Текст книги "Черная месса"

Автор книги: Джерард О'Нил

Соавторы: Дик Лер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Судья вышел из кабинета и вернулся в зал судебных заседаний, где в ожидании сидели адвокаты и обвиняемые. Вышак и его команда снова попытались остановить Вольфа, не дать ему пойти дальше. Они настаивали, что навязываемое Кардинале новое направление в расследовании не более чем отвлекающий маневр. Кардинале заявил протест. Вольф призвал к прекращению дебатов. «Как бы обвинение ни возражало, я хочу видеть мистера Фишмана и мистера Флемми у себя в приемной», – заявил судья.

– Кое-что привлекло мое внимание, и этот факт не в вашу пользу, – сказал Вольф Флемми сразу же, как только они втроем устроились в его кабинете. – Нужно, чтобы вы как следует об этом подумали.

– Отлично, – как всегда, непринужденно ответил Флемми. – Проще простого.

Судья Вольф попросил Фишмана выйти из кабинета. Затем объяснил Флемми, что для него предпочтительнее, чтобы Фишман присутствовал при этой беседе, но он не знает, какой информацией о своем прошлом Флемми поделился с адвокатом. «Из соображений предосторожности, – сказал судья, – лучше мы для начала побеседуем наедине».

– Я просто хочу, чтобы вы это знали, – произнес Вольф.

Судья пересказал Флемми содержание ходатайства Кардинале – что тот хочет раскрыть личности некоторых осведомителей ФБР в попытке поставить под сомнение законность обвинения, выдвинутого Фрэнку Салемме и остальным. Вольф объяснил Флемми, что в качестве доказательств по данному процессу получил документы, свидетельствующие, что Балджер – и Флемми – действительно являлись осведомителями ФБР. Вольф также заметил, что склонен вынести решение в пользу Кардинале и позволить раскрыть имена осведомителей. Одним словом, судья намеревался потребовать, чтобы ФБР публично призналось в своем сотрудничестве с Балджером и Флемми.

– Как вы относитесь к тому, что мы собираемся сделать? – спросил Вольф, закончив объяснения. – Не испытываете ли страха или чего-нибудь в этом роде?

– Нет. Я не боюсь за свою безопасность, – ответил Флемми. – И совершенно об этом не беспокоюсь.

Но в душе у него наверняка все кипело. Флемми был ошарашен подобным поворотом событий. С самого своего ареста в 1995 году он помалкивал насчет секретных отношений с ФБР. Флемми считал свой арест ошибкой или, может быть, в некотором роде необходимостью, прикрытием его связи с ФБР, но в любом случае спектаклем, который быстро закончится при помощи Балджера и их общих друзей из ФБР. «Я твердо верил, что Джеймс Балджер свяжется с людьми, которые сумеют нам помочь, потому что мы столько лет помогали ФБР», – скажет позднее Флемми. Он спокойно ждал, помня, что много лет назад, в 1960-х, Полу Рико и ФБР потребовалось почти четыре года, чтобы снять с него обвинения в убийстве и взрыве бомбы и вымостить ему дорожку для возвращения из Канады домой.

Кроме того, Флемми понимал, что Вышак спорит с Кардинале о том, можно ли раскрывать личности осведомителей, вовсе не из любви к нему. Истинная причина заключалась в другом. Вышак пытался добиться безупречности и однозначности дела, стремился помешать Кардинале исключать из обвинения любые доказательства. А теперь, говорит судья, тот факт, что он являлся осведомителем ФБР, вот-вот выплывет наружу после долгой истории отношений его, Балджера и ФБР. Флемми чувствовал, что его предали. И не он один. Прихвостень Балджера, Кевин Уикс, служил курьером между Флемми и Коннолли, регулярно навещая Флемми в тюрьме. «Джон Коннолли передал мне через Кевина Уикса, что очень расстроен положением, в котором оказались мы с Джимом Балджером», – сказал Флемми.

– А как насчет Кена Фишмана? – спросил Вольф. – Известно ли вашему адвокату что-нибудь обо всем этом?

– Я расскажу ему прямо сейчас, – ответил Флемми. – Мне не трудно.

– Значит, я могу пригласить его сюда и закрыть вопрос?

– Конечно.

Флемми, заметно оживившись, сделал Вольфу комплимент, дружески хлопнув его по спине: «Ваша честь, вы почти добрались до сути дела. Я в этом не сомневаюсь. Прямо в точку. Еще чуть-чуть, и вся история будет перед вами, как на ладони».

Вернулся Фишман, и судья вкратце сообщил ему о прошлом Флемми, объяснив, что получил документы, подтверждающие, что Флемми являлся информантом ФБР «много, много лет». Вскоре вернулся и Пол Коффи из министерства юстиции, сказав: «Если суд позволит, мне бы хотелось с ним поговорить».

Коффи повернулся к Флемми и Фишману. «Мне бы хотелось иметь возможность уединиться где-нибудь с вами и рассказать, что, как мне кажется, необходимо сделать».

– Превосходно, – с сарказмом отозвался Фишман. Адвокат изо всех сил старался сохранить лицо. Разоблачение походило на оглушительный удар, и хотя Фишман достаточно долго был в своей профессии, чтобы не показать, насколько потрясен, голова у него шла кругом. «После двадцати двух лет работы адвокатом защиты по уголовным делам у вас развивается интуитивная реакция, некая характерная неприязнь к человеку, выбравшему для себя службу осведомителя», – сказал он.

Кроме того адвокат точно знал, к чему ведет Коффи – воспользовавшись внезапным шоком, быстро, «по горячим следам» уговорить Флемми войти в программу защиты свидетелей и давать показания против остальных уже со стороны обвинения.

Коффи сразу ринулся вперед и сделал свой бросок. Флемми коротко отрезал: нет. «Если я для вас такой ценный кадр, то что я здесь делаю?» Фишман пытался подавить собственные, сбивающие с толку чувства. Он хотел как можно быстрее уединиться со своим клиентом. Ему требовалось решить, что делать, и вскоре он уже мысленно составлял план, который превратит «отрицательную» информацию в положительную. Поскольку ФБР, может заявить Фишман, «санкционировало» преступления, совершенные Балджером и Флемми, в обмен на информацию о преступном мире, гангстеры не могут предстать перед судом за преступления, на совершение которых у них имелось разрешение.

Этот ход станет в дальнейшем известен как «защита осведомителя», и для поддержки своего решения Флемми вскоре начал составлять письменные показания под присягой о его работе на ФБР и об обещаниях, которые, по его словам, давали ему агенты ФБР: никогда не преследовать в судебном порядке ни его, ни Балджера.

22 мая, завершая многомесячные закрытые слушания и изучение засекреченных документов, судья Вольф удовлетворил желание Кардинале назначить открытое судебное слушание доказательств. В сорокадевятистраничном постановлении Вольф заявил, что цель открытого слушания – разрешить Кардинале и остальным адвокатам защиты допросить агентов и должностных лиц ФБР на предмет отношений бюро с Балджером и Флемми, с тем чтобы суд мог решить, следует ли исключить из дела магнитофонные записи и прочие доказательства. С этой целью, заявил судья, он решил, что должен предписать министерству юстиции публично предоставить информацию, действительно ли Балджер, Флемми и остальные индивидуумы, включенные в ходатайство Кардинале, «предоставляли секретным порядком сведения для правительственных организаций».

Если правительственные организации не пожелают подчиниться его приказу, отметил Вольф, у них имеются другие варианты. Он признавал, что его постановление подрывает «общепризнанную заинтересованность правительственных организаций в извлечении максимальной пользы из неразглашения истинных личностей своих осведомителей с целью поощрить поступление от них большего количества необходимой информации». Он сказал, что временами правительственные организации «предпочитают скорее прекратить дело, чем подтвердить или опровергнуть факт наличия сотрудничающих с ними индивидуумов». Но, заключил Вольф, если правительство хочет продолжать борьбу с мафией и бандой Балджера, ему придется поделиться своими тайнами.

Вышак уговаривал Вольфа изменить решение, но судья резко отказал.

Несмотря на постановление, команда прокуроров не собиралась бросать дело. Обратной дороги не было. Вследствие этого министерство юстиции решило действовать и сделать то, чего никогда не делали федеральные должностные лица в Бостоне: 3 июня 1997 года, более чем через два десятилетия после того, как Джон Коннолли впервые обратился к Уайти, министерство признало в суде роль Балджера как долгосрочного осведомителя ФБР.

Пол Коффи произнес магические слова: «Я, Пол Коффи, находясь под присягой, даю показания и сообщаю, что в соответствии с судебным ордером от 22 мая 1997 года, я настоящим подтверждаю, что Джеймс Дж. Балджер являлся осведомителем бостонского отделения Федерального бюро расследований (ФБР)». Теперь, говорил Коффи, правительству остается только признать существование Балджера. Он объяснил, почему в случае с Балджером было принято решение отступить от строгой практики защиты конфиденциальности личности информантов. Балджер, продолжал он, «обвиняется в ведении преступной деятельности, что включает в себя совершение множественных серьезных насильственных преступлений в течение долгих лет». Череда преступлений совпадала по времени с его деятельностью как осведомителя ФБР. Более того, Балджер, в настоящее время находясь в бегах, пытается избежать ответственности за множественные совершенные им преступления. Эти факторы, объединившись, создали «уникальные и редкие обстоятельства», резюмировал Коффи, позволившие раскрыть личность Балджера с целью упрятать его за решетку. «Балджер утратил право на то, чтобы его статус информанта оставался не подлежащим разглашению».

Министерство юстиции подчинилось судебному ордеру, в полной мере понимая, что поступить так означает позволить судье Вольфу ступить на неизведанную территорию. Фэбээровские досье на Балджера были местом, которого раньше не достигала ни одна независимая инстанция вроде федерального суда. Ни один прокурор (а также ни один адвокат защиты) не представлял себе размеров коррупции, но все они остро ощущали, что рассекречивание документов ФБР повлечет тяжелые последствия. Пол Коффи именно так и сказал судье, когда они вдвоем обсуждали требование Кардинале раскрыть личности Балджера и Флемми. «Мы расценивали это, как бомбу замедленного действия».

И бомба – спустя многие-многие годы – была готова взорваться.

Глава 20. Вечеринка закончена

Дождливым зимним бостонским утром, 6 января 1998 года, наконец-то начались судебные исследования уз, соединявших Балджера и Флемми с ФБР. «Мы собрались здесь сегодня, – официально объявил судья в зале судебных заседаний номер пять федерального окружного суда, – чтобы начать слушания по ходатайству с требованием исключить из процесса некоторые результаты электронного наблюдения, а также по ходатайству мистера Балджера об отклонении обвинительного акта на основании якобы данных ему обещаний».

Юристы представлялись стоя: Фред Вышак, Брайан Келли и Джейми Герберт со стороны обвинения; Тони Кардинале, Кен Фишман, Мартин Вайнберг и Рэндольф Джойя – сторона защиты. По левой стороне, под пристальным надзором федеральных маршалов, сидели обвиняемые: первым Фрэнк Салемме в сером двубортном костюме и с красным галстуком, затем Бобби Делюка, Стиви Флемми и последним, слева от Флемми – киллер Джонни Марторано. Они сидели молча. Никто – ни сами гангстеры, ни их адвокаты, ни судья, ни кто-либо из теле-, радио– и газетных репортеров, занявших все задние скамьи, – представления не имел, что должно произойти. Никогда прежде отношения, связывавшие ФБР, Уайти Балджера и Стиви Флемми, не становились темой открытого заседания федерального суда.

Прошло уже семь месяцев после того, как в июне правительственные органы подчинились судебному ордеру, требовавшему идентифицировать Балджера, как осведомителя ФБР. Но с того поворотного момента прошли недели и месяцы, в течение которых судья и юристы готовились к слушаниям и обсуждали свои намерения, основные принципы и порядок работы. Дело о вымогательстве тянулось почти три года, но все еще оставалось на этапе предварительного производства. Но к настоящему моменту все участники уже поняли, что в рамках этого дела ничто не может происходить быстро, поскольку судья неторопливо и осторожно продвигался по неизведанному правовому полю, все глубже проникая в закулисье, внутреннюю кухню ФБР.

В течение месяцев, предшествовавших этому моменту, министерство юстиции передало адвокатам защиты сотни страниц до тех пор секретных материалов ФБР, касающихся сотрудничества ФБР с Балджером и Флемми. Кардинале, Фишман и остальные жадно изучали эти документы. «Мы начали понимать, что в них содержались новые и новые мотивы, в том числе должностные преступления работников правительственных учреждений, – говорил Кардинале. – У нас возник вопрос: если Флемми столько лет являлся информантом, то каким образом выдвинутое обвинение может представлять хоть какую-то ценность?»

Флемми со своей стороны решил, что ему уже нечего терять, и начал давать письменные показания под присягой, описывая пикантные подробности своей двойной жизни. Это был правовой эквивалент кокетства, раскрывавший некоторые сенсационные примеры прикрытия от ФБР, охватывавшего, как он утверждал, самую суть «защиты осведомителя». В одном таком заявлении Флемми говорил, что Моррис разрешил Балджеру и ему совершать любые преступления «за исключением убийства». В другом – что ФБР регулярно сливало им информацию о прочих расследованиях, включая обвинение 1995 года в вымогательстве, из которого он сейчас пытался выбраться. К концу года Фишман отточил стратегию защиты Флемми, доказывая, что тот был «наделен правом», преимущественно со стороны Морриса и Коннолли, совершать почти все те преступления, в которых его теперь обвиняют. Поскольку ФБР обещало Флемми «неприкосновенность», его нельзя судить за эти преступления.

Вышак тем временем составил со стороны обвинения ответ на разоблачения Флемми, которые теперь регулярно появлялись на первых страницах городских газет под огромными заголовками. Действия «продажных агентов», Морриса и Коннолли, утверждал Вышак, не должны отрицательно сказаться на деле о вымогательстве. Любые обещания, возможно данные ими Балджеру и Флемми, являлись незаконными, и поэтому никак не могут считаться законным «санкционированием». Вышак писал: «Внимательное изучение сторонами, а также судом, документов [касающихся осведомителей ФБР] не нашло ни единого объективного доказательства того, что Балджеру и Флемми было дано законное право совершать преступления, в которых они обвиняются».

Выдвигать подобный аргумент было в некотором роде все равно что «пройти по натянутой под куполом проволоке», поскольку обвинение хотело сохранить в деле все доказательства преступной деятельности гангстеров, но при этом подтвердить тошнотворную продажность агентов ФБР. Затем, в конце года, Моррису была предоставлена неприкосновенность в обмен на показания, подкреплявшие позицию обвинения. Он был готов признаться в должностных преступлениях и незаконных действиях агентов ФБР, но также свидетельствовать, что Балджер и Флемми никогда не получали официального иммунитета.

Обе позиции были отражены во вступительном слове тем зимним утром, когда Вольф наконец-то начал слушания.

«Основная суть здесь в обещаниях, данных ФБР моему клиенту, Стивену Флемми, – заявил Фишман суду. – В обмен на его совершенно исключительное, особое сотрудничество, ему было обещано, что он будет находиться под защитой и его никогда не будут преследовать в судебном порядке».

Полный бред, заявил Вышак, когда наступила его очередь. Балджеру и Флемми никогда не давали никаких официальных гарантий в том, что им не будут выдвигаться обвинения за совершенные преступления. Адвокаты защиты, сказал Вышак, представляют Флемми как некоего «младшего агента ФБР с лицензией на убийство. Разве это не абсурдно?» – язвительно вопросил Вышак.

Но, разумеется, в конечном итоге это было не так уж абсурдно.

В последующие месяцы Фишману с Кардинале так и не удалось отыскать хотя бы одно документальное свидетельство, подтверждавшее существование официального обещания неприкосновенности, зато они сумели показать, что бостонское отделение ФБР превращалось в Дом кошмаров, когда дело касалось Балджера и Флемми – агенты так усердно лелеяли, ублажали и оберегали гангстеров, что, фактически выходило, давали им лицензию на убийства.

В самом начале Вышак и Вольф сцепились и поссорились, и напряжение между прокурором и судьей с каждым днем все возрастало, потому что Вышак спорил с Вольфом по поводу допустимых пределов вопросов, задаваемых государственным должностным лицам, и по поводу все растущей горы документов, которые рассекречивались. Не то чтобы Вышак пытался замалчивать коррупцию в ФБР – к этому времени он уже контролировал расследование дела Коннолли и других, – но он был против подхода Вольфа к проведению дознания, что Вышаку казалось лишенным вообще всяких пределов и ограничений.

– Вы с тем же успехом могли бы просто притащить сюда весь архив! – рявкнул Вышак на судью всего спустя два дня слушаний, 8 января. – Почему вы не приволокли сюда весь архив целиком?

– Почему бы вам не сесть, мистер Вышак? – ответил Вольф.

Вышак сесть не пожелал, продолжая возражать против оглашения перед общественностью очередной партии документов ФБР.

– Сядьте, – прервал его Вольф.

– Какая разница?

– Сядьте!

Вышак продолжал стоять.

– Хотите, чтобы я обвинил вас в неуважении к суду? Сядьте!

Слушания продолжались почти весь 1998 год. Показания 45 свидетелей заняли 17 000 страниц протокол-стенограмм, 276 улик (преимущественно многословные документы ФБР для внутреннего пользования) были признаны в качестве вещественных доказательств. На свидетельской трибуне клялись говорить только правду: бывший губернатор Массачусетса и федеральный прокурор (Уильям Уэльд); судья Высшего суда при исполнении служебных обязанностей и бывший протеже прокурора Джеремайи Т. О’Салливана (Диана Коттмайер); трое инспекторов ФБР, руководивших бостонским отделением во времена Балджера (Лоренс Сархатт, Джеймс Гринлиф и Джеймс Ахерн); длинная вереница федеральных агентов Управления по борьбе с наркотиками; другие инспектора ФБР, многие агенты ФБР, работавшие вместе с Коннолли (Ник Джантурко, Эд Куинн и Джон Ньютон). Это были сливки федеральных правоохранительных органов, и все это выглядело несколько неправдоподобно, потому что бывшие агенты ФБР на свидетельской трибуне как будто придерживались тактики, обычно демонстрируемой в суде гангстерами, которых они ловили.

Крестный отец отдела ФБР по борьбе с организованной преступностью, Деннис Кондон, инспектор в отставке, впервые не уступивший Коннолли, Балджеру и Флемми в середине 70-х, оказался на свидетельской трибуне в начале мая, изворотливо отвечая на сложные вопросы. Адвокаты надеялись, что он прольет свет на ранние годы отношений ФБР с Балджером, но Кондон сослался на плохую память. Его стандартный ответ звучал так: «Не припоминаю». Даже когда адвокат показал документ ФБР, составленный лично им, Кондон лишь пожал плечами, сказал, что не помнит, как его писал, и поэтому не может ничего пояснить. Кардинале и прочим оставалось лишь раздраженно возводить глаза к потолку.

Джеремайя Т. О’Салливан вообще избежал допроса. В конце февраля у пятидесятишестилетнего бывшего прокурора случился сердечный приступ, его положили в больницу, но организм плохо отреагировал на лекарства. Поскольку теперь О’Салливана ждала долгая реабилитация, он оказался избавлен от жесткого допроса по поводу исключения Балджера и Флемми из дела о махинациях на скачках в 1979 году. О’Салливана еще собирались допрашивать с пристрастием по поводу его заявлений, сделанных как публично, так и следователям, когда он утверждал, что руки его чисты, потому что он даже не догадывался, что Балджер и Флемми являются осведомителями ФБР. Доказательства обратного были настолько прочными, что адвокаты защиты просто жаждали «подпалить ему пятки».

Отсутствующий прокурор быстро сделался объектом насмешек. Юристы и обозреватели просто не могли удержаться от намеков, что сердечный приступ позволил О’Салливану сделать то, чего в свое время безуспешно пытались добиться многие мафиози, то есть заявить: я слишком болен, чтобы предстать перед судом. И действительно, в середине 1980-х годов вспыльчивый О’Салливан яростно боролся против освобождения мафиозного бойца Ларри Дзаннино от суда по медицинским показаниям. Прокурор вынудил Дзаннино появиться в суде, хотя бы и со всеми больничными атрибутами – прикованным к инвалидной коляске, с кислородным баллоном для дыхания. Теперь народ начал шутить на тему «О’Салливан одзаннинился». Хотя к концу слушаний О’Салливан оправился и возобновил свою частную юридическую практику в одной из престижных, имеющих хорошую репутацию фирм – «Чоат Холл & Стюарт», человек, который шестнадцать лет сражался с бостонской мафией, так и не поднялся на свидетельскую трибуну.

Тереза Стэнли получила статус неприкосновенности и согласилась дать показания о своей жизни с Уайти Балджером и его бегстве, когда в 1995 году против него было выдвинуто обвинение. Тихим голосом эта голубоглазая пятидесятисемилетняя женщина с совершенно седыми волосами, одетая в оранжевый топ с цветочным рисунком и черные слаксы, рассказывала, как они с Уайти почти три десятка лет были крепкой парой. Она почти каждый вечер готовила для Балджера ужин в своем доме в Южном Бостоне, он почти все свои отпуска проводил с ее семьей. Стэнли рассказывала о загадочном путешествии по Европе. Она не спрашивала Балджера, почему они постоянно переезжают с места на место, потому что подобные вопросы обязательно заканчивались ссорой. Она вспоминала об их стремительной поездке по стране – на Лонг-Айленд, в Новый Орлеан, где они провели новогоднюю ночь, в Грейсленд в Мемфисе, а оттуда в Гранд-Каньон. Балджер делал множество звонков из платных телефонов-автоматов, но она не спрашивала, с кем он разговаривает и о чем вообще идет речь. Кроме того, Стэнли показала, что в конце концов Балджер бросил ее ради намного более молодой Кэтрин Грейг, с которой тайно встречался почти двадцать лет.

– Он вел двойную жизнь со мной, – с презрением заключила Стэнли, – и двойную жизнь с ФБР.

В суде рассекретили отчеты ФБР, из которых следовало, что Флемми крысятничал и стучал на Салемме три десятка лет. В одном из таких отчетов приводились слова Флемми о том, что Фрэнк Салемме «полный придурок». Услышав это, Фрэнк Салемме пересел на другое место, чтобы между ним и Флемми оказался Делюка. Привязанность Кадиллака Фрэнка к Стиви улетучилась; более того, Салемме «просто тошнило от одного его вида», – заключил Кардинале. Кроме того, из документов ФБР стало совершенно ясно, что Балджер и Флемми доносили на Хауи Уинтера и остальных членов банды «Уинтер-Хилл», в том числе на Джонни Марторано, который, как и Салемме, старался как можно дальше отодвигаться от Флемми в зале суда.

Флемми все это время пытался держать лицо, получив от своего адвоката четкие инструкции: его единственный шанс на свободу заключается в том, чтобы доказать – ФБР действительно обещало никогда не выдвигать против него никаких обвинений и не преследовать в судебном порядке.

«Каждый день проводить в суде с улыбкой на лице, – вспоминал Кардинале, – это безумие. Я имею в виду, как-то раз я только закончил рассказывать судье, каким кровожадным куском дерьма я его [Флемми] считаю, и тут он меня окликнул. Я думал, он сейчас скажет что-нибудь вроде: «Чтоб никогда больше ничего подобного про меня не говорил!» А он меня окликает и говорит: «Иисусе, вот это работку ты провернул». Типа – ух и молодец! Ну вот просто: ты супер-супер-супер. Я хочу сказать, так даже притвориться нельзя. Я, знаете ли, только что говорил суду, что он убил Халлорана, что он совершил множество чудовищных, дьявольских, убийственных поступков, и даже сам подумал: «Господи, я зашел слишком далеко, он мне сейчас тут такого наговорит», – а он заявляет: слушай, классная работа».

Окончательный прорыв в деле ФБР произошел, когда 12 апреля в зал судебных заседаний вошел Джон Моррис и начал давать показания. В течение месяцев, предшествовавших слушаниям, Моррис сумел выторговать себе у прокуроров иммунитет от привлечения к суду за совершенные им преступления. Во время частных встреч с агентами ФБР и прокурорами, неизбежных для таких переговоров, он плакал. Моррис разрушил свою карьеру, слишком сблизившись с Балджером, и знал это. И теперь, в течение восьми дней ежедневно поднимаясь на свидетельскую трибуну, растративший свою жизнь понапрасну Моррис пытался придерживаться сдержанной манеры стареющего монсеньора, прозаично описывая свое падение от агента до лжеца и преступника, признавался в том, что брал у Балджера деньги и препятствовал правосудию, вовремя предупреждая Балджера о предпринимаемых расследованиях.

Возвращаясь назад, в 70-е годы, когда этот бесчестный альянс только зарождался, Моррис вспоминал «время», когда «на агентов оказывалось большое давление, чтобы они вербовали себе осведомителей» против мафии. «Огромное давление», – подтверждал он. Моррис рассказывал, как объединился с Джоном Коннолли и они вдвоем вывели Балджера и Флемми в «звезды» бостонского отделения ФБР, как лучших агентов в войне против мафии, хотя на самом деле этот взлет оказался свободным падением в преисподнюю. Моррис сокрушался о том дне, когда возложил свои надежды на Балджера, Флемми и Коннолли, а завершил карьеру в Бостоне, в страхе как перед Балджером, так и перед Коннолли. Уайти держал его взятками в размере 7 000 долларов, а Коннолли созданной им же самим сетью политических союзников, в первую очередь Билли Балджером.

Несмотря на неослабевающие попытки адвокатов защиты заставить Морриса сказать, что он обещал Балджеру и Флемми неприкосновенность, Моррис этого не признавал. Он соглашался с тем, что сливал информацию о проводимых расследованиях, но это вряд ли можно было назвать статусом неприкосновенности. Моррис заявил, что, будучи инспектором, не обладал достаточной властью, чтобы обеспечить гангстерам неприкосновенность. «Получение такого иммунитета – официальный процесс, и для его оформления существует определенного вида документация», – сказал он. Ничего подобного касательно Балджера не проводилось.

Ближе к концу Моррис начал колебаться. Задавая вопросы об очередном случае, когда его бесчестное сотрудничество с Балджером могло стоить человеку жизни, адвокат защиты вдруг отклонился от установленной последовательности вопросов. Повернувшись к Моррису, юрист внезапно перешел к высшему смыслу происходившего. Он захотел узнать, что Моррис думал все те годы: оправдывались ли злодеяния Балджера крестовым походом ФБР против мафии? «Согласны ли вы с тем, что ваше поведение – агент ФБР, действующий в тесной связи с мистером Балджером и мистером Флемми, – совпадало с концепцией “Цель оправдывает средства”?» Моррис растерянно замолчал и заметно обмяк, но все же попытался вновь обрести безмятежные манеры монсеньора. Вздохнув, он печально посмотрел в сторону.

– Я в этом не уверен, – негромко произнес он.

В конце концов Моррису оставалось только одно – признать свою вину в том, что все пошло наперекосяк. Побуждаемый адвокатами защиты объяснить «полнее», каким образом он был скомпрометирован, Моррис сказал, что он «преступил стандарты, нарушил профессиональную этику, правила, инструкции». Являлся ли Джон Коннолли частью этой сделки с совестью?

– Да, он участвовал, – ответил Моррис, – но я полностью беру на себя ответственность за собственные действия.

Шокирующие признания попали на первые страницы газет, и примерно в это же время Джон Коннолли заговорил – не в суде, но снаружи, для репортеров. Агент в отставке, по-прежнему работавший лоббистом на «Бостон Эдисон», стал с позиции стороннего наблюдателя сообщать вещи, опровергающие свидетельские показания, данные под присягой судье Вольфу. Всякий раз, когда какой-нибудь отставной агент или государственное должностное лицо поднимались на свидетельскую трибуну и говорили что-нибудь, хоть как-то задевавшее его, Коннолли тут же подавал голос и объявлял свидетеля лжецом. Так, например, когда инспектор ФБР в отставке Роберт Фицпатрик показал, что агенты жаловались на Коннолли, «копавшегося» в их документах в поисках компромата на Балджера, Коннолли отреагировал так: «Это смехотворно». Коннолли сердито сообщил репортерам, что показания Фицпатрика не что иное, как «вопиющая чушь».

Список «лжецов» все рос и рос. Но лучшие реплики Коннолли приберег для Морриса, которого стал называть «самым коррумпированным агентом за всю историю ФБР». Каждый день после того, как Моррис заканчивал давать показания, Коннолли всячески осуждал своего бывшего друга и инспектора. За все те годы Моррис встречался с Коннолли, Балджером и Флемми с дюжину раз (в то время как сам Коннолли виделся с гангстерами сотни раз), но Коннолли настаивал на том, что сам он был образцовым агентом ФБР, в жизни не нарушившим ни единого правила. Все свои правонарушения, сказал Коннолли, Моррис «совершил по собственной инициативе».

Говоря о трудностях работы, которую он так превосходно выполнял, Коннолли заявил, что справляться с осведомителями – все равно что «работать в цирке», а если вы хотите, чтобы «цирк продолжал выступления, вам необходим парень, который умеет управляться со львами и тиграми. Таким парнем был я. Я вам не Джон Моррис, сидевший в глубине офиса, поигрывая карандашом. Мое дело было дрессировать львов и тигров. И я не лжец вроде Морриса».

Ближе к завершению свидетельских показаний Морриса Коннолли даже ненадолго появился в суде. Заручившись поддержкой известного адвоката защиты Р. Роберта Попео, Коннолли вместе с ним вошел в зал судебных заседаний в дорогом костюме и прошелся мимо толп телеоператоров и репортеров, заявив, что желает очистить свое доброе имя. Он герой, а не мерзавец, а банда прокуроров во главе с Фредом Вышаком хочет ему подгадить. Его сделали козлом отпущения, жертвой вышедшей из-под контроля прокурорской ярости, а ведь правда в том, что он бывший агент ФБР с множеством наград, никогда не сделавший ничего плохого. «Судят по результату, – сказал Коннолли, по-прежнему защищая сделку с Балджером. – Только посмотрите, что осталось от мафии Новой Англии».

Затем 30 апреля, стоя перед судьей Вольфом, адвокат Попео объяснял, что если Джону Коннолли не обеспечат статус неприкосновенности, как Джону Моррису, он не позволит своему клиенту давать свидетельские показания. Кроме того, он не допустит, чтобы Коннолли «ударили исподтишка», когда обвинение дало понять, что Коннолли находится под следствием. После этого Коннолли воззвал к пятой поправке, позволявшей не заниматься самооговором, вышел из зала судебных заседаний и продолжил разглагольствовать насчет Морриса, который все еще оставался внутри, дожидаясь, когда можно будет завершить дачу показаний.