Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Глава 27

Директора театра я осыпала экспресс-комплиментами и уверениями, что больше чем на два часа труппу не задержу. Тут же предложила провести в большом зале генеральную репетицию «Фигаровой женитьбы» – да, именно так в то время переводилась комедия Бомарше.

Директор – пожилой господин, явно встречавший и более экстремальные капризы, взглянул на меня как на маньячку, от которой необходимо освободиться как можно скорей ценой исполнения всех ее пожеланий.

– Хорошо, мы сыграем спектакль. Можем начать прямо сейчас – актеры не завтракали.

Я сказала, что завтрак будет предложен в антракте. Не прошло и пяти минут, как в огромном зале началось то, чего не бывало прежде в этом замке: театральное действо.

Актеры играли качественно – от голода, скорее всего. Даже часовые пытались проникнуть в зал, но тут я оказалась непреклонна. Спектакль камерный, лишние зрители не нужны.

Я самовластно объявила антракт после первого действия, и актеры поспешили в соседнюю комнату еще вдохновенней, чем играли. Стол уже был сервирован, а метрдотелем явилась Настя, проследившая, чтобы все сели на свои места и пили только из своих бокалов.

Угощения приехали в замок почти одновременно с театром. Всё разложено, подано – слюнки текут. Спасибо господину Бродскому.

Директор – как я поняла, и режиссер по совместительству – свирепо следил, чтобы никто из актеров не выпил больше бокала вина.

– Больше и не требуется, – улыбнулась я.

Завтрак почти завершился, когда юная актриса, игравшая Керубино, заявила, что ей необходимо вздремнуть на две минуты. Тотчас же к ней присоединилась Сюзанна, а следом – Фигаро.

Директор театра в ужасе оглядел труппу. Но никто больше не спешил в объятья Морфея.

Тогда он кинулся взбадривать спящих легкими дружескими пощечинами.

– Не стоит хлопот, – пояснила я. – Они проснутся через двенадцать часов.

Я зауважала директора еще больше: он умел держать удары судьбы. Замер, потом перевел взгляд на спящих – вдруг все же проснутся? – и наконец спокойно сказал:

– Вот теперь мы погибли.

– Никто не погибнет, – весело возразила я, – если вы будете неукоснительно слушаться меня.

– Приказывайте… удивительная женщина, – произнес директор.

– Репетиция продолжится через четверть часа, – сказала я. – Роли Фигаро, Сюзанны и Керубино исполняем мы. После репетиции едем в Бельведер той же труппой, а спящие, когда проснутся, вернутся в город сами. В случае вашего согласия ваш гонорар за визит утроится. В случае отказа – у меня есть полномочия не выпустить из этого замка никого, и я ими воспользуюсь. Если мы прибудем в Бельведер, то в случае провала спектакля я разрешаю вам рассказать великому князю обо всем, что произошло, и сама все подтвержу.

Директор размышлял не дольше, чем господин Бродский.

– Я согласен. Вы готовы переодеться и загримироваться?

Последовала не совсем приличная сцена – раздевание двух спящих актрис и актера. После этого мы переоблачились и были загримированы.

Мы – это я, Настя и Лиза. С дочкой было проще всего, ей досталась роль Керубино – классическое травести не только той эпохи, но и последующих. А вот насчет остальных двух ролей мы решили не сразу. Даже поспорили, конечно до приезда актеров. Но я настояла, что беру Фигаро, а для Насти остается Сюзанна.

Наизусть тексты мы, конечно, не знали. Но читали пьесу в лицах по дороге, помнили, что происходит в каждом действии.

Суфлер, желчный лысый старец, сидевший за креслом, оказался профи наивысшего уровня. Вот он-то знал наизусть всё. И не просто поддерживал запнувшихся артистов, а транслировал текст пьесы. Оказалось, что, например, Марселина знает свою роль не лучше нас – сама в труппе с позавчерашнего дня.

И еще один успокаивающий фактор. Сегодня вечером в зале будут зрители, для которых русский театр, как и русский язык, котируется ниже французского. Подлинник Бомарше знают все и заметят любое отступление от канона. А русский перевод – «Фигарова женитьба», спасибо, хоть не «Фигова свадебка», тут и претензий нет.

Поэтому мы весело и сердечно прогнали весь спектакль, да так, что даже директор перестал хвататься за сердце. Разве что поглядывал на часы.

Мы накинули плащи, оставили Еремея за старшего и прошли к каретам мимо часовых в той же численности, в какой актеры прибыли в замок.

– До сих пор не верю, – шепнула «Сюзанна», когда мы покатили мимо лип, покрытых юной листвой.

– А я всегда верила маменьке, – весело ответил «Керубино».

– «Не будем брать примера с тех актеров, которые из рук вон скверно играют», – со смехом напомнила я реплику Фигаро из первого действия.

* * *

Лошадки бежали, колеса крутились, весна благоухала, а я ощущала себя героем истории, преодолевшим пропасть в два прыжка. Вернее, завершившим первый и приступившим ко второму.

Вариант падения рассматривался мною едва ли не с той минуты, как мы покинули замок. Ну, не столько падения, сколько веселого триумфа.

Я была готова, если мы провалимся на сцене, провести сеанс саморазоблачения. Взмахнуть пачкой ассигнаций и пообещать пять тысяч рублей тому, кто угадает актера, играющего Фигаро. Может, зашикают, а может – оторопеют. Ведь принято артистам кидать на сцену кошельки, не наоборот.

Но лучше доиграть до конца. До финальных куплетов и занавеса. Нельзя ничего бросать на полпути. В особенности авантюры.

Кстати, дорогой от директора театра я узнала, почему спектакль идет на русском. Просто один из генералов-поляков, чуть не ставший маршалом при Наполеоне, заявил в узком кругу, что скорее Висла потечет из Кракова в обход Варшавы, чем в этом городе дадут спектакль на любом языке, кроме французского или польского. Великий князь об этом узнал и распорядился. Что очень хорошо характеризует Константина Палыча.

* * *

Актеров, как и прочую обслугу, запускали во дворец с черного хода. Гримерка была тесной. К тому же в нее периодически заглядывало наглое офицерство в надежде перемолвиться со знакомой актрисой и в еще большей надежде познакомиться с прелестной дебютанткой.

Я была в мужском наряде, приставать к Керубино считалось не комильфо, хотя я услышала пару игривых версий, что сегодня в роли пажа его ровесница-фрейлина и надо бы познакомиться после спектакля.

Зато на Сюзанну пожелала взглянуть едва ли не половина молодого гвардейского офицерства, допущенного во дворец. И я понимаю почему.

В современной России, впрочем как и в остальном мире, женщина-менеджер – явление уникальное и непривычное. Поэтому, когда я стала регулярно путешествовать с Анастасией-секретаршей, пришлось решать вопрос ее имиджа. И, не сговариваясь, мы пришли к выводу, что надежнее всего подобие странствующей гувернантки или классной дамы. Никаких привлекательных излишеств: строго, скромно, деловито. Скорее облик вдовы или вечной девы, а не замужней дамы. Впрочем, из-за разъездов и своего супруга Настя не видит месяцами.

Сейчас, в свадебном платье Сюзанны, с веточкой флердоранжа в волосах, Анастасия выглядела синим чулком не больше, чем Зефирка – таксой. Изящная, легкая кокетка. Даже я поглядывала с восхищением. А уж как остальные!

Эх, не поторопилась ли я с замужеством, когда подобрала для девочки идеальную партию – молодого, смирного и непьющего механика? Приодеть Настеньку, образовать и вывести на рынок невест более высокого уровня, да хоть дворянский. Впрочем, тогда ей не колесить со мной по империи.

Я отвлеклась от несвоевременных размышлений, поболтала с суфлером. Тайком от начальства дала ему хлебнуть моей лучшей настойки на зауральских травах, презентовала всю фляжку. Попросила, если я дам определенный знак, замолкать.

Времени для разговоров хватало. Спектакль начался с затяжкой – должно быть, ждали князя. Потом из зала потянуло дымом – это гасили свечи. Освещение бы им поменять!

Поднялся занавес. Зрители усердно хлопали, но еще усердней хлопало открываемое шампанское. Такой фуршет в храме культуры, пусть и во дворце, меня не возмутил. А подвиг на озорство.

Ведете себя как в балагане – будет вам балаган! В ожидании проды рекомендую сказку о магической академии, некромантии и жутких тайнах /work/396418

Глава 28

Пустилась балаганить с первого явления, когда Фигаро измеряет аршином площадь супружеской спальни. Тут же перевела полученные данные в английские футы и модную французскую метрическую систему. Сжалилась над директором-режиссером и пошла по классическому тексту с любовной интригой.

Однако шуточки продолжались. Например, в десятом явлении Фигаро начал перечислять Керубино радости военной жизни: «…конец пышкам, пирожным с кремом, конец пряткам и жмуркам. Вместо этого бравые солдаты, загорелые, оборванные: на-пра-во, на-ле-во, марш вперед к славе, да гляди не споткнись дорогой, а то один меткий выстрел…»

Для наглядности я выхватила револьвер и шесть раз подряд пальнула в потолок, причем предупрежденная Лизонька после каждого выстрела восторженно кричала «еще!».

Неужели есть чудаки, которые считают, что револьверы ни на что не годятся? Офицерство приветствовало подготовленный экспромт овациями.

Небось еще не родился – а может, и родился, кто его знает, – Павел Чехов, отец великого печального юмориста. Но чеховский афоризм – если бы вместо пьес давали недоразумения, публика платила бы вдвое больше, – этот афоризм был актуален и тогда. Публика пила шампанское, хлопала и упивалась недоразумениями и вставками в текст.

Особенно я распроказилась в знаменитом монологе Фигаро. Том самом обличительном революционном монологе о том, что одни рождаются с серебряной ложкой во рту, а другим приходится выгрызать счастье по кусочкам, ползти вверх по социальной лестнице, то и дело скатываясь на пролет вниз.

В моем варианте Фигаро не состряпал комедию из гаремной жизни, а написал почти шекспировскую драму о таинственно умершем короле, о наследовавшем ему старшем принце и младшем принце, который поклялся в ночь королевской смерти никогда не царствовать. Бедный суфлер замолк, ожидая, когда я вернусь к тексту Бомарше или нас всех арестуют.

Реакция последовала ожидаемая. Ни хлопанья, ни перешептывания, ни вздохов. Только слышен далекий журчащий ручеек – кто-то опрокинул бутылку с шампанским, и вино льется с яруса на ярус.

И вдруг в тишине раздался одинокий хлопок. Сухой, сдержанный, скупой. Но будто плотину прорвало.

Пока зал аплодировал, суфлер успел меня изругать, а я – извиниться. Мы вернулись к каноническому тексту. Но не надо быть Кассандрой, чтобы чуять: кое-кто из важных зрителей ждет не финала с водевильными куплетами, а ответа на очень интересные вопросы.

* * *

Едва мы раскланялись за опущенным занавесом, директор промчался за нашими спинами, как наскипидаренная овчарка по краю овечьей отары. «Немедленно переоденьтесь и уезжайте», – доносилось его рычание.

Фигушки-фигаровушки вам, не уеду.

Впрочем, и без моих фигушек нашлись люди, желавшие, чтобы я осталась. Едва мы вошли в гримерку, раздалась брань – директора изгоняли из коридора.

– Прошу вас быстрее закончить и следовать за нами, – раздался знакомый голос.

Я обернулась и увидела человека, просившего называть его «сенатор». На этот раз без маски.

– Граф Новосильцев Николай Николаевич, – с усмешкой заметила я, – к чему такая спешка?

– Вам следует поторопиться! – повторил сенатор и императорский представитель при дворе великого князя. – Иначе вас выведут силой.

За спиной сенатора маячили драгуны, готовые войти в гримерку.

Этот дурак так и не понял, кто играл Фигаро? Кстати, я еще в мужском костюме, а в нем карманы, и это важное достоинство.

Достала револьвер, положила на полку.

– Если вы не спали в зале, то должны были понять: эта штука стреляет шесть раз подряд. Ваши угрозы опасней для вас, чем для меня…

Внезапно драгуны за спиной сенатора отпрыгнули от двери. Как сеттеры, когда в комнату хочет войти алабай.

Для офицеров их уровня это и был алабай – генерал от инфантерии, «ваше высокопревосходительство».

– Николай Николаевич, ну что же вы так? – сказал он неожиданно мягко и тихо, как учитель танцев или торговец живописью. – Опять самовольничать? Господин актер, я Дмитрий Курута, доверенное лицо его императорского высочества, а они желают видеть вас немедленно.

Немедленно так немедленно. Сюзанна-Настя кивнула, мол, позаботится о Керубино-Лизе, и я пошла за генералом. Знала о нем немного – он грек, друг Константина с детства и неофициальное второе лицо в Царстве Польском.

* * *

– Маменька, – наябедничала Лизонька, – пока нас не позвали наверх, двое офицеров предложили Сюзанне руку и сердце, а еще двое обменялись вызовами. Настя, ведь все было так?

– Керубино деликатно не упомянул десяток непристойных предложений, – ответила Анастасия.

Мы стояли на балконе отведенных нам апартаментов в Бельведере. Уже за полночь, но спать не хотелось.

С князем вышло неожиданно просто. Я представилась в начале разговора, чем огорошила Константина Палыча. Он-то думал, что придворная партия подослала актера со спецзаданием, а оказалось – на сцене самая загадочная дама империи.

Оттого-то разговор шел легко. Репутация великого князя была… гм… трудной. Но в этот вечер она обернулась самой лучшей стороной.

Естественно, он захотел узнать, как же супруга товарища министра оказалась на сцене и почему допустила такую вольную трактовку классической комедии.

Я рассказала всё. Как меня в предместьях Варшавы захватил эскадрон в черных масках и заточил в замке. Как я решила связаться с доверенным человеком и заказала у него торт, да так, что он сразу догадался, кто заказчик. Как узнала про сегодняшний спектакль и решила разнообразить комедию положений заменой состава актерской труппы.

Рассказала, как моя секретарша аккуратно поместила в бокалы снотворное, причем проследив, чтобы в сосуде Керубино снадобья было поменьше. Заодно охарактеризовала Анастасию как верную помощницу, вспомнила пару других случаев, когда она выручала меня из трудных ситуаций. Великий князь дивился – надо же, девица способна на такие подвиги! Ну а потом перешла к тому, как театр прибыл во дворец и я решила поразвлечься.

Константин Палыч слушал, искренне смеялся. Поглядывал на меня сначала просто лукаво, потом со все большим интересом. В какой-то момент взыграло мужское – великий князь, сам того не замечая, расправил плечи, распушил усы, как приготовившийся к охоте кот, и заблестел глазами.

А я демонстративно не замечала взглядов, в которых проскальзывал флирт. И думала об этом странном человеке со столь разнообразной исторической репутацией.

Детство в тени старшего брата Александра, любимого внука Екатерины. Грубость и вспыльчивость едва ли не с колыбельки, классический комплекс трудного ребенка, подростковый протест. Как и у всех Павловичей, военное дело на первом месте, но гораздо раньше старшего оказался на настоящей войне – Итальянский поход Суворова, сухари, жара и жажда; командование думает не как обеспечить комфорт царскому сыну, а как не проиграть очередное сражение. Нагляделся на трупы, поварился среди интриг, закалил характер. Потому после страшной мартовской ночи, когда отец скончался от «апоплексической табакерки», резко заявил: пусть после этого правит брат, если ему хочется.

Характер – костер: и погреться, и обжечься. Женили без любви на немецкой принцессе, обижал бедную супругу, но все же решил не мучиться всю жизнь и ее не мучить. Добился официального развода – очень непросто по тем временам – и женился уже по любви.

Я говорила, вспоминала все, что связано с этим некрасивым, вспыльчивым, но при этом искренним человеком. И чувствовала, как противны ему любые интриги и хитросплетения, как по душе грубоватые шутки и приключения, а еще – прямота.

И конечно же, простота в общении с прекрасным полом. Как-то очень уж интересно посматривает.

– И все же, зачем вы прибыли в Варшаву и кто подсказал вам импровизацию в монологе? – спросил великий князь. Чуть погрустнев, понимая, что разговор будет о надоевшей политике.

Но взгляд говорил: он ни на секунду не забывает, что перед ним дама. К тому же весьма привлекательная.

– Ваше императорское высочество, позвольте мне говорить столь откровенно, сколь я не решилась бы с вашим братом, – сказала я, в очередной раз не замечая этого взгляда.

Великий князь кивнул. И я сказала, что боюсь опасностей междуцарствия, если такая ситуация возникнет. Что мужчине такая боязнь не к лицу. Но я женщина, у меня дети. И я хочу, чтобы сильные и властные мужчины позаботились о спокойствии страны ради слабых женщин.

– Что я могу сделать? – спросил Константин Палыч.

– Напишите вашему царствующему брату письмо с просьбой огласить принятое вами решение: наследник престола – ваш младший брат Николай Павлович.

– Хорошо, – сказал великий князь. – Будут ли еще просьбы?

– Одна, более простая, – улыбнулась я. – Не сердиться на театральную труппу, ставшую жертвой моей интриги, а также негоцианта Бродберга.

– Надеюсь, в торте, заказанном в его кондитерской для дворца, нет снотворного или иного действенного лекарства? – усмехнулся великий князь. – Ваши просьбы удовлетворю, а также приглашаю попробовать торт за ужином в узком кругу…

– При участии вашей супруги, а также моей дочери, – беспечно улыбнулась я.

Константин Палыч посмотрел на меня взглядом пресыщенного, но заинтересованного хищника. Который не отказался бы от интересной охоты. Если бы зверь побежал навстречу ловцу.

– Вспомните, чем завершилась комедия Бомарше, – продолжила я. – Семейным счастьем. Поэтому семейный ужин в этот вечер будет уместен.

– Пригласите также вашу замечательную компаньонку, – молвил великий князь, незаметно подавив вздох разочарования.

* * *

Поужинали, побеседовали, отведали торт, оказавшийся замечательным. Я узнала, что не ошиблась в своих предположениях. Да, меня пытались похитить по инициативе сенатора Новосильцева – он стал мозгом заговора, а генералы предоставили солдат.

– Неужели они и вправду думают, – удивленно спросила Лизонька после ужина, – что смогут убедить его царствовать?

– Если на человека долго нажимать, то можно своего добиться, – ответила я, подавляя зевок. – Но Константин Палыч – не тот случай.

И от души вдохнула весенний воздух. Своего в этой поездке я добилась.

Глава 29

– Сеньора Мария, эти черные съедобные бусинки – плоды рыб, вылавливаемых в ваших владениях?

Сеньора Мария Петровна Воронцова, княгиня уважаемых лет, со смехом объясняет заморскому незнайке, что в озерах ее поместья водятся караси, лещи, плотва, но кавьяр, черную икру, привозят из Астрахани, города на Волге, там, где река впадает в Каспийское море. И заботливо велит лакею положить еще икры графу Сильве де Сильваресу.

Княгиня смеется деликатно, а я – незаметно. Граф из далекой Аргентины вкушает «черные бусинки» и расспрашивает гостеприимную хозяйку о загадочной стране Россия. Откуда ей знать, что он в этой стране родился, жил, благоденствовал. Покинул девять лет назад, а нынче вернулся. Очень и очень надеется остаться незамеченным.

Почему же моя надежда столь крепка? Девять лет даром не прошли. Виски поседели, в уголках глаз прорезались морщины, а главное, лицо украсила борода. В России ее носят мужики и попы, в Европе – почти никто. Носят ли ее в Аргентине, не знают в Европе, а в России тем более. К тому же на голове – огромная широкополая шляпа, которую я стараюсь снимать как можно реже.

Конечно же, я не просто любопытный аргентинец, которому наскучила его загадочная страна. Я граф Сильва де Сильварес, команданте провинции Ла-Риоха. Сначала думал назваться «командором», но выбрал более загадочное звание, чтобы не перепутали с флотским пушкарем.

Удостоверяющие документы были получены в Буэнос-Айресе, и платил за них не я. Зато пришлось раскошелиться в Лондоне, где я задержался почти на неделю – сшил мундир. Голубое и серебряное шитье, широкие эполеты. Что же касается звезд, то, вглядевшись в зеркало, я назвал себя «министром астрологии». Но в Ла-Риохе так принято, а кто не согласен – пусть поедет и проверит.

Богатство удачно подчеркивает экзотику. Я поселился в самом дорогом отеле, по пути с пристани дал извозчику серебряный рубль, а когда «узнал» об ошибке, не выругался, но рассмеялся. Такие казусы приобретают молниеносную известность.

Тем более, как я догадывался сам, в Санкт-Петербурге, в отличие от Лондона или Парижа, достаточно продемонстрировать богатство, а вот постоянно его подтверждать не обязательно. Например, я пообедал в ресторане только раз, а после – исключительно во дворцах, городских и загородных.

Собственная карета была бы такой же бессмысленной тратой денег, как медвежья шуба для прогулок по Буэнос-Айресу. Извозчики-лихачи, караулившие меня возле отеля, вздыхали и ругались, когда к дверям подъезжал очередной экипаж, присланный отвезти меня на Каменный остров или в Царское Село.

Единственным серьезным расходом могла бы стать игра. Но я считался загадочным иностранцем, которому не обязательно садиться за ломберный столик.

С точки зрения какого-нибудь политического педанта, мне стоило опасаться, ведь я приехал в самодержавную страну из республики, которая недавно свергла власть монарха, пусть и заокеанского, – испанского короля. Но я заранее знал, что опасаться нечего. И не ошибся.

На прямые вопросы, как я участвовал в борьбе южноамериканских владений за независимость, всегда отвечал так:

– Мой статус не позволил остаться в стороне от известных драматичных событий. К тому же мне всегда была симпатична точка зрения северных американцев: тот, кто платит налоги, должен контролировать их расход.

Как я и ожидал, любые собеседники начинали нещадно ругать собственное правительство, расходующее налоги непонятно на что. Мне приходилось смущаться столь неприкрытой оппозиции и торопливо переводить беседу на другие темы: серебряные рудники, кондоров, пум, ягуаров, гаучо, арауканов и прочие экзотические красоты.

Иногда спрашивали: что же привело меня в Россию? У меня была заготовлена легенда, в основе которой остров Эстадос, более всего напоминавший загадочное Эльдорадо. В моем описании Эстадос – едва ли не материк в вечных снегах и льдах. Под ними – золотые россыпи, и молодая республика решила их освоить. Но отважные гаучо и трудолюбивые пеоны не привыкли жить на морозе. Я должен посмотреть, как русские строят и утепляют избы, как путешествуют на санях, и вернуться с этими знаниями на свой край света.

Почему же я приехал в цветущем мае, когда последнюю льдину из Ладожского озера унесло в Финский залив? Потому что думал: в России всегда зима. Некоторые французские беллетристы XVIII века утверждали, что в России даже не созревают фрукты, поэтому-то эта держава стремится завоевать южные страны, чтобы есть яблоки, а не только любоваться чахлыми цветами.

Гостеприимные хозяева опять посмеивались и любезно предлагали мне остаться до осени – не очень-то и долго ждать, когда в Россию вернется зима. Или поехать ей навстречу – в Архангельск.

На самом деле я здесь не ради тулупов и рукавиц. Моя основная задача – наблюдать за негоциантом Эммой Орловой-Шторм. И при необходимости ее нейтрализовать. Как? Решу на месте.

Узнав о своей миссии, я еле сдержал смех: неужели британским внешнеполитическим планам может угрожать русская дворянка, увлеченная коммерцией, пусть и экстравагантной?

Еще по пути из Лондона в Санкт-Петербург я изучил подборку газетных статей и перестал смеяться. Она одна из самых богатых подданных русского императора, а может, и самая богатая. По Неве плывут ее пироскафы, рестораны освещены ее лампами, а на торжественных обедах меня угощают икрой, привезенной из Астрахани в стеклянных банках с ее вензелем! И если икра, доставленная в деревянной бочке, теряет свои качества, то эта вкусна, будто ее засолили неделю назад.

Прекрасная негоциантка крепко держит в руках свое дело, а по чужим рукам, решившим поиграть в ее игрушки, больно бьет патентами. И что ужаснее всего – завоевывает рынки не только внутри своей холодной родины, но и по всему миру!

Имеет связи в самых разных кругах, активно переписывается со многими светилами науки и медицины. Покровительствует самым разным лабораториям, а потом присваивает их открытия, прикрывая их от других желающих теми же патентами. Как чует, чертовка, какое именно безумное изобретение безумного мечтателя даст больше денег, и безошибочно гребет его под себя. Чем вызывает просто-таки ненависть среди других желающих, особенно на острове белых скал.

Вот по ее душу я и ехал. Вдобавок мне повезло. В первые дни я выяснил, что объект моего интереса отсутствовал почти всю весну и вернулся в город лишь в мае, почти одновременно с моим появлением.

Самое простое – навестить Эмму Марковну в ее резиденции вне городской черты. Но что-то меня смущало.

Прошлый раз я фатально недооценил эту женщину. Вот и сейчас, применима ли уверенность, что меня никто не узнает? Не ждет ли меня новое, еще более опасное разочарование? Ее супруг возглавляет полицию империи. Мое декларативное желание познакомиться с русской зимой окажется шуткой-пророчеством – где исследовать зиму, как не в Сибири? Правда, я уже бывал в этом неблагословенном краю. Но возвращаться туда неохота, даже без ножных и ручных кандалов – ее супруг с радостью упечет меня на каторгу. Вдобавок мы глядели глаза в глаза, и я не уверен, что мое инкогнито сохранят борода и шляпа, если наши взгляды скрестятся опять.

Нет, пока что никаких личных встреч! Мне нужны иные пути, чтобы приблизиться к ней. И кажется, этот путь найден.

А то, что мои желания в отношении этой женщины несколько расходятся с планами нанимателей… что ж. Бывает.