Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 15

Ваше Императорское Высочество!

Возможно, это послание прибудет в Столицу одновременно со мной – мы с папенькой возвращаемся. Но все же я считаю необходимым доверить бумаге повествование о завершении моих приключений.

Итак, я сказал папеньке, что знаю, как можно обнаружить злодеев.

– Как? – спросил отец таким печальным и усталым голосом, что я немного испугался. Как будто кто-то умер, а я вспомнил сказку и пообещал принести живую воду.

К этому времени мы уже вернулись в особняк. Стало окончательно ясно, что, даже если ямщик является сообщником фальшивомонетчиков, он боится негодяев больше, чем полиции, и не намерен отвечать на вопросы отца. А применять к нему меры пристрастья отец отказывался. Пристав Филимонов не получил за день новых сведений от знакомых злодеев. Есть от чего грустить.

– В письме Степаши сказано, что он слышит колокол, который заглушает другие колокола. Я стал расспрашивать прислугу. Кухарка Авдотья говорит, что это, несомненно, Успенский колокол.

Надобно заметить, что я и прежде, пока мы были в пути, говорил с папенькой о звуках пилы, а также о колокольном звоне. Папенька сказал, что злодейское пристанище, видимо, расположено возле столярной мастерской. Что же касается звона, то церквей в Москве сорок сороков, и у каждой колокольня, а на ней несколько колоколов. Он предложил мне подсчитать, сколько всего церквей, я вспомнил уроки маменьки и ответил, что 1600, но, пока умножал, папенька принялся думать о другом и отвлекся разговором с Ильей.

Теперь папенька прислушался. Позвал пожилую повариху и принялся расспрашивать.

– Успенский колокол, никак иначе, – уверенно ответила Авдотья. – Хранцуз старый колокол попортил, отлили новый, больше прежнего. Четыре тысячи пудов весом! Когда поднимали, народ кричал, что Иван Великий шатается, полицмейстер еле успокоил. Зато как зазвонит – любой заглушит. Только Царь-колокол может громче звонить, да он уже давно…

Отец поблагодарил кухарку, сказал, что про Царь-колокол ему известно, поцеловал меня и покинул особняк, застегивая шинель на бегу.

Уже было поздно, но я не мог заснуть. Не раздевался, то и дело подходил к окну, ожидая увидеть знакомый экипаж.

Когда отец вернулся, то поспешил в дом еще быстрей, чем его покинул. Вся наша команда – Илья, Андрей, Анзор, Черныш и я – ждала его в гостиной.

– Не без труда донес до его сиятельства генерал-губернатора простую мысль, – громко и даже весело сказал отец. – Чем быстрей я изобличу преступников, тем скорее покину пределы подведомственного ему города. Он это осознал и дал мне полную свободу действий. В том числе право искать злодеев в Кремле. Коменданту даны предписания допускать нас всюду и содействовать, и днем и ночью.

– Ваше высокопревосходительство, Кремль огромен, – вздохнул Илья.

– Сейчас идут работы только в Арсенале, – пояснил отец. – Значит, именно там можно услышать вблизи самый большой колокол Москвы и при этом шум от пилы. И самое главное, я узнал, что в подвалах Арсенала после взрыва его французами еще никто не бывал. Служитель, которого я расспросил после разговора с губернатором, уверен, что подвалы не завалены. Посему подземные ходы, вырытые при строительстве Арсенала и соединенные с остальным кремлевским подземельем, не пострадали. Поспешим… А ты куда?

Я остановился, взглянул на отца.

– С тобой.

А взгляд сообщил все остальное. И то, что папенька обещал мне показать свою работу, и то, что я подсказал место обитания преступников. И то, что я не хочу оставаться один, когда происходит самое важное событие нашей поездки.

Отец думал секунду.

– Поезжай. Слушайся с первого слова, сам никуда не лезь.

Я радостно пообещал и помчался по лестнице вслед за отцом.

Не прошло и получаса, как мы были в Кремле – там, где родились Вы, Ваше Императорское Высочество, во дворце, построенном Вашей бабушкой, Екатериной Великой. Этот величественный замок Древней России содержит множество самых разнообразных строений и чудес. Однако в эту холодную лунную ночь мы искали преступную шайку.

Отцу пришлось немного поспорить с комендантом и показать предписание от генерал-губернатора. Лишь после этого мы смогли направиться к Арсеналу – огромному зданию, построенному при Петре Великом, много раз перестроенному позже и взорванному Наполеоном. Впрочем, я уже знал, что этот варварский поступок принес меньше вреда, чем чаял Бонапарт. Например, поздние пристройки к Ивану Великому обвалились, а самая высокая колокольня Москвы устояла.

Из всех строений, уничтоженных узурпатором и назначенных к воссозданию, только здание Арсенала избегло восстановительных работ. Теперь настал и его черед. Здание было в лесах – временных галереях из досок, для удобства рабочих. Деревянные мостки и настилы возвышались над разбитыми камнями.

В нашей экспедиции участвовал пристав Филимонов и несколько нижних чинов, лично знакомых отцу. По недавнему неудачному опыту папенька пришел к выводу, что небольшой отряд, понимающий свои обязанности, надежней большого.

Ночью в Кремле было темно, и еще темней – в самом здании Арсенала. Одни залы были целы, другие уставлены лесами, как и внешние стены. Сторож указал два входа в подвалы, но оба были завалены камнями, и разбор только начался.

– Есть еще один, снаружи, он досками забран, – добавил служитель. – Только если внизу злодеи прячутся и начать их ломать – могут услышать.

– А как думаешь, голубчик, – тихо и властно спросил отец, – прячутся там или нет?

– Может, и так, – неуверенно ответил сторож. – Давеча (tantôt) ночью я дымок печной учуял. Думал, кто из работников не затушил днем, ан нет, не по пословице – дым без огня. Да и угольков не сыскал. Значит, потайная труба из-под земли дым выводит.

– Начальству доложил?

– Не стал, – виновато ответил сторож. – Я и прежде замечал стуки да шорохи, но мне подрядчик запретил вызнавать, мол, не твое дело.

Отец, Илья и Андрей продолжали выспрашивать сторожа. Мне и собакам было велено вести себя тихо. Я осторожно ходил по каменным плитам, чтобы согреться. Анзор сидел возле Ильи, а Черныш следовал за мной. Я был обут в легкие боты, и ноги слегка мерзли. Я делал все большие и большие круги в почти полной темноте и слышал лишь свои шаги и легкий стук собачьих лап.

Внезапно пес дважды гавкнул и куда-то решительно направился. Я разглядел в темноте темный силуэт и шагнул следом, схватив пса за поводок.

– Черныш, там кошка? – спросил я.

Пес гавкнул опять, и мне показалось, будто я узнал этот лай – он так же лаял, когда нюхал картуз Степаши.

– Ищи Степашу! – скомандовал я.

Подобный поступок может показаться неблагоразумным. Но в эту минуту я думал лишь о цели нашей экспедиции. И еще о том, что надо спасти друга!

Черныш рванулся вперед. Я, не выпуская поводок, следом. Не сомневался, что папенька поспешит за нами. И только потом понял, что он был в достаточном отдалении и мог не услышать меня.

Пес принялся скрести лапами в одном и том же месте. Я нащупал в темноте доску, потянул, она отошла. Черныш ринулся в невидимый лаз. Я хотел было задержаться, но собака тянула меня, как пироскаф лодку. И я решил последовать за Чернышом, а потом вернуться к папеньке и рассказать все, что увижу. Пусть он что-то кричал в темноте.

Последовать оказалось проще, чем вернуться. Мы оказались на узкой витой лестнице, перегороженной огромным каменным обломком. Черныш нашел щель между камнем и стеной, я с трудом протиснулся за ним, изгрязнив и, судя по звуку, порвав шинель. Заодно подумал, что вряд ли кто-то старше меня мог бы преодолеть эту преграду.

Пролезая, я обронил поводок. Может, мне следовало вернуться и повторить неудобный путь. Но я не хотел оставлять собаку в этом подземелье. Поэтому поспешил следом, легко находя ступеньки.

Они закончились коридором, в конце которого забрезжил дрожащий огонек.

Скоро коридор стал шире, а огонек ближе. Внезапно донесся визг Черныша и хриплая ругань.

– Ах ты чертова тварь!

Еще несколько шагов – и я увидел Черныша, который рычал на огромного мужика с фонарем в левой руке и дубиной в правой. Дубина была короткой и обитой железом.

Он уже занес для удара свое страшное оружие и не ударил лишь потому, что увидел меня.

И тут я понял, что должен совершить, чтобы спасти собаку и обезопасить себя самого…

Прошу прощения, Ваше Императорское Высочество, вынужден прерваться по важной причине.

* * *

Приписка все той же взрослою рукой:

«Каков шельмец! Розог бы за такое самоуправство, а более того – за привычку прерывать рассказ на самом интересном месте!»

Глава 16

Еще не покинув пределы Орловской губернии, мы приблизились к территории моего АГХ – Агропромышленного холдинга. Земель, где были мои пашни, поля и, что особенно важно, сахарные заводы.

А также, увы, настоящее крепостное право. Включавшее в себя такую неизбежную составляющую, как принудительный труд – барщину.

Я еще раз вздохнула, вспомнив историю с Лушей и молочным братом Лизоньки. Заодно вспомнила, что в своем головном офисе никому и никогда не отказывала в вольной. Мои северные крестьяне – и из Голубков в Нижегородской губернии, с прикупленными владениями, и из сел по наследству в Ярославской губернии – больше половины на оброке. Обязательные работы для тех, кто не тянул оброк, – пятьдесят трудодней в год (я не без улыбки употребляла этот термин).

Едва ли не треть мужиков, живущих рядом с моими усадебными заводами, отработав положенные трудодни, брали дополнительные и сами получали плату. Ведь не каждому охота бросать семью и отправляться на заработок в город. Чуть меньше получили, зато жизнь без тревог. По статусу – мои крепостные, по экономическим реалиям – вольнонаемные работники.

Эту модель я пробовала и в южных губерниях. Увы, пока шло туго. Тула и всё, что южнее, до Черного моря, – благодатные черноземы, не северная рожь, а пшеница. Много веков по ним бродила стадами дикая живность да проезжали кочевники, чтобы пригнать с севера рабов. Я вспомнила, как рассказывала дочери, из-за чего в России сложилось крепостничество: бороться с этими набегами. Московская Русь медленно выгрызала эту территорию, фортами и Засечной чертой. На ней начиналось земледелие, увы, рискованное. На севере не знаешь, будет заморозок или нет, а здесь – вытопчут ли посевы и угонят ли пахарей на невольничий рынок в Кафу.

Потом царь Петр создал большую регулярную армию, и она за полвека сокрушила остатки ордынских царств. Заодно отвоевала земельный фонд, равный по потенциалу всем прежним угодьям. Так появилась Новороссия. А старые южные губернии – Орловская, Курская, Воронежская и другие – избавились от набегов, после чего сельское хозяйство в них перестало быть рискованным.

И потому-то здесь, на юге, старая крепостническая модель оказалась эффективней, чем в северных губерниях. Имение, в котором мужики и бабы сеют-жнут пшеницу, сажают-убирают свеклу, приносит доход. К этому привыкли помещики, привыкли и мужики. На оброк не отпустишь – поле останется необработанным.

Уже скоро в этих губерниях, недавно бывших фронтиром, а ставших мирными, произойдет демографический взрыв, так что жители будут переселяться целыми селами, сначала в Причерноморье, потом в Южную Сибирь, на Дальний Восток. Пока же существует определенный баланс между работниками и землей для обработки.

Конечно же, я старалась хозяйствовать разумно и справедливо. Так, чтобы главной проблемой – о ней отписывали управители – были не побеги крепостных, а, наоборот, попытки мужиков из соседних имений обосноваться у меня. Потому что обращаются без дури, на барской работе кормят, а за переработку платят.

Все равно, принудиловка есть принудиловка. Я делала все, чтобы обличительные мемы «здесь барство хищное насильственной лозой» не относилось к моему хозяйствованию. Ввела мораторий на телесные наказания, точнее, заменила заключением с принудительными работами.

Между прочим, если мужикам эта мера не нравилась – «велите посечь, барыня, только под замок не сажайте», – то бабы ее оценили. И благодарили меня при каждом визите:

– Скажите Федотке-аспиду, что будет и дальше дурить – вы его опять на неделю запрете. Там-то он у вас сыт, в тепле, зато никакого кабака.

Увы, когда в поместье пятьсот душ, всех случаев не предусмотришь.

– Маменька, – предложила Лизонька, когда мы подъезжали к Константиновке, одному из самых крупных владений на границе Харьковской губернии, – давай гадать, что там такое стряслось, отчего тебе в Питер еще не отписали.

Мы пустились предполагать: какой-нибудь мужик, не удержанный от пьянства, вообразил себя мессией или, напротив, сатаной и обещает чудеса. Волк-оборотень таскает овец, любые запоры и капканы бессильны, а как однажды задели его вилами, так на другой день кузнец захромал. Попова дочка сбежала с проезжим гусаром, а поп уже отписал в благочиние, что дщерь барских книг начиталась, где сказано: любовь превыше послушания.

Мы посмеивались, воображали разную небывальщину, хоть что-то подобное случалось не раз. Надеялись такой вот простенькой магией творческого пессимизма избавиться от проблемы.

Не вышло.

С первого взгляда на управителя я поняла, что десерт будет несладким. С этим менеджером я не ошиблась – спокойный, понятливый, освоивший теорию разумного эгоизма без влияния Спинозы и еще не родившегося Чернышевского: выгодней богатеть от моих премий, а не самовольного воровства. Посему я позволила дать подробный отчет о том, как сохранилось зерно, как готов инвентарь к севу, сколько народилось скотского молодняка и сколько выхожено, сколько родилось народу и кто отошел к Господу. Не мешала структуре доклада: привык он сперва называть число родившихся поросят, потом ребят, ну и ладно.

Лишь затем сказала:

– Спасибо, Сергей Петрович. Теперь огорчай: какая беда приключилась?

– Гришка-Убивец объявился, Эмма Марковна.

– Поймали? – спросила я с печальным вздохом. Тревожно знать, что на воле бродит злая неприкаянная душа, но и знать, что обреченный на муку схвачен, тоже не радостно.

– Поймали, повязали. Сидит под замком и караулом – два мужика от прочих работ освобождены.

– Чего же не отправили обратно? – спросила я с незаметным вздохом облегчения. – Он теперь человек казенный, пусть военное начальство судит.

– Говорит, что его начальство антиправительственный заговор замутило, чтобы России без царя жить, – пояснил управитель, утративший последние остатки оптимизма. – Уж не знаем, куда отправлять его – обратно в рекрутское депо или в губернский суд.

А я вздохнула тоже. Грустная история с Гришкой вышла.

Крестьянский паренек жил без отца, того забрили в рекруты. Мамаша гуляла, но сиротинку не очень-то обидишь – с детства помощник кузнеца, правая рука приобрела тяжесть молота. Бил сверстников и за насмешки, и за косые взгляды, при этом покрикивал: «Убью». До смерти никого не убил, но несколько его жертв окривело, оглохло, а уж сколько утратило зубы до старческого возраста – не счесть.

Управитель и сельское общество едва ли не с того дня, когда я стала владелицей Константиновки, упрашивали меня сдать парня в рекруты. Я отвечала: возрастом не вышел, сама с ним поговорила, постращала, усовестила – надо и в мозгах силу иметь, не только в руках. Тем паче по задаткам ты не дурак. Дала испытательный срок в родном селе, а не образумится – планировала забрать на другую производственную площадку, посмотреть, как сложится в краю, где нет знакомых обидчиков.

Поначалу Гришка завязал с дурными привычками. Но тут – любовь, любушку просватали за другого, более надежного парня. Гришутка напился, явился на свадьбу незваным гостем, с тяжким поленом, и стал пробиваться к молодым. Гости скрутили безумца ценой нескольких серьезных увечий. Кто-то оглох на левое ухо, кто-то остался без глаза. Я прислала письмо с повелением выдать компенсацию пострадавшим, а Гришку с его боевыми талантами отправить крушить врагов Отечества. Получила рекрутскую квитанцию, теперь смогу освободить от службы другого парня.

Гришку отвезли в рекрутское депо, и больше года не было никаких вестей. А теперь сам явился. Сразу к матушке, не утратившей привлекательности и угощавшей хахаля. Тот сообразил усадить Гришку за стол и подливать больше, чем мать подкладывала закуски. Метнулся к управителю, тот отрядил сельских силачей, и дезертира связали почти без потерь. Когда же Гришка проснулся в подвале, то заявил: «Господа офицеры против царя сговорились, я их подслушал, теперь они меня погубить хотят».

Я вздохнула. Почти начальная биография Ваньки Каина, который в нужный момент крикнул: «Слово и дело государево!» – чтобы избавиться от кары. Сейчас-то времена не то чтоб гуманней, но юридически упорядоченней, и никакой извет от наказания не спасет.

– Где он служит? – рассеянно спросила я, заранее готовясь к разговору со связанным негодяем.

– В Вятском пехотном полку, – ответил управитель.

– В том самом? – расширила глаза Лизонька, подошедшая к нам с мелким вопросом и ставшая свидетельницей разговора.

– Да, в том самом, – вздохнула я, осознав, что все предыдущие события путешествия – цветочки по сравнению с предстоящими.

Глава 17

Москва

Ваше Императорское Высочество! Продолжаю прерванное письмо.

– Дяденька, миленький, – воскликнул я, – не бейте графскую собачку! Тому, кто Блэкки вернет, серебряный рубль обещан.

Да, Ваше Императорское Высочество, хотя сейчас мне немного грустно, я по-прежнему горжусь своей находчивостью. Путешествие через лаз порвало мою шинель, она запачкалась, и в темноте я стал неотличим от дворового мальчишки. К тому же маменька говорила, что в любой опасной ситуации надо стараться удивить супостата. В этом случае удивлением стали странное имя собаки и рубль.

– Какой Беки, какой рубль? – растерянно спросил он.

– Он с барского двора сбежал, я за ним через всю Москву гнался, а он вырывался, – быстро произнес я. – Дяденька, отведите меня домой, заступитесь за меня, дайте гривенник, тогда рубль ваш. Старая барыня очень любит эту собаку, она ради нее Москву перерыть готова.

К счастью, Черныш замолчал, и удивление мужика окончательно сменило злобу (agression).

– Не, малый, не могу тебя отвезти. Тут у нас не на рубль дела. И отпустить не могу. Пожди, пока большой придет, он решит, что с твоим Беком делать и тобой заодно. Придержи собачонку.

Я схватил Черныша за ошейник, сам тотчас же был схвачен за плечо и повлечен по коридору. Сделав несколько шагов, конвоир поставил фонарь, подергал какую-то дверь, но, ничего не добившись, зашагал дальше.

– Посиди на постоялом дворе. Потом решат, отпустить тебя или с Бекой в Москве-реке утопить.

С этими словами он отпер дверь и втолкнул меня в душное помещение, где явно содержались другие узники.

– Господи, – донесся знакомый женский голос, – еще поймали кого-то. Задохнемся же… И собака.

– Не бойтесь, маменька, – ответил знакомый голос Степаши. – Зато теплей будет. Иваныч, дай еще дров, печка остыла.

– Не будет дров до завтра, – рявкнул сторож. – Клянчить будешь – по башке получишь.

– Собака не кусается, – сказал я.

– Госпо… – охнула Лукерья, но Степаша мгновенно закрыл ей рот и что-то энергично зашептал. Потом шагнул ко мне, сказал еле слышно:

– Александр Михайлович, вы это?

Я кивнул, Степаша взял меня за руку, отвел в дальнюю часть помещения.

– Дошло письмо-то, как хорошо, – обрадовался он. – Маменька, пусть Эммочка с Мишей поплачут или ты просто попричитаешь – наш разговор заглушить.

Я застыл в удивлении, но вспомнил, что это имена Лушиных детей. Благодарная кормилица попыталась хоть так сохранить память о доброй барыне и ее супруге.

Лукерья стала охать возле двери, а я кратко рассказал Степаше о том, как мы их искали и к чему привели поиски.

– Что нашли – хорошо, что вы, барич, попались – плохо, а что злодеи не ведают, кто ваш батенька, тоже хорошо, – ответил Степаша. – Одна беда – главный может не поверить в сбежавшую барскую шавку. Эти злодеи – не базарные мошенники. Они фальшивых ассигнаций не на один миллион отпечатали и гербовые бумаги пачками. Главный, когда вернется, может приказать от вас избавиться.

– Мой отец его прежде поймает, – сказал я, чтобы скрыть страх.

– Известить Михаила Федоровича надобно. Мне ходы знаемы, дверь открываю, когда надо, только сбежать боюсь – моего непутевого папеньку отдельно в оковах держат и убить грозят, если побег обнаружат. И маменькой с малыми детьми стращают. Зато я знаю, куда подземный ход выводит, которым главный деньги выносит.

– А если Черныш сбежит? – предложил я. – Мы ему записку напишем, к ошейнику привяжем и попросим найти Михаила Федоровича.

Степаша замер. Пусть я еле-еле мог разглядеть в свете лампады его худую фигурку, он чем-то напомнил мне задумавшегося отца. Конечно же, моего.

– Лучше не придумать, – тихо, даже обреченно сказал он. – Напишу почерком своим, чтоб, если пес попадется, не было сомнений, кто писал.

Достал карандаш, составил записку. Даже нарисовал план выхода из подземелья за пределами Кремля. Попросил меня придержать Черныша, привязал бумажку.

Настала самая трудная минута.

– Черныш, – сказал я, – ты должен бежать к Андрею. Андрей! Ищи Андрея! Ищи!

Пес взглянул на меня непонимающе, лизнул. Я несколько раз повторил имя его поводыря и команду «ищи», тоже маменька научила. Собаки не люди, даже самые понятливые. С ними коротко и ясно надобно. И Черныш понял! Потянул меня к двери. Степаша ее открыл, и в коридоре раздался шорох лап.

– Если б караульный узнал, что я дверь отворять умею, мне не жить, – тихо сказал Степаша.

К счастью, в подземном логове злодеев было столь темно, что бегство пса осталось незамеченным.

Время тянулось ужасно медленно. Я даже не понял, что заснул. Пробудился от криков и выстрелов. Потом донесся голос, такой знакомый, что я чуть не заплакал.

– Голубчики, выходы перекрыты! Атаман ваш пойман! Сдавайтесь, жизни вашей ради!

Донеслись чьи-то всхлипывающие ругательства – невидимый разбойник шел сдаваться. Но благоразумие явили не все.

Донесся топот, и в наше обиталище ворвался злодей. Он был невысок, коренаст, в скудном свете я с трудом разглядел нож в его руке.

Подобно ночным хищникам, он прекрасно видел в темноте и выбирал жертвы. Шагнул ко мне, и не успел я испугаться, как он оттолкнул меня, схватил маленькую дочку Лукерьи и застыл у выхода.

– Не троньте меня, – плаксивым тоном заговорил он, – не то грех великий возьму на душу – младенчика погублю.

И тут тень из темноты как прыгнет! И впилась в руку негодяя. Я догадался, что это был Анзор. Тотчас же рядом оказался отец и как даст разбойнику в голову, так, что тот рухнул подобно мешку. Выронил нож и только рукой от Анзора прикрылся.

– Есть еще? – спросил кто-то.

– Господом клянусь, последний это, – донеслись чьи-то всхлипы. – Во всем признаюсь, не губите до смерти!

В комнате стало светло от нескольких фонарей сразу. Я разглядел и Степашу – исхудалого, в рваной одежде, с синяками на лице. Лукерью, тоже худую и печальную, и двух маленьких детей. Разбойника, которому связывали руки.

И все же в первую очередь я смотрел на отца. Он был одновременно гневным, веселым и уставшим. Подбежал ко мне, взял за подбородок, взглянул в глаза. Я вспомнил: так делает маменька, если я ударился головой.

– Ты не ранен?

– Нет, – ответил я, – прости…

– Поговорим потом, – сказал папенька и принялся распоряжаться. А я понял, что операция по поимке злодеев окончена.

Ваше Императорское Высочество, дальше я буду краток, тем более что заснул на руках отца еще до того, как мы покинули подземелье. Я успел запомнить, как из отдельной темницы был выведен Дмитрий, отец Степаши. Он выглядел ужасней остальных узников, что-то бормотал, то ли извинения, то ли молитвы.

Также я запомнил пятерых скованных злодеев, в том числе главаря в чиновничьем мундире. Еще один был убит при аресте.

Потом мы вернулись в особняк. Я дремал всю дорогу и проспал до полудня. Проснулся и начал писать письмо. Скоро вернулся отец и сказал, что мы возвращаемся в Петербург. Слова Степаши подтвердились: это большая шайка, которая выпускала и поддельные ассигнации, и гербовые бумаги.

Арестованных злодеев папенька намерен отправить в Столицу. Также поедут Лукерья, ее дети и Степаша. Что касается несчастного отца семейства, полицейский врач признал его лишившимся рассудка. Скорбного тоже заберут и будут обращаться с ним в пути и на следствии как с человеком, утратившим разум.

Все это время отец хмурился, будто не хотел сказать что-то важное. Наконец произнес:

– Шура, спасибо за то, что ты сделал для всех нас. Но ты нарушил обещание слушаться меня, а ведь я приказал тебе остановиться. Мы должны поговорить.

– Как мужчина с мужчиной? – с надеждой спросил я.

– Сейчас – как отец с сыном, – вздохнул папенька и выглянул в коридор, чтобы убедиться, что рядом нет горничных…

Ваше Императорское Высочество, не буду скрывать, что разговор был очень неприятным, но заслуженным, а главное – недолгим.

На этом я завершаю письмо. Надеюсь, что Ваши родители дозволят нам встречу, когда я вернусь в Столицу.

Ваш верноподданный тезка.

* * *

Приписка все тою же рукой:

'Одобряю! Учись, сын, на чужом примере! Даже подвиг не снимает вины непослушания. Принимай кару с неменьшим достоинством!

Но каков шельмец все же. Целый эпистолярный роман сочинил. Как бы не новый Карамзин растет! Встречаться и дружить с сим отроком дозволяю'.