заслуженные генералы, не любят Николая, потому что он…

– … бывает резок и грубоват, – кивнула Лизонька, несколько раз наблюдавшая третьего сына царя Павла.

– Даже груб, – кивнула я. – Поэтому генералы убедят его присягнуть старшему брату и приведут к присяге гвардейские полки в столице. Присягнет весь Петербург, начиная с Сената. А Константин – далеко, в Варшаве. Он не может возразить и заявить, что не будет царствовать. Но он заставит присягнуть Николаю свои полки, в Польше. А потом резко откажется приехать и формально отречься от престола. Так начнется опасная путаница, пока некоторое время спустя, например через две недели, Николай не решится объявить себя царем.

Лизонька с интересом слушала, а я продолжала свою страшную сказку. О том, как лидеры тайных обществ захотят воспользоваться повторной присягой. Но среди них нет единства. Ведь большинство полковников и генералов, недовольных Николаем, мечтают, чтобы правил его брат. Лишь меньшинство – те, кто вступил в тайные союзы, – готовы отменить самодержавие и учредить в России республику.

– А это было бы хорошо или плохо? – спросила дочка.

Тоже проклятый вопрос. Я, богатая дворянка, кстати княгиня, не раз ругала самодержавие и понимала, как зыбки законы, основанные на воле одного человека. Но среди людей высшего круга, да и прочих кругов моего общения, замечала не так-то много дельных депутатов гипотетического парламента.

– Дочка, давай вспомним всех людей, которых ты знаешь. И наших гостей, и моих партнеров по торговле и промышленности, и крестьян, и слуг. Кто был бы рад жить без царя, а кто – нет?

Лизонька опять наморщила лоб. Задумалась и пришла к выводу, что большинство общих знакомых самодержавие устраивает. Хотя претензий к нынешнему правительству много.

– Так что же случится, маменька, если царь умрет, присягнут старшему брату, а он править не захочет?

…Последние месяцы я не раз уходила в воспоминания. Расслаблялась в ароматной ванне, отгоняла насущные мысли. После чего в голове оживали прочитанные страницы и кадры фильмов о тех печальных событиях.

И я принялась рассказывать дочке, что может случиться, а на самом деле – случилось в реальной истории. Константин официально не отречется, Николай объявит о присяге. Высшие генералы и полковники, как говорили тогда, «густые эполеты» – Милорадович, Бистром, Воинов – вздохнут и присягнут. Только поручики и капитаны постараются взбунтовать свои полки.

Для чего? На следствии почти все будут говорить: выйти на Сенатскую площадь. И не сразу всплывет план захвата Зимнего дворца и арест новоиспеченного императора с семейством. План столь рыхлый, что из-за амбиций участников развалился без попытки к выполнению.

Поэтому мой рассказ-предположение был основан на действительных событиях. Младшие офицеры выведут на Сенатскую площадь свои роты – ни одного полного полка, кроме Гвардейского Экипажа. Вышел не вышел – лотерея. Например, в Московском полку найдется энергичный штабс-капитан (Щепин-Ростовский), который будет рубить саблей всех подряд и выведет свою роту. А в других полках поворчат перед присягой, и всё. Бунтовать будут во имя Константина, а не под лозунгом «долой самодержавие!».

В итоге на площади бунтовщиков окажется недостаточно для любой наступательной операции. И, предположила я, хоть знала наверняка, не найдется командира – тот, кого назначат диктатором, узнает, что солдат вышло слишком мало, и сам не явится к эпицентру событий…

– Маменька, что ты так переживаешь?

– Прости, дочка.

Про себя подумала: будь у меня власть в реальной истории, повесила бы одного заговорщика – князя Трубецкого. Диктатор, начальник? Значит, ответственный за то, что и стреляли в Милорадовича, и оставались в безнадежной позиции. Ждал в особняке неподалеку, молился… Должен был на площадь прийти, принять команду и велеть сдаться, до картечи.

Закончила я рассказ-предположение тем, что без крови не обойдется, как и любой бунт. Значит – казни. Значит, император, и без того с непростым характером, станет мнительным и подозрительным. Примется видеть заговоры всюду, и наша жизнь прежней не будет. Надо что-то делать.

– И что же ты сделаешь, маменька?

Ответить на это труднее всего. Идут в туманном проливе два кораблика. Конечно же, встречным курсом. На одном незрячий штурман, на другом все глазастые, да непонятно, кто у руля. Ты знаешь – столкнутся. Но как изменить курс? Кого об этом просить? И не будет ли от твоего вмешательства еще хуже?

– Поговорю с самым умным и авторитетным заговорщиком – Павлом Пестелем, – сказала я. – Пусть его полк на юге, но сам он влиятелен среди членов Северного общества. Если произойдут события, которых я боюсь больше всего, их активными участниками станут офицеры столичных полков. Но чтобы встретиться с ними, у меня в запасе лето и осень.

Говорила без особого энтузиазма. Помнила, что Пестель в реальной истории, когда настанет трагичный декабрь, ничего не сделает – его заранее арестуют, и безнадежный бунт Черниговского полка разразится без него. Кое-что Павел Иванович все же совершит: на следствии максимально подробно расскажет обо всем и обо всех. За такую откровенность ему будут очень благодарны историки, что же касается простых соучастников…

Но все же из разговора с ним кое-что можно будет понять. Теперь же встреча должна получить новое содержание. Вот уж смех и грех: придется доставить самому революционно-прогрессивному полковнику России дезертира из его подразделения. А не доставить – он все равно будет этапирован по месту службы.

К счастью, доклад управляющего почти весь состоялся в отсутствие Лизоньки. Она отдыхала в гостевых комнатах бывшего барского дома, срочно натопленных для нас. Вообще, имение без помещика – серьезная экономия. Нет дворни, барин не изводит придирками, и если управляющий не вор, не пьяница, то народ не горюет.

Чего я отвлекаюсь? Надо скорей самой допросить бедолагу, пока Лизонька с Зефиркой к нему не пошли.

Глава 19

Идеальная зима незаметно перешла в столь же идеальную раннюю весну. Ночью примораживает. Не сильно, но достаточно, чтобы дневную слякоть прихватило. Поэтому лошадки легко тянут сани по снегу, пусть ему со дня на день и предстоит стать грязью. Небосвод – безупречная синь, солнышко светит и греет.

А на душе тоска. Радоваться бы, что весенняя распутица не успеет вступить в права до приезда в Тульчин. Но чувствую себя малодушным ребенком, которого везут к стоматологу. Зубик болит, но пусть на каждом светофоре – красный свет. Ну, в моем случае – чуть помедленнее, кони.

Хотя, если быть честной, по-настоящему положено горевать пассажиру нового, третьего возка. Тому самому Гришке-Убивцу.

Разговор с ним в поместье вышел грустным и тревожным. Я надеялась, что парень после моего строгого взгляда и ободрительных слов отречется от чепухи и честно скажет: не снес армейских обид, затосковал по родной сторонушке, вот и сбежал. Будем думать, как смягчить неизбежное наказание. Однако рассказ Гришки был складным и выглядел достоверно. И самым главным был вовсе не заговор.

Служил год, без нареканий от начальства, даже с одобрением. Сильный, рослый, статный, строевые команды понимал с полуслова (я незаметно вздохнула – проглядела умницу).

Этой зимой, после Святок, взялся для начальства подвиг совершить. На обледенелой дороге казенная подвода в ручей скатилась, надо было спасать, пока ценный груз не промок. Начальство кликнуло охотников (добровольцев), Гришка прыгнул в ледяную воду и вытолкал воз там, где и двое не справились бы.

– Недалече банька топилась, офицеры намерзлись, ожидаючи, пошли греться и меня взяли. Я распарился, принял от них винное угощение, да вот стужа и жар не к добру обернулись: стал одеваться в закутке, задремал. Они решили, что одни остались, начали о своем. Поначалу по-французски, да наш подпоручик Макин плохо им владеет и то и дело по-нашему выспрашивал. Я запомнил, как Макин ответил поручику Бергу: «Если солдату пять лет службы обещать, он сразу публиканцем станет – никакой царь ему не нужен».

Офицеры ушли, Гришка проспался и вернулся в часть, но разговор запомнился. Встретил подпоручика Макина в благодушном настроении, спросил: «Как солдату публиканцем стать, чтоб пять лет служить?» Подпоручик разозлился и испугался, но потом опомнился и стал уверять солдата, что тому послышалось. Приказал забыть. Дал рубль за спасение казенного имущества.

Гришка, совсем не дурак, понимал, что иногда самую бывалую быль разумно признать небывальщиной. Одна беда: прежде того спросил и фельдфебеля про пять лет службы «публиканцев», и Макин мог подумать, что Гришка болтал после их разговора.

Через пару дней – беда. Гришка сходил в шинок, солдат вином угостил, сам хорошо угостился, крепко поругался с корчмарем, «но, Эмма Марковна, без всякой драки». Плохо помнил, как пришел на ночлег – солдаты по обывателям квартировались. Одно помнил: хоть был нетрезв, и шинель, и сапоги обтер соломой, перед тем как лечь.

Разбудил его подпоручик Макин.

– Как же ты, братец, мог такое совершить? Убил корчмаря. Отпираться? Да ты на шинели своей крови не видишь?

Гришка защищался слабо, мечтая о ковше воды и опохмельной чарке. Получил желаемое за слова «не помню, может, и было, как вы говорите, вашбродие». Был направлен из села в Тульчин со всеми пожитками, с двумя конвоирами, один – денщик Макина, свидетель злосчастного происшествия. Гришка дорогой протрезвел, стал уверять денщика, что ни при чем.

– Как «ни при чем»? – удивился денщик. – Кровушка на шинели. Свидетели есть, как ты корчмаря убить грозился, да и я сам слышал.

Я потребовала уточнить. Гришка нехотя признался: да, было дело. Ну, почти грозился. В шинок к Соломону Кривому солдаты часто ходили, потому как вино там дешевле, коль взял больше штофа. Одна беда – разбавляет. Гришка охмелел, крикнул шинкарю: «Со мной шутки не шути! Даром, что ли, меня Убивцем кличут?» Вообще-то, полезть с угрозой к корчмарю его денщик и подначил, но ведь не он же говорил.

Хотела сказать: «Ну и дурак». Промолчала. И образованные люди не всегда понимают, что нельзя хвастать дурной репутацией.

Гришка продолжил, как денщик Петрушка рисовал ему самые мрачные перспективы – кнут с Сибирью и советовал признаться с первого вопроса дознавателя. Потом денщик задремал, другой конвоир прежде заснул. Гришка подхватил котомку и так изящно выскочил из саней, что схватились и заорали не скоро…

– Домой подался, куда еще? – закончил парень. – Шел да молился: лишь бы Эмма Марковна о моей беде узнала, прежде чем руки скрутят и обратно отправят, на суд да на муки. Господь не до конца прогневался, услышал молитву грешную.

Да, парень, хотела сказать, но не сказала: влип. И во времена позднесоветские, раннеэрэфные, как говорил супруг, очень трудно доказать невиновность обвиненного и сбежавшего дурака. А уж сейчас побег – абсолютное признание.

Вот только за эти годы, постоянно общаясь с торговыми партнерами и подневольными людьми, я стала живым полиграфом. Не помню, когда ошиблась в последний раз. Не убивал Гришка, хоть и убивцем слывет!

– Я как шел лесами да проселками, всё вспоминал. Выхожу из корчмы, еще дверь не затворил, слышу: «Ганка, куда смотришь⁈ Опять голь в кабак набилась? Уж я тебя!» Это Соломон орал на девку-прислужницу. Эммарковна, ну как он орать мог, если я его убил?

И тогда, и в пути я расспрашивала Гришку: что он еще запомнил? Почти ничего, только в голове звенело. Не только от выпитого, но и от колоколов. Село большое, кроме православного, на самом деле униатского, храма, был еще костел – вот там звонили «не по-нашему».

Ничего существеннее не вспомнил. Да и большой смысл в воспоминаниях беглеца из-под ареста? Свои показания мог дать лишь весенним птицам да редким добрым людям, что делились хлебом и пускали переночевать в стогу.

* * *

Гришку я решила отвезти сама. Путешествовал он более-менее комфортно, не считая того, что был прикован наручниками к кольцу в санях. Крепость проверила Настя. Извини, парень, со мной дочка. Словам твоим верю, но в глубины души не заглянуть, и кличка твоя пока что при тебе.

Но что я буду делать в Тульчине? Сразу в расположение Вятского полка, к Павлу Ивановичу Пестелю? Или к более высокому начальству? И главное, с чем?

С этими печальными мыслями добралась до Тульчина. Очень вовремя и удачно – день в день, когда весна окончательно одолела зиму. Значит, хочешь не хочешь, а придется переходить с полозьев на колеса, да желательно чуть подождать – дорога просохнет.

С пунктом остановки, буду честной, повезло. Назвать Тульчин дырой – быть снобом в последней стадии мизантропического раздражения. Сам по себе городок симпатичный, роскошный дворец князя Потоцкого, а главное – здесь штаб 2-й армии. Значит, наличествует приличное общество, на улицах пробки от шампанского, в лавках – кофе и книжные новинки, как в столице. И вообще, пока в городке армейский штаб, он не бедствует, как город при ярмарке. Разве что ярмарка – сезонное событие, а штаб остается, пока не передислоцируют.

Я и прежде понимала, что тогдашняя армия – государство в государстве, с особым вниманием его главы; недаром повседневная одежда царя – военный мундир. Но все же, лишь обосновавшись в Российской империи первой четверти XIX века, осознала, насколько все серьезно. Торговля, промышленность, не говоря уж об образовании и науке, вторичны по сравнению с военным ведомством, тем паче на местах все губернаторы – генералы. «Фельдфебеля в Вольтеры дам» – звучит-то, конечно, смешно. А вот когда решаешь с воякой-администратором вопросы о новых фабриках, пристанях, тем паче частной гимназии… И как помню, при естественном развитии истории в царствование Николая Павловича власти им только прибавится. Хотя хотелось бы сократить. Как и армию, которая кушает три четверти государственного бюджета.

Ладно, глобальными проблемами займусь тоже. Пока надо найти временное пристанище, поставить колеса и помочь человеку. Пусть у него кличка Убивец, но без борьбы под шпицрутены или кнут не отдам.

Сильные герои и сложные отношения, да плюс магия… рекомендую!

/work/390564

Глава 20

В любом значимом городке у меня всегда найдутся знакомцы по торговым делам. Не стал исключением и Тульчин. Уже скоро я выяснила, где можно недорого снять флигель, и все три повозки потащились размокшими улицами.

Жилплощадь оказалась большой, хозяин – сговорчивым и дал нам полную свободу на обустройство, не проявив настырности и любопытства. Комнаты нашлись всем, даже темный чуланчик для бедолаги Гришки. Впрочем, он и сам меньше всего мечтал попасться кому-то на глаза.

Пока Настя занималась хозяйством, мы с Лизой прогулялись до почтовой конторы. И произошло самое радостное событие последних дней: меня ждало письмо от супруга. Он знал мой маршрут, посему послание было отправлено в Тульчин, до востребования.

Лизонька сама вскрыла конверт. Пронеслась взглядом по пяти страничкам плотного текста. Убедилась, что Степа и его несчастное семейство в Питере. И лишь тогда выдохнула. Даже посветлела лицом, впервые за последние полмесяца.

Потом листки взяла я, и мы прямо на улице, не обращая внимания на прохожих, ворон и бродячих собак, принялись читать подробно. Дочка то смеялась, то искренне пугалась, то кричала: «Сашка, молодец!» А я, конечно, хмурилась, еле удерживаясь от ругани.

Да, понимаю. Отцы, оставшиеся с мальчиками, обязаны немного безобразничать. Но отправить сына в логово злодеев! Или не помешать Сашке туда проникнуть, что одно и то же.

– «Пришлось поговорить как отец с сыном», – передразнила я. – Пусть готовится, что я поговорю с ним как супруга с супругом, когда вернусь!

Лизонька пропустила угрозу в папин адрес мимо ушей. Ей хотелось скорей узнать, чем все закончится.

В финале мой гнев немного остыл. Вернувшись в Питер, мой милый распорядился не хуже, чем я, будь на его месте. Лукерью с малыми детками и Степана разместил в нашей Новой Славянке, передав заботам Павловны. Степаша сразу стал учиться – наверстывать потерянное время; Луше нашлась легкая работа, пусть отвлечется от жутких воспоминаний.

Сложней оказалось с отцом несчастного семейства – все же фальшивомонетчик. Михаил Федорович прибег как к доступному административному ресурсу, так и к моим контактам. Получил заключение о безумии, следовательно – невменяемости Дмитрия, но обошелся без казенной медицины. Между Санкт-Петербургом и Валаамом еще действовал санный путь, туда его и отправили на полгода на покаянное лечение. Лукерья одобрила, ведь негодяи не только угрожали Дмитрию, но и иногда поощряли водкой, так что он и в заточении не отказался от пагубной привычки.

Чтение закончилось.

– Ох, Сашурик, – задумчиво сказала Лизонька как человек, меняющий взгляд на мир не без внутренней борьбы, – всегда считала тебя шалопаем. А ты вот как… Нет, я не про финал с собачкой, а как догадался спросить прислугу про колокольный звон. Философ-реалист!

Сперва я подумала, что это подростковый сарказм, но поняла: нет. Слово «сыщик» еще долго будет скорей ругательством, чем комплиментом, так что да, философ-реалист.

– Не забудь сказать это брату, – попросила дочку, – или написать в письме. На укоры ты щедра, так угости его и одобрением.

Сама подумала: как важно приучать мальчиков не обижать девочек-ровесниц. А также смотреть, чтобы девчонки постарше мальчишек не третировали.

Но Лизоньке было не до педагогики.

– Маменька, Сашка помог папеньке злодейство раскрыть. Давай-ка мы тоже попробуем.

Я недоуменно взглянула на дочку. И тут же все поняла. Историю Гришки-Убивца поведала ей по дороге. И пусть Лизонька видела его только с расстояния – я не хотела, чтобы дочь приближалась к возможному убийце, – она поняла противоречивость сюжета из моего пересказа.

– Попробуем, – сказала я, глядя Лизоньке в глаза. – Нам все равно здесь ждать три дня, не меньше. Только одно условие: ты меня слушаешься и без меня – ничего.

– Только одно условие, – тем же тоном ответила дочь. – Я твой помощник. Ты мне нарезаешь задачи, я – выполняю. А не просто наблюдаю за твоей работой.

– От кого набралась, доченька? – спросила я, еле сдерживая смех.

– От твоих деловых бесед с папенькой, – рассмеялась Лизонька. Выкинула раскрытую ладошку, я звонко встретила ее своей дланью – жест, уже привычный в моем училище.

Потом, уважая привычки эпохи, обнялись.

* * *

Я начала с полуофициального визита к военному начальству, тем паче мое появление в Тульчине уже стало известно всем городским випам.

Разговор с военными был непринужден и полезен. Каждый из генералов и полковников обо мне хоть что-нибудь слышал, и, несомненно, многие коротали вечера за картами в свете моих ламп. Картами, разумеется, игральными.

Особые отношения сложились у меня с интендантами. С одной стороны, мой холдинг – поставщик надежный. Все будет в срок: и сухари, и солонина, а главное – качественное. Зато тухлятину или искрошившиеся галеты у меня не купишь за полцены, и вообще, скидка возможна лишь за опт. Так я еще и опасна: если к моим приказчикам подкатили с предложением продать подпорченные припасы, мало того, что не продадут – позже от супруга поступит донесение в военное ведомство, что интендант Штерн или Мясолюбов хотят поставить в полки бракованные товары. И тут я не стеснялась. Лучше прослыть доносчиком, чем знать, что где-то произошли массовые пищевые отравления.

Но среди интендантов именно 2-й армии такие негодяи встречались реже всего.

Узнала новость, скорее приятную, чем огорчительную: полковник Пестель в недолгом отъезде. А у меня не было ни малейшего желания встречаться с ним до окончания нашего импровизированного расследования.

Тогдашняя эпоха мне нравилась отсутствием табличек «Посторонним вход воспрещен». Может, в Англии они уже появились, но в России не замечала. Разве что, когда какой-нибудь неожиданный персонаж появится на объекте, его спросят, чего ему надобно. Причем даму – максимально вежливо.

Посему я даже не спрашивала у командования, можно ли поездить по окрестностям, заглянув среди прочего в расположение Вятского полка. И можно ли общаться с офицерами и низшими чинами.

Что же касается Гришки-Убивца, я еще раз поговорила с парнем, заставила вспомнить весь тот злосчастный вечер с подробностями. Записывала Анастасия, иногда задавала дополнительные вопросы.

Под конец я сказала:

– Нам надобно несколько дней поездить по округе, в том числе к твоему начальству заглянуть. Веришь, что если бы я считала тебя виновным, то давно сдала бы под казенное следствие?

– Верю, Эмма Марковна, – тихо ответил парень. Со дня приезда в Тульчин он напоминал котенка на плече хозяйки, которая идет по пустырю – месту сбора самых хищных бездомных псов. Скорей продерет плащ когтем, чем спрыгнет на землю.

Поэтому Гришку оставляла спокойно, и он не подвел – ни разу не пытался покинуть пристанище. Следственная бригада под моим руководством усердно трудилась и поздними вечерами возвращалась в дом, где под замком оставался главный подозреваемый.

Впрочем, уже скоро он стал не единственным. А потом и не основным. После того, как во время одного из визитов мне удалось побеседовать с подпоручиком Макиным.