Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава 30

В Санкт-Петербург мы вернулись в самое подходящее время – в конце мая. В тот сезон, когда Петр Алексеич сошел на прибрежный песочек из шлюпки, оглядел белесое небо за час до полуночи, убил пару комаров табачным выдохом. И изрек: «Парадиз. Столицу строим».

Лизоньку финскими волнами не удивишь. На обратном пути я решила порадовать дочку. Мы пересекли прусскую границу – золотое время, когда шенгенскую визу заменяла регистрационная запись в таможенном журнале, побывали в Данциге, и я показала ей настоящее море, в эти дни бурное, с ревущей волной.

Поглядев на суденышки, боровшиеся со стихией у входа в бухту, дочка заметила:

– Теперь, маменька, я поняла, почему ты строишь пароходы с винтами, а не колесами – чтобы они могли из реки в море выйти…

– … и кто-то мог доплыть до Греции, – закончила я. Притянула дочку, обняла и слегка щелкнула по носу, загоревшему на весеннем солнышке.

Потом направились домой. Благодаря любезности Константина Павловича, мой промежуточный отчет путешественницы был отправлен в столицу фельдъегерской почтой, поэтому супруг знал о моих дорожных приключениях.

Наша долгожданная встреча прошла как всегда. Я приехала днем в Новую Славянку. Супруг вернулся вечером из своего министерства. И узнал, что «Эмма Марковна вас ждут-с».

Горькое на десерт не оставляют. Я приветствовала мужа и сказала:

– Дорогой, если еще раз наш ребенок станет орудием расследования…

Через секунду поняла, что дверь была закрыта, но не заперта. В гостиную ворвалось «орудие расследования», уже успевшее наобниматься с Лизонькой. Сашка кинулся ко мне с криками, что во всем виноват он сам и что спокойно почивал в злодейском плену, так как знал: папенька в обиду не даст. Лизонька ему вторила, и от этих громких обнимашек пробудился и примчался даже Леша, недавно нацелованный и уложенный мною.

Что делать? Обняться впятером и хором простить друг друга.

Сашка рассказал некоторые подробности той самой операции, постоянно подчеркивая, какие молодцы он и папа. Ну да, полная удача: все пленники освобождены, злодеи повержены, окованы и доставлены в Питер, а преступные станки и мешки с ассигнациями – вещдоки – пылятся в МВД, чтобы быть уничтоженными после приговора, утвержденного Сенатом.

Потом сыновей отправили спать. Дочке позволили полчаса ощущать себя взрослой. Но мягкое кресло после сиденья в экипаже сделало свое дело, Лизонька задремала и была сопровождена в свою комнату мною и Зефиркой.

Уф! Можно спокойно выпить вина вдвоем и подвести некоторые итоги. Хорошо, что все хорошо: встретилась с кем хотела, результативно поговорила. Плохо, что половина года прошла.

Кстати, об итогах и последствиях. Супругу уже пришло уведомление, что Петр Большаков, человек подпоручика Макина, обвиняемый в убийстве, утонул в реке Прут, пытаясь пересечь границу. Найденные при нем деньги – двести рублей ассигнациями – отосланы хозяину.

– Честный был слуга, – вздохнула я, – ничего не потратил.

Прибыло известие и из Орловской губернии. Князь Бабанов-Ростовский пришел в полное помутнение. Требовал восстановить права над поместьем, писал, что стал жертвой франкмасонов. И даже что его опоили змеиным ядом, он начал чешуеть, посему требует обратить его обратно в человека указом правительствующего Сената.

Супруг отправил это требование в Сенат с пояснительной запиской от орловского губернатора и дополнениями от МВД. И проектом постановления о взятии имения в опеку, передаче прав наследнику и домашнем лечении скорбного князя.

– Плодотворненько съездила, – зевнула я. – Твой доклад – завтра.

– Обязательно, – согласился Миша. – Как и ворох писем от твоих любимых ученых-изобретателей. Новостей там полна корзинка. Что радует – стоматолог наш явно совершил прорыв, ибо уже две недели приходит от него в день по депеше. И главное, согласен приехать в столицу. Есть шанс, что без зубов на старости лет мы не останемся.

Я только устало улыбнулась, хмыкнула и направилась к супружескому ложу. Конечно же, застеленному наисвежайшим бельем с тонкими и легкими ароматами. Как всегда, постарался, проследил за прислугой. Все же хорошо дома!

* * *

Следующим днем, точнее вечером, отчитывался муж. Не столько о своей министерской работе – в этом утонуть, сколько о наших проектах.

Я начала с лаборатории.

– Надеюсь, ты автомат не усовершенствовал? – спросила я то ли ехидно, то ли с печалью – вспомнила разговоры в Туле о нежелательности изобретения даже полуавтоматической винтовки.

– Нет, милая! На этот раз история по твоей части, – ответил Миша. И, не обращая внимания на мои обвинения в мужском шовинизме, поспешил в мастерскую.

«История по моей части» оказалась швейной машинкой. Неуклюжей, конечно же работающей без кожуха, выдающей кривую строчку. Нить то и дело рвалась. Но все же она стрекотала и сшивала.

Эксплуатация несовершенного аппарата напомнила мне культовый советский фильм о том, как чапаевский ординарец Петька обучал Анку стрелять из пулемета. Швеи – две горничные, они же сращивали порванные нити, а на случай, если требовалось вмешательство в конструкцию, дежурили двое старших учеников.

Я полюбовалась издали юными мордочками, склонившимися над механизмами.

– Ты организовал эти парочки? У Сережи и Анечки отношения, похоже, пока что деловые, а вот насчет Илюши и Дарьюшки… Выдай парню в качестве премии три-четыре кондома, чтобы нам не пришлось раскошелиться на приданое. Впрочем, если захотят под венец, то будущую жизнь обеспечим. Россию сразу целиком не спасти, но облагодетельствовать одну пару можно.

– Я-то больше думал, какой привод надежней – ножной или ручной, – рассмеялся супруг. – Грубый вариант – строчить парусину, мешки сшивать – уже годен в работу. Если не будут отвлекать министерские дела, к осени доведем галантерейную модель. Попутно оптимизируем детали и готовим к запуску в производство.

Мы принялись обсуждать новинку. Штука, безусловно, полезная, а вот насколько окажется востребованной? По крайней мере, в России. В Англии, в германских государствах, где женщины ищут работу так же интенсивно, как мужчины, они пригодятся. Так там такие машинки уже изобретают. В России эта штука будет полезна в домашнем хозяйстве, купчихам и попадьям.

А вот для массового женского трудоустройства она пока не нужна. Нет на рынке избыточных женских рук, и появятся они не раньше отмены крепостного права, когда барыни перестанут кормить горничных и приживалок. Вот тогда механическая стрекотунья станет альтернативой панели.

Кстати, у супруга полный доступ к полицейской статистике. Согласно ей, треть контингента столичных борделей – уроженки остзейских губерний, проще говоря эстонки и латышки. Причиной сему не особая любвеобильность тамошних жительниц, а недавняя отмена крепостного права. Крестьяне получили личную свободу, но земля осталась у прежних владельцев. Кто-то брал участки в аренду, кто-то шел в батраки. Появилась свободная трудовая сила, в первую очередь женская. И нашла печальное применение.

На землях бывшего Ливонского ордена, где крестьянство укрощено рыцарской сталью, такое проканало. Если же в России мужиков освободить без земли, то они восстанут. И так, между прочим, бунтовали после отмены крепостного права, когда поняли: земли дадут меньше, чем надеялись. Так что этот узел одним взмахом не разрубить. Тут не только «волки сыты, овцы целы», тут надо смотреть, чтобы хлеботорговля не рухнула.

Мы об этом еще разок поговорили, я посоветовала Мише довести машину до модели, удобной в производстве, после чего запатентую. И обратилась к собственной хлебной торговле и прочим отраслям торговой империи.

Вернулась я, между прочим, вовремя. Не то чтобы без меня дела остановились. Но за три месяца путешествий, когда коммерческая переписка могла вестись только в прерывистом режиме, накопились проблемы, нуждавшиеся в ручной доводке. Что-то утвердить, что-то отменить, принять кадровые решения.

А так шло все ровно и гладко. Весна и лето – период, когда цены на зерно ползут вверх равномерно и последовательно. Давний вулканический скачок уже в прошлом, зато в настоящем – европейская индустриализация, все меньше сеятелей, все больше едоков. Главное – поставлять качественный товар, чтобы в Гамбурге или Антверпене не пришлось бы перебирать нашу пшеничку, выгребать сор и жучков. Запечатанные кули с моим вензелем уже не проверяют. Так что и в этом году выйду в плюс, даже если не запущу швейные машинки в производство.

* * *

К вечеру в Новую Славянку заглянул Миша Новиков, один из лучших учеников, командированных в начале зимы в поддержку к Карамзину. Парень с фотографической памятью – аптечные рецепты бы ему читать. Запоминает любую надпись, воспроизводит, да еще расставляет любые варианты толкований в приоритетном порядке.

По его рассказам, Николай Михайлович дотянул до теплой весны на моих советах и лекарствах, не снижая работоспособности. Ускорил работу над томом о преодолении Смуты и необходимости гражданственности. Через месяц предпечатная подготовка.

Тут еще письмо с Валаама, прослезившее Лушу и обрадовавшее Степу. Их непутевый отец заслужил лучший отзыв настоятеля: молится, учит послушников чистописанию, о водке и других хмельных напитках не думает, даже найти не пытается. К осени, когда подготовит хороших переписчиков, можно признать исцеленным.

Кстати, об островах. Я вспомнила античного тирана Поликрата, которому так везло, что он кинул в море перстень – надо же хоть что-то потерять. На ужин подали рыбу, и в ней перстень вернулся к хозяину.

Поэтому вечером попросила Мишу рассказать хоть о каких-нибудь плохих новостях – неужели нет?

– Вообще-то есть, – сказал слегка нахмуренный супруг. – Не те, которые надо безотлагательно передавать. Но…

Не договорил. Раздался стук в дверь.

– Маменька, папенька, можно к вам? Лизонька, пусти, сам знаю, что поздно. Все равно хочу маменьку спросить перед сном!

Вошел Сашка.

– Маменька, папенька, простите, пожалуйста! Вы днем были заняты, а мне поговорить надо.

Это мне надо у него просить прощения. Ладно Миша, полдня в отъезде. А я – полчаса на ребенка не нашла!

– Спрашивай, милый.

– Маменька, а как надо сделать, чтобы Сашенькин папенька не вел себя как его папенька?

Глава 31

Несколько секунд я растерянно глядела на Мишу. Какие нежелательные деяния совершал отец моего супруга? Человек, несомненно, достойный, но незнакомый ни мне, ни Мише.

Потом догадалась, что речь про Сашеньку, еще не знающего, что он будущий царь Александр II. Про его папеньку, Николая Палыча, и дедушку, императора Павла.

Я уже узнала, что мой Сашка и Сашенька-царевич по-прежнему общаются и дружат. Иногда моего ребенка привозят во дворец, даже оставляют с ночевкой. Шурка рассказывает наследнику престола (других отпрысков дома Романовых мужского пола в настоящее время нет) о своих приключениях, показывает технические новинки, обучает малолетнюю свиту спортивным играм. Стал для будущего императора, Александра II, чем-то вроде компьютерной приставки для школьника из забытого мной мира – предмета, пользование которым родители дозируют.

Но что же такого грозного натворил его папенька? Почему его сравнили с курносым царем Павлом?

– Это финляндская история, – вздохнул муж.

Я сразу поняла, что речь не о Великом княжестве Финляндском – там сейчас как раз тишь, благодать и процветание, но о лейб-гвардии в Финляндском полку.

А еще поняла – разговор не при ребенке.

Поцеловала Сашку, отвела спать, пообещав по дороге сделать все, чтобы никто никого не обижал. Вернулась, муж приступил к рассказу.

Летние маневры, жара, Николай Палыч не в духе, зубной болью маялся. Полк устал, царевич все равно велел ротам идти беглым шагом. А под конец выдал: «Все, кто в финляндском мундире, все свиньи! Слышите, все свиньи!» И – шпор коню. Офицерство возмутилось, заявило, что после такого оставаться в полку не может, но так как массовая отставка законом запрещена, то от каждого чина будут метать жребий и поочередно выходить из службы, пока все не уйдут.

Назревал скандал из тех, что нельзя ни не заметить, ни скрыть. Генералитет пытался убеждать, говорил, что сам император иногда надевает финляндский мундир – не мог же Николай Палыч признать свиньей своего царствующего брата. На другой день его высочество заглянул в полк, слегка извинился.

– Вроде инцидент исчерпан, – заметил муж. – Вот только я не раз слышал от офицеров – мол, хорошо, что не Николай наследник престола. А те, кто осведомлен, вроде нашего друга Бенкендорфа, те улыбались.

Блин! Еще одна проблема. Константин Павлович обещал мне, что напишет брату с просьбой издать Манифест о престолонаследии. Возможно, написал. Но решающая роль в этом деле – у самого старшего сына Павла, носящего императорскую корону и не знающего, что носить ее – до ноября. Манифест может издать только он.

Что не снимает насущной проблемы. Николай Палыч грубоват. И этот фактор толкнет многих поручиков и капитанов не просто к сочувствию тайным обществам, а к активности в декабре.

И нет надежды, что Александр Палыч урезонит младшего братика. Государь весной сам укатил в Польшу, как только в дороге не встретились.

– Встречусь с будущим царем, попробую ему очень-очень осторожно покапать на мозги, – предложила я. – Ну, а как с Сашкой… Пусть поговорит с тезкой, чтобы тот был с отцом сдержан: без слез, без капризов. Чтобы усовестить – ребенок себя ведет взрослее.

Сама понимала: это почти ни о чем. Такие поучения Николай Палыч слышал и от своей маменьки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Заболит голова или зуб – и все мудрые словеса забудутся.

Кстати… Когда я впервые познакомилась с Николаем Павловичем, то стала ворошить прежнюю память не только насчет характера, но и насчет здоровья. Вроде бы богатырское: любил щи да кашу, спал на солдатской койке, накрывшись шинелью, умывался, чистил зубы, посему к дантистам не обращался. Ни при Советской власти, ни после это не акцентировалось – Николай Палыч никогда не считался царем-примером. Вот если бы со щеткой дружил Пушкин или Ломоносов…

Но может, нет противоречия? Еще Роберт Бернс подметил: зубная боль – предмет для шутки. Не царский это недуг, не тот, которым делятся с придворными, особенно гораздыми на мемуары. Тут проще потерпеть, разве что ломая мебель и чужие судьбы, а потом тихонько сказать хирургу: «Вырви сам или приведи мастера».

С чего о царской боли задумалась? Своих забот нет?

– Еще какие проблемы? – невесело спросила я.

– Так, мелочь, – заметил муж. Но таким тоном, что стало понятно: речь идет о занозе, которая неощутима на фоне других проблем. Но побаливает. И не вынимается.

– Твои прогрессы – от нечистого, – продолжил Миша. – Как помнишь, слухи эти пошли после наводнения. И продолжаются. Мол, не может быть такого, чтобы корабль плыл, а ни весел, ни парусов, ни даже парового колеса не видно. Чтобы икру из Астрахани доставить в столицу и ни одна икринка не испортилась, без колдовства не обойтись. И сладости приворожительные выпускаешь. И даже не намекают, а прямо говорят в проповедях, что благодаря своим прельстительным изделиям княгиня Шторм и ее домочадцы получили доступ к царскому семейству.

– Источник кликушества? – спросила я, хотя и сама знала ответ.

– Самый модный исповедник и проповедник архимандрит Фотий. Да-да, тот самый из эпиграмм.

Одна из моих забавных проблем этого мира – характеристики многих современников я запомнила со школы, и даже не из параграфов учебников, а по эпиграммам.

Благочестивая жена

Душою Богу предана,

А грешной плотию

Архимандриту Фотию.

По совокупности таких стишков, написанных или приписанных, Александр Сергеевич сослан в свое поместье. Что же касается отношений с графиней Анной Орловой-Чесменской, то супругу моему была доступна служебная информация, и она неопровержимо свидетельствовала: «грешная плотия» графини вне подозрений. Нет никаких данных о любых интимностях в отношениях восторженной девицы и пылкого проповедника.

Так-то сам Фотий – явление интересное. Это история даже не скоростного карьерного лифта, а карьерной ракеты. Сын провинциального дьячка, талантливый и болезненный, рано постригся в монахи. Обрел духовную дочь – ту самую Анну Орлову-Чесменскую, самую богатую незамужнюю даму России. Благодаря ее финансовым ресурсам обустроил пару заброшенных монастырей. Стал известным в столице, принялся бороться с мистицизмом, а также запретил перевод Библии на русский язык, в чем преуспел. Предал частной, незаконной анафеме министра Голицына, между прочим царского фаворита. И император снял министра-либерала со всех постов, кроме директора почты.

А на меня-то чего взъелся модный духовник? Прошлой весной обратился ко мне с просьбой о финансовой помощи. Я велела передать: участвую только в церковных проектах социальной направленности. Например, на Валааме бесплатно кормят крестьян-паломников – вот этому монастырю я помогаю. Иначе – извините.

– Сейчас он в очень большой силе, – констатировал муж. – Дружит с Аракчеевым, постоянно видится с царем. Постоянно подает ему записки: «Непременно и немедленно нужно ныне выслать из столицы, некоторых навсегда…» Царь, к счастью, решения о милостях и репрессиях всегда принимает сам, без давления. Но неприятно-с.

– Неприятно, – согласилась я. Вспомнила, кстати, что при новом царе, Николае, Фотия, как и Аракчеева, мягко отстранят от влияния и удалят в монастырь. Стоит ли обращать внимание на этого духовного временщика? Или послать ему набор простеньких шоколадок? Или демонстративно освятить всю мою продукцию?

Насчет шоколадок – хорошая идея. Пошлю ему набор премиум-класса. Если примет, пойму цену утверждениям о прельстительных сладостях.

– Еще чего веселого?

– Так, почти ничего. Разве что в столице объявился человек, который приехал с намерением убить царя.

Глава 32

– Но не убьет. Даже не попытается, – сказала я, сообразив, о каком историческом персонаже идет речь.

– Не убьет, – кивнул муж. – Но станет катализатором мятежа. Неуверенные заговорщики подумают: вождь явился. Хотя на самом деле – сам себе актер и режиссер в одном лице. Высокий, храбрый, громогласный, да еще романтично раненный.

С этим не поспоришь. Александр Якубович – человек широкой души и разнообразных деяний. Например, он внес вклад в посмертную судьбу Грибоедова: при жизни на дуэли угодил тому пулей в мизинец. Благодаря чему автора комедии-афоризма смогли идентифицировать в Тегеране после уничтожения посольства. И получил Александр Сергеевич персональную могилу вместо братской.

На Кавказ, где этот поединок состоялся, Якубович угодил из-за другой дуэли. По его словам. На самом деле – за предшествующую разгульную уланско-гвардейскую жизнь, отличавшуюся от гусарской только количеством выпитых напитков, и не в сторону уменьшения. Ну и подвигов, соответственно.

На Кавказе Якубович стрелял не только в Грибоедова, но и в горцев, причем очень эффективно. В каждой битве был впереди, побеждал вражьи отряды, грабил аулы, делился добычей с солдатами и казаками с честностью капитана Флинта, да и сам дорос с поручика до капитана.

В одной из баталий получил пулю в лоб, и голова превратилась в композицию из дробленых костей и свинца. Плюс – в ту эпоху нет металлодетекторов в аэропортах, как и аэропортов, минус – рентгена нет тоже, как и продвинутой нейрохирургии. Посему бедняжка какое-то время страдал в зоне боевых действий – сражаться рана не мешала. А потом был командирован в Санкт-Петербург, где хирургия более-менее.

Приехал и вспомнил, что на Кавказ отправил его именно царь. Потому и угодили ему в лоб не на Черной речке или Волковом поле, а на Кубани. Пусть и наградами не обойден, и чин капитанский, все равно, Александр Палыч – бяка, и его надо у-у-убить!

Поэтому день Якубовича в прежней истории был примерно такой. Утром – операция по извлечению осколков черепа и пули, кстати, всё без наркоза, еще то испытание. Вечером – разговоры в гостиных с офицерами-гвардейцами, жалобы на судьбу и твердая решимость застрелить царя на военном смотру. В перерывах – хлопоты по военному ведомству, нельзя ли вернуться в гвардию? Говорю же – широкая душа.

Деятели Северного общества заприметили Якубовича достаточно рано. И задумались, как направить его порывы в революционно-конструктивное русло. Вот прямо сейчас царя грохать не надо – некому власть подхватывать. Пусть подождет.

Якубович подождал до известного декабря. Предложил свои услуги заговорщикам, но тут же сказал: к великому князю Николаю у меня злости нет, хотите выбрать цареубийцу – будем метать жребий. Вместо этого ему предложили взбунтовать Измайловский полк, Гвардейский экипаж и с этими подразделениями минимум выйти на Сенатскую площадь, максимум – взять Зимний дворец.

Якубович обещал, да не выполнил. Почему? Я еще в прошлой жизни, в XX – XXI веках, насмотрелась на мужчин и мужчинок. И безусловный храбрец, настоящий мужчина, Якубович повел себя именно в этой ситуации как мужчинка. Ну да, он герой с разбитой головой и черной повязкой. Рассказывает, как рубил-стрелял среди скал и горных рек, подпоручики-желторотики развесили уши. Но ему же не их вести, а бунтовать солдат. В надежде, что пехотинцы послушают незнакомого капитана-кавалериста, а не своего полковника. А если артистических данных не хватит? Позор, неудача…

И поступил Якубович некрасиво. Надежд декабристов не оправдал.

В центре Питера – улица Якубовича. Наверное, решили так назвать тайные монархисты. Потому что больше, чем Якубович, декабристам повредил только диктатор – князь Трубецкой.

Но это станет ясно 14 декабря. Пока что герой с Кавказа – фигура для соблазнения восторженного младшего офицерства. И с этой фигурой надо что-то делать. Лучше всего – вернуть на Кавказ. Но ведь Якубович явился сюда не просто так, а лечить голову.

Как задумаешься, так и непонятно, где больше геройства – идти в перестрелку или доверять простреленную башку нынешним эскулапам, что ковыряются по живому мозгу без наркоза, не всегда мытыми руками.

Кстати!

За эти два дня я успела получить отчет с Чумного острова. Доктор Пичугин преимущественно занят административными трудами – наблюдает за возведением капитальных зданий, коим грядущие наводнения не страшны. Но не забывает о медицинских делах: сам оперирует и руководит.

Василий и Василиса, спасенные мною прошлой осенью от Аракчеева, не просто укрылись на Чумном острове, а прижились. И если Василий пошел по хозяйственной части, то его молодая супруга всерьез занялась медициной. Причем самой «неженской» отраслью – хирургией. И выбрала себе едва ли не самый ответственный функционал в операционной Пичугина – анестезиолога.

С той поры, как я помогла провести первый эфирный наркоз, всегда относилась к этой методе с опаской. Пичугин, когда освоил операции над пациентом, погруженным в глубокий сон, действовал подобно средневековому зодчему, незнакомому с сопроматом: не жалеть материалов для несущих конструкций, лишь бы не рухнули своды. Пациенты Пичугина спали крепко, но были два трагических случая, один из которых, увы, поставил крест на его официальной врачебной карьере.

С той поры хирург-новатор предпочитал «недоливать». Получалось полусон-полуболь. При простых и быстрых хирургических воздействиях – ничего страшного. Но если операция длилась долго, например ампутация или извлечение ненащупанного инородного тела, пациент просыпался. И приходилось удерживать бедолагу, будто никакого наркоза и не бывало.

Василисе это не понравилось. Особенно когда однажды мальчику из Воспитательного дома делали операцию на желчном пузыре и бедняжка проснулся от малой дозы. Василиса обнимала его, умоляла потерпеть.

А потом взялась за дело сама. Несколько раз пообщалась со мной до отъезда, узнала среди прочего о массаже сердца. И после моей беседы с доктором получила статус не просто ассистента, а ответственного за состояние пациента в наркозе. Проще говоря, анестезиолога.

– Миша, давай представим, что нашему герою и хвастуну будет достаточно только одной операции. Свинец вынут, голова восстановлена, ну, месяц на реабилитацию. Но потом пребывание Якубовича в Петербурге потеряет смысл, и он вернется на Кавказ еще до осени. И дворец захватывать будет некому, – договорила я чуть тише.

– Он и по жизни-то его не захватит, – усмехнулся муж и тут же добавил: – Хорошо придумала, Мушка. Остается заманить героя на операционный стол. Только не будем говорить «совсем-совсем без боли». Не согласится.

– Придумаем, как заманить героя, – ответила я. – Уж больно хорош куш. Лишим машину заговора главного движка.

– Между тем есть еще более надежный способ, – задумчиво сказал муж. – Если уж решили ломать историю…

– Только не предлагай кого-нибудь грохнуть.

– Наоборот. Мы должны сохранить жизнь…