Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 44

Все эти годы на досуге я не раз размышляла: правильно ли я распоряжаюсь своим временем? Ведь я совпала со многими интересными людьми. Некоторым потомки воздвигнут монументы, а кое-кто признан гением при жизни.

Например, я не застала в Питере солнце нашей поэзии, его отправили служить и вдохновляться на юг, а оттуда – в Михайловское, в безвыездную ссылку. Вспомнила реальную историю: там ему и быть, пока, уже после Сенатской, Николай Палыч не пригласит его в Москву по окончании коронации.

Тогда и не буду навязываться. Еще услышит бубенцы моей тройки, подумает, что это пожаловал «мой первый друг, мой друг бесценный», а явится незнакомая дама, ради светской беседы и никак не пригодная для строчки в донжуанском списке.

Кто же еще доступен из великих? Байрон, увы, помер в прошлом году. Жив Бетховен, правда, пребывает в недуге, максимально неподходящем для музыканта, – глухоте. Надо бы в этой отрасли медицины продвинуться… боюсь, не успею помочь.

Жив-здоров Россини, недавно был в Питере, не совпали. Я покопалась в памяти, вспомнила, что жить ему еще лет сорок с лишком, так что встретимся. А еще вспомнила, что публика приняла «Вильгельма Телля» не с тем восторгом, что маэстро ожидал, и тот забросил оперы. Что за глупость: бодрячки из этого произведения даже у меня в памяти. Заказать что-нибудь на пушкинский сюжет, чтобы и сам оживился, и Александр Сергеич обрадовался? Но точно не сейчас.

Вполне здрав Гете. По отзывам – старичок весьма бодрый, с ним вполне возможно поболтать о прогрессе и даже не шутить: «Не спрашивайте, кому я продала душу за свои изобретения».

Кстати, насчет изобретений. Кулибина застала, правда старцем за восемьдесят, уже не способным на креатив, разве что оценить чужие инновации. Когда я узнала о его кончине, успела передать деньги на похороны и пристойный памятник. За дополнительное вспоможение приобрела весь архив, все модели и передала супругу. Плюс, благодаря Кулибину, вышла на художника-механика Алексея Гладкого – вполне еще здравого и деятельного. Спонсировала его работы по улучшению прядильных машин. Помогла сделать то, на что отечественные новаторы обычно забивают болт: оформила четыре патента.

Сейчас, в нижегородской ссылке, я могла только размышлять о великих современниках – ехать куда-то далеко пока нет возможности. Не могу и не хочу хоть на три-четыре дня остаться без новостей. Особенно сейчас, под середину сентября. Когда никто в России, кроме меня и Миши, не знает, какой драматичной будет наступившая осень и к какой трагедии она станет прологом.

Но вспомнила, что один знаменитый современник живет не так и далеко. И в хорошем экипаже доберусь до него за пару дней.

Еще год назад я не планировала эту встречу. Но очень уж тяжко на душе стало от встречи с Фотием, экспертом по медицинским инновациям и раздатчиком частных анафем.

Мне сообщили, что инцидент в Аничковом дворце впечатлил модного архимандрита и тот неофициально объявил меня вторым врагом (врагиней или вражкой) истинной веры и государства Российского после поверженного князя Голицына. Выступил с подробной проповедью о лжепророках и тем паче лжепророчицах. Едва царь вернулся в Петербург, Фотий устроил духовный прессинг: отправь ведунью в дальний монастырь! И за пророчества, и за богомерзкое лечение, когда человека погружают в сон неведомым колдовским газом.

Против этого выступили и великие князья, и Милорадович. Александр Палыч нашел компромиссный вариант: нас за предостережение дополнительно не наказывать, но демонстративно проигнорировать и южную поездку совершить.

Да уж, Эммочка, предупредила царя.

Бесполезны оказались и два других предупреждения. Судя по доходившим слухам, Аракчеев принял все меры безопасности, кроме одной – даже не пробовал урезонить любовницу. Что же касается сентябрьской дуэли, я написала письмо одной из сторон, хотя и знала, что оно полетит в корзину нераспечатанным.

Ну а Фотий, не добившись моего ареста по церковной линии, ограничился слухмейкерством. Среди прочего выпустил и такой: кто воспользовался моими врачебными услугами и не покаялся в том, как в смертном грехе, умрет от более тяжкого недуга, чем излеченный. Правда, осознал, что мой недавний пациент – царский брат, поторопился выпустить апгрейдированную версию слуха: если он, архимандрит Фотий, кого-то лично благословил, то этого не случится.

Как я помню, святым этому деятелю не бывать, но неприятно. И поэтому я решила взглянуть на будущего святого – Серафима Саровского в его земной жизни.

Время для визита было самым подходящим. Мне надо в очередной раз посетить Нижний Новгород. Заеду и в Саров, хоть и далеко. Муж сопроводить не смог – в Голубки приехали сотрудники из МВД. И вовсе не для следственных действий. Выяснилось, что за три месяца после отъезда супруга наступил не то чтобы полный коллапс, но застой и засор. Мише подлежало на три-четыре дня в него погрузиться, ну а я прокачусь.

* * *

С собой взяла Лизоньку. Ух как она стремилась в Голубки! Но за эти месяцы разочаровалась в радостях деревенской жизни. Да, накупалась в речке, хотя и ворчала – слишком мелкая. Нагулялась в лес за ягодами и грибами. Но понемножку начинала тосковать по усадьбе на берегу Невы, по огромному городу. Море – ладно. У меня было еще одно, более важное обещание: завести пансион для девочек, в котором, кроме светских манер, их учили бы естественным наукам и даже выдавали дипломы акушерок и фельдшериц – вот кто признает последние? Не то чтобы Лизонька сама хотела в нем учиться, но постоянно спрашивала: когда же я приступлю к этому проекту?

Не могу сказать дочке: может, и никогда. Потому-то так легко и взяла в поездку.

Прежде, когда ездила в Нижний одна, не очень задумывалась о безопасности. Если экипаж один, надежный Еремей никому не уступал кучерское право. Теперь же решила: поеду двумя экипажами.

Когда проверяла револьвер, вспомнила о Насте и печально вздохнула. Недавно Миша тоже его посмотрел, велел спуститься в подвал и разок пальнуть.

Вместо секретарши-компаньонки захватила второй экипаж. Им управлял кучер, отобранный Еремеем, и его сменщик. Еще раз взгрустнулось – приходится заменять качество количеством; пусть будут со мной трое мужчин. Так-то в губернии спокойно, Миша сам навел официальные-неофициальные справки, иначе бы не отпустил. Но уж очень дремучие леса будут по пути в Саров.

* * *

В Нижнем не задержались. Лизонька с грустью поглядела на пароход, кстати мой, уверенно тащивший к Рыбинску баржи с хлебом. Губки дрогнули, промолчала.

– И я тоже хочу вернуться, – сказала я тихо, обнимая дочку.

Отправились дальше, полями-лесами, а потом – почти лесами-лесами. Сентябрь был по-летнему сухим, но все равно иногда застревали среди корней на узкой дорожке. Помощники Еремея, могучие детинушки, почти без ругани высвобождали возки, а я дивилась мудрости будущего советского государства: надо же было в такую медвежью глушь запрятать атомный проект – Арзамас-16.

Ох, Эммочка, может, такого наворотишь – атомная бомба не понадобится. Или изобретут раньше положенного.

Прибыли на место. По пути выяснили, что старец у себя в скиту, принимает редко и с разбором. Причем чем громогласней и пышней к нему пожаловать – в золоченой карете, да с глашатаем, – тем меньше шансов на прием. Для совсем непонятливых на тропинке лежала скромная сухая лесина. И убрать-то легко, но надо ли?

Ладно, как идти к будущему святому, если не per pedes apostolorum – апостольскими стопами. Тем более погода прекраснейшая, лес прогулочный. Оставили экипажи возле условной границы. Еремей был готов пойти на наивысшую для себя жертву – отлучиться от лошадок. Я сказала: со мной и Лизонькой Зефирка, а она, пусть уже немолода, по охранным качествам равна двум мужикам.

И мы отправились к лесной келье. Все-таки я давно не гуляла так по соснякам. Воздух – реанимационный воздушный коктейль. Черника давно отошла, зато брусника налилась до потребительского качества.

Я не удержалась, сошла с тропинки, сорвала горсточку, другую. Лизонька и Зефирка умчались вперед.

Еще три ягодки – и пора догонять.

– Зефирка! Маменька, мама! Сюда!

Голос дочки был такой, что я выронила ягоды и поспешила на крик и собачий лай.

Выскочила с тропки на прогалину. Замерла…

А револьвер-то – в чемодане. А чемодан-то – в экипаже. А Зефирка не спасет – ее саму спасать надо.

Глава 45

Картина была такова. В конце тропинки – скромная избушка-землянка. Посередине тропы замершая Лизонька. А к ней медленно, но уверенно приближался громадный медведь. Медленно, потому что перед ним прыгала Зефирка. Косолапый останавливался, взмахивал лапой, собака отскакивала, зверь двигался дальше.

Еще несколько шагов – и или мишка дойдет до Лизоньки, или собака вцепится в него. Я не сомневалась именно во втором варианте, как и, увы, в последствиях. В одиночку даже кавказской овчарке медведя не одолеть.

Бежать бы им. Но как прикажешь, если одна остолбенела, а другая остервенела?

– Радость моя!

Я так перепугалась, что решила – почудилось. Нет, и вправду эта странная реплика донеслась от избушки. Из нее вышел немного сгорбленный старец и зашагал к нам.

– Радость моя, – повторил он. – Христос воскресе!

– Воистину воскресе, – слегка растерявшись, ответила я. А еще, каюсь, подумала: если святой, так, может, отдаст себя зверю в пищу вместо моей дочки и собаки? Или нет, так буддистам положено?

Но жертва не потребовалась. Медведь остановился, да и Зефирка умерила активность: села, высунув язык, и глядела настороженно.

– Я с Потапычем давно дружу, – пояснил старец, неторопливо приближаясь к нам. – Пострадал я как-то от лихих людей, а его рядом не оказалось. Он с той поры старается поближе держаться и посетителей, которые ко мне идут, проверяет – нет ли умысла лихого. Псица-то у вас верная, не испугалась.

Подошел, положил правую руку на плечо медведю, левой погладил Зефирку. Показалось или нет, но собака взглянула на косолапого, и оба кивнули друг другу.

Сейчас должен спросить: что привело тебя, дщерь моя, ко мне, смиренному молитвеннику? Но не угадала.

– Говорю я частенько посетителям: чего явились? А вам, Эмма Марковна, иначе скажу: чего же раньше не пожаловали?

Я даже не вздрогнула. У любого уважающего себя кандидата в святые должна быть неплохая информационная служба. Впрочем, учитывая мою коммерческую известность, тут и такая служба необязательна. О торговой барыне Эмме Шторм слыхали в Нижнем и соседних губерниях еще с 1816 года.

Но интересно, почему же я должна была явиться раньше? Ладно, скоро выясню.

– Эмма Марковна, – продолжил старец, – пойдемте в келью, побеседуем. Ваша псица с Потапычем двор посторожат. Дочка, ты проворная да глазастая. Возьми из кадушки семечек конопляных, скоро белочка пожалует, покормишь?

Лизонька согласилась. Она в любом случае не собиралась оставлять Зефирку рядом пусть со смирным, но все же медведем.

Ну а мне пришлось оставить. Правда, после повторного уверения, что мишка не обидит. И мы пошли в келью, оказавшуюся весьма опрятной и хорошо освещенной землянкой.

Действительно, почему я прежде не посетила старца Серафима? Видимо, из-за заочного кредита доверия, тянущегося едва ли не из прежней жизни, когда я не раз видела у коллег маленькие иконки со святым Серафимом да приходилось прощаться с дальней родней на Серафимовском кладбище – извините за цинизм, по близости к метро едва ли не самом удобном в Питере. Опасалась увидеть не подвижника, а что-нибудь вроде «полуфанатика-полуплута» – еще одна пушкинская характеристика Фотия.

Нет, вот именно сейчас ни обманом, ни показухой не пахнет, а уж я этот аромат чую издали. Может, свою роль сыграло и происхождение подвижника Серафима. Он из купеческой семьи, а купецкое лукавство ловлю всегда. Человек ощутил призвание свыше, оставил мир, стал молиться в уединении. Широкая колея к его келье не ведет, посетителей нет, да и следов их посещений не видно.

Да и мишку же не обманешь!

– Радость моя, – обратился ко мне старец, когда вошли в келью, – вижу, что гнетет тебя тяжкая ноша. Чтоб тебе говорилось легче, сам скажу: о трех близких бедах ты предупредила. Да вот предотвратить ни одну не сможешь.

Ну, это-то дело известное, и что полюбовницу Аракчеева зарежут, и что царь умрет, а насчет дуэли…

Стоп, кому это известно? Старец-то учебник истории не читал, а Булгакова тем паче.

– Отче, – спокойно сказала я, – кому суждено умереть, тому и суждено. Мне, да и всем нам, важно, чтобы бОльших бед не было.

И пустилась не столько в исповедь, сколько в рассказ о том, что угнетало меня с прошлой зимы, а на самом деле – с еще более давних времен. Все же обидно понимать, что умные и симпатичные люди или погибнут, или пойдут в Сибирь. Кто навсегда, кто с возвратом через три десятилетия.

Говорила и чувствовала: это единственный человек, кроме моего Миши, который не то что знает все, как случится через три месяца, но предощущает.

– Горько, отче, знать, как будет, но ничего не переменить, – сказала я, чуть не всплакнув. Даже обрадовалась, что Лизонька осталась кормить белочку.

– И мне горько, радость моя, – просто сказал старец. – Все в руце Божией, а нам – только молиться… Да ближнего наставлять, если дано наставить, – добавил, чуть усилив голос. – А тебе, радость моя, дано. Даны тебе знания, как никому другому, и возможность дана. Помогаешь ты людям, хлебом, кровом и врачеванием. Верно, и мне свое врачевство принесла?

– Да, отче, – ответила я, готовая услышать, что молитовка и пост – лучшие лекарства.

– Так и подари, особенно если оно для облегчения костных болей предназначено. Мне пригодиться может для важного дела.

Я не успела удивиться, как старец продолжил:

– Оставь мне лекарства, да и поспешай в имение свое. О многом ты могла бы меня спросить, да и я хотел бы тебя выспросить о многом, но времени нет. Сентябрю уже скоро половина, день короче стал, ночь быстрей приходит, нам успеть надо. Тебе – в свое имение поспешать. Молиться буду о твоем пути – коротком. И о другом – длинном пути. Поспешай, радость моя!

Голос старца стал властным, и я даже прониклась тревогой. Тут в келью деликатно постучалась Лизонька с вопросом: чем кормить барсука и кабанчика, заглянувших в гости к святому Серафиму?

* * *

Барсук, кабанчик, хорь и две тетерки были накормлены, причем никто никого не обидел и даже не пытался использовать другого голодающего в качестве пищи. За это время я вручила старцу Серафиму свои снадобья вместе с инструкцией по применению, была благословлена и получила напутствие в дорогу.

– Встретимся еще, радость моя, – сказал на прощание старец. А Зефирка лизнула ему руку.

– Собаку с мишкой усадил, наверное, и вправду святой, – заметила Лизонька, когда мы дошли до экипажей и двинулись в обратный путь.

Я согласилась. Сама же задумалась: почему старец так торопил меня в дорогу, так хотел избавиться от меня? Может, ждет кого с визитом и не желал нашей встречи?

* * *

Забавно вышло: я называла свою поездку последним летним путешествием, и по пути к старцу выходило по словам – прекрасное бабье лето, только по раннему закату поймешь, что не июль.

На обратном пути похолодало, заморосил дождик. К счастью, такой мелкий, что дорогу попортить не мог.

То ли подвижник Серафим меня загипнотизировал, то ли было неудобно перед Мишей, но я спешила. Даже в Нижний не завернула. Скорей домой.

Рассчитывала прибыть вечером и, похоже, не ошиблась в расчете. День на дворе, до Голубков три-четыре версты.

Заставила себя подремать. Знаю, какой ворох писем ждет в усадьбе… после объятий с детьми и супругом.

– Эй, человек!

Я пробудилась мгновенно. Выглянула из-за шторки.

Наш экипаж окружил конный отряд, и его предводитель обращался к Еремею. Все как в Польше четыре месяца назад. Только мундиры на верховых непонятные.

– Чего изволите, ваше благородие? – вежливо поинтересовался Еремей.

– Нам в Голубки надо. Правильно едем?

Глава 46

Ох уж эта дремотная расслабленность. Не успела ни испугаться, ни собраться с мыслями, как услышала:

– Да. Через версту направо свернуть, и еще версты три. Там еще одна развилка. Сразу налево – и будете.

Это голосок подала Лизонька. Еремей если и был готов ответить, то тотчас отказался от намерения – барыня говорит.

Предводитель отряда помолчал чуть-чуть, будто пытаясь понять, как относиться к такому источнику информации.

– Благодарю, – наконец сказал он. Послышался учащенный стук копыт – отряд обтек повозку и устремился путем, указанным Лизонькой. В общем-то, верным… Ну, так в Москву из Питера можно и через Псков ехать. В нашем случае – лишние четыре версты.

Я выглянула, посмотрела на удалявшихся конников. Добротная рысь. Если не встретят прямо сейчас того, кто исправит навигационную ошибку, то окажутся в Голубках часа через три.

– Эмма Марковна, поспешить? – спросил Еремей тоном человека, знающего ответ на заданный вопрос. Я кивнула, кнут хлопнул, и лошадки ускорились. Вторая повозка тоже прибавила ходу.

* * *

В Голубках мы были через час, уже начинало темнеть. Семейные обнимашки длились минут пять. Потом я сказала супругу о том, что новости поездки позже. Сперва надо принять зловещих визитеров. Зловещих потому, что, как мы уже поняли в этом мире, конный отряд – это признак чего-то неофициального. Государственная полиция пользуется тройками.

– Мушка, нам ли бояться? – спокойно сказал муж. – Догадываюсь, но не будем терять время – разгадка скоро сама к нам пожалует. Давай-ка поиграем в правовое государство, а стрелять будем в самом крайнем случае.

– И Зефирка поможет, – сказала Лиза как полноправный участник разговора. – Она медведя не испугалась.

– О мишке и старце потом расскажу, – пояснила я удивленному мужу. – Солнышко, давай-ка ты будешь ответственной за братьев. Персональное поручение тебе и Зефирке: проследить, чтобы Орловы-младшие, и в первую очередь Александр Михалыч, не залезли в трюм корабля или в подвал.

Сашка, тоже присутствовавший, заявил обиженным тоном, что великая плотина на реке Голубке еще не построена и поэтому никаких кораблей нет, а подвалы здесь не таинственны, как в Кремле. Но был отконвоирован сестрой и Зефиркой, вместе с Алешей, в старую детскую. Павловне был поручен дополнительный надзор.

Мы с Мишей тоже распорядились и насчет дальней разведки, и насчет церемониальной группы встречи, а также приданного ей вооруженного резерва. Заодно велели привести гостиную в максимально празднично-пафосный вид. Лишь после этого выдохнули и позволили себе по бокалу вина и закусочному пирожку.

– В конце концов, чем мы хуже Аракчеева с его дворцом-казармой или твоего сумасшедшего князя Козлова-Ростовского? – проворчал муж, зацепляя на блюде второй пирожок.

– Мы лучше – с нами прогресс, добро и любовь! – согласилась я, поцеловав супруга в щеку и отметив, как тотально он выбрит. Конечно, не черт ради кого, а перед приездом своей любимой и верной.

* * *

Мы чуток утомились. Супруг хлопнул пару настоек, а я потребовала по-утреннему крепкого кофе – после дороги всегда в сон тянет. Наконец нам сообщили, что верховые въезжают в Голубки.

Разумеется, их встретили еще у ворот усадьбы, вежливо расспросили и милостиво позволили пожаловать лишь двоим. Поначалу хотели лишь одного пропустить. Так как группа встречающих состояла из пятнадцати самых крепких мужиков с ружьями и рогатинами, пришлось согласиться.

Я смотрела из окна на двух визитеров в мундирах, идущих с некоторой настороженностью между двух шеренг слуг с факелами.

– По гусарскому образцу, без полковой принадлежности, – заметил супруг. – Маскарад-с.

Я усмехнулась и села в кресло, поставленное напротив двери. Рядом в такое же кресло сел Миша.

Как-то мы косплеим Изабеллу Кастильскую и Фердинанда Арагонского – ту самую коронованную парочку, что объединила Испанию и отправила Колумба открывать Америку. Интересно, много ли было в истории таких же семейных монархических пар, чтоб равноправные, на двух соседствующих тронах?

Посторонние размышления пришлось прервать: пожаловали незваные гости.

Швейцар распахнул двери, возгласил:

– Ротмистр особого эскадрона Федор Штерн и его адъютант Николай Луценко!

– Уж очень особый эскадрон – ротмистру адъютант положен, – шепотом заметил Миша.

– Штерн в гостях у Шторм, – улыбнулась я. – Сейчас все узнаем.

Едва визитеры переступили порог, на них были направлены зеркальные лампы с прожекторным эффектом. А вот мы сидели в тени. Приятно наблюдать, как незнакомцы, освещенные от головных уборов до заляпанных сапог, пытаются разглядеть хозяев, щурясь и чертыхаясь.

– Эмма… Да уберите этот чертов блеск! Эмма Орлова-Шторм, – продолжил визитер в гусарском мундире, но в фуражке, – я прибыл к вам по поручению…

В самом начале монолога я толкнула ногой супруга: включай патриархат!

– По какому праву вы обращаетесь к моей супруге в присутствии ее законного супруга? – спросил Миша самым серьезным тоном.

– Сударь, мы имеем поручение непосредственно к ней! – заносчиво сказал «гусар».

– Молодой человек, извольте обратиться как положено! Вы столь слепы, что не видите перед собой чиновника второго класса⁈

По моей команде лампы были сфокусированы на нас, вернее на Мише. Отставка с поста помощника министра не означала лишения чина, поэтому он был в служебном мундире – надел впервые с июня.

– Простите, ваше высокоблагородие, – сказала «фуражка», слегка притушив апломб, – мы действуем по поручению его сиятельства графа Андрея Аракчеева. Нам предписано….

После этих слов решимость гостя угасла окончательно. Я уловила почему. Человечек-то наглый, но недалекий. Явно рассчитывал встретить напуганную барыню, которая при виде такого отряда, да еще услышав имя всесильного временщика, падет в обморок. А тут все не в его пользу. И приходится выкручиваться.

– Так что же вам предписано? – спросила я с доброй улыбкой.

– При… Пригласить вас к его сиятельству, – неуверенно закончил ротмистр Штерн.

– Как скажет мой супруг, – смиренно ответила я.

– Скажу, что в наши планы не входит посещение его сиятельства, – резко отчеканил Миша. – Да, кстати, господин Штерн. Вы были отчислены из Гродненского гусарского полка после не очень красивой истории, связанной с полковой казной. Дело еще не закрыто. У вас уже новый чин в Поселенческих войсках?

Ротмистр что-то промямлил. Слово взял его спутник-адъютант, до того стоявший в стороне. Его грубое лицо покрывали шрамы от сабельных ударов, а вот тон оказался вежлив.

– Ваше высокопревосходительство, уважаемый Михаил Федорович. Уважаемая Эмма Марковна. У нашего графа большое горе случилось: убит человек, близкий его сердцу. Всем известно ваше предречение – она до Покрова не доживет. Вышло по вашему слову. Его сиятельство желают узнать, откуда это стало вам известно.

«Зачем же было жечь лицо горничной щипцами для завивки? Конечно, при этих условиях зарежут».

Я приготовилась процитировать Булгакова. Подумала: может, гуглануть на точность? Сообразила, что сейчас нет ни гугла, ни Булгакова.

– Его сиятельство, – повысил голос супруг, – не уполномочен проводить следственные действия и не имеет права принуждать к общению даже частных лиц. Ее высокопревосходительство Эмма Марковна Орлова-Шторм не намерена покидать пределы своего имения и совершать визиты.

Последние слова были особо громогласны и резки. Миша даже рубанул воздух рукой – всё!

Между прочим, мог бы добавить, что мы в ссылке и нам предписано не покидать имение. Но надо ли напоминать о недавнем понижении нашего статуса?

Несколько секунд длилась такая тишина, что я, впервые за последние месяцы, поняла, что часы нуждаются минимум в смазке, если не в ремонте.

Потом натужное тиканье заглушил несмелый голос адъютанта Луценко:

– Ваши высокопревосходительства, войдите в наше положение. Нам предписано без Эммы Марковны не возвращаться.

– Да! – подал голос осмелевший ротмистр. – Велено вас в Грузино доставить!

Ну, велено так велено. Можете без меня не возвращаться – просто не возвращаться. Поить и кормить буду влежку, а рядовым чинам найду работенку. Если, конечно, господа-аракчеевцы на такой вариант согласятся.

Между нашими креслами – журнальный столик, под газетой револьвер. Пусть этим мужским инструментом пользуется Миша. За дверями – вооруженные мужики.

Блин, как не хочется!

Между тем донесся звон колокольчика.

– Вот и официоз пожаловал, – заметила я, а супруг кивнул.