Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

«Неужели вы сомневаетесь в вашем старшем механике?» – спросили они.

«Я не сомневаюсь, – отвечал я, – но я не могу подписать этот счет. Поезжайте со мной на судно. Лодка вас доставит обратно, и это вам ничего не будет стоить. Мне надо поговорить с Мак-Ферсоном».

Но они не хотели отправляться на судно. Они мне прислали в Портланд счет по почте. Я не обратил на него никакого внимания. В Гонконге я получил письмо от хозяев. Счет был послан им. С Явы я им написал, в чем дело. В Марселе я опять получил от них письмо: «За дополнительные работы по машинному отделению шесть фунтов. Старший механик подписал этот счет, а вы не заплатили. Вы, стало быть, сомневаетесь в его честности». Я написал, что не сомневаюсь, что это был счет за излишний вес колосников и что все это правильно. И что же – они не подумали заплатить, а сказали, что сперва разберут дело. А тут какой-то конторщик заболел. Счет потеряли, и началась бесконечная переписка. Пришлось завести особое дело по доплате шести фунтов за колосники. Я получал по этому поводу письма и в Балтиморе, и в бухте Делагоа, и в Можи, и в Рангуне, и в Рио, и в Монтевидео. Дело и до сих пор не закончилось. Да, Анни, трудно угодить хозяевам.

Капитан задумался и затем негодующе пробормотал:

– Дело по доплате шести фунтов за колосники.

– Слыхал ли ты что-нибудь о Джимми? – спросила его жена после короткого молчания.

Капитан Мак-Эльрат отрицательно покачал головой.

– Его слизнуло с кормы вместе с тремя матросами.

– Где?

– У мыса Горн. Это случилось на «Торнсби».

– Они уже возвращались домой?

– Да, – сказала она. – Мы получили об этом известие только три дня назад. Его жена в полном отчаянии.

– Джимми был хороший парень, – заметил он, – только иногда любил выпить лишнее. Мы служили с ним вместе на «Абблоне» младшими помощниками. Стало быть, бедный Джимми погиб.

Наступило молчание, которое опять нарушила жена.

– А ты ничего не слыхал о «Банкшайре»? Мак-Дугель потерпел на нем крушение в Магеллановом проливе. Об этом вчера писали в газетах.

– Магелланов пролив – скверное место, меня там едва не посадил на мель мой помощник, чтобы его черт побрал. Вот был идиот! Вот дурак! Я его потом не пускал на мостик. Когда мы подходили к Нэрро-Рич, был здоровенный туман и валил густой снег. Я сидел у себя в каюте над картой и дал ему измененный курс. Я ему сказал: «Зюйд-ост-ост». – «Зюйд-ост-ост, сэр», – ответил он. Через четверть часа поднимаюсь на мостик.

«Удивительное дело, – говорит мне помощник, – совсем не помню, чтобы при входе в Нэрро-Рич были острова».

Я только посмотрел на острова и заорал рулевому:

«Клади руль на штирборт».

Тут старый «Триапсик» сделал такой поворот, какого он не делал еще ни разу в жизни. Я выждал, пока перестал идти снег, и что же оказалось! Нэрро-Рич был к востоку от нас, а остров при входе в Ложную Бухту – к югу.

«Какой курс ты держал?» – спросил я рулевого.

«Зюйд-ост, сэр», – ответил он.

Я посмотрел на помощника. Что я мог ему сказать? Удивляюсь, как я не убил его на месте. Разница на четыре пункта! Еще пять минут – и старому «Триапсику» была бы крышка. Когда мы шли обратно на восток, случилось то же самое. Если бы была ясная погода, нам бы потребовалось на переход не более четырех часов, а тут мне пришлось провести на мостике сорок часов подряд. Я дал помощнику курс и указал ему, что Асктарский маяк должен быть все время за кормой и не заходить больше чем до норд-веста. Затем я пошел к себе в каюту и решил вздремнуть. Но я так беспокоился, что никак не мог заснуть. В конце концов, проторчав на мостике сорок часов, можно проторчать и еще четыре, а ведь в эти четыре часа помощник мог погубить судно. Я умылся, выпил чашку крепкого кофе и пошел на мостик. Я чуть не умер от ужаса, взглянув на положение Асктарского маяка, – он был на норд-вест-вест, и старый «Триапсик» почти налез на мель. Ну, не болван ли мой помощник! Можно было уже различить дно сквозь воду. «Триапсик» едва не погиб! Этот дурак в течение тридцати часов дважды едва не посадил его на мель.

Капитан Мак-Эльрат своими добрыми синими глазами посмотрел на ребенка, а жена, желая его развлечь, спросила:

– Помнишь Джимми Мак-Кауля? Вы вместе ходили в школу, когда были мальчиками, ферма старого Мак-Кауля находится позади дома доктора Хэйторна.

– А что с ним случилось? Он умер?

– Нет, когда ты в последний раз уехал в Вальпараисо, он пришел к твоему отцу и спросил его, бывал ли ты раньше в Вальпараисо. Твой отец ответил, что нет. Джимми очень удивился и сказал:

«А как же он найдет туда дорогу?»

Твой отец ответил на это: «Это очень просто, Джимми: предположи, что ты пошел к кому-нибудь, кто живет в Белфасте. Белфаст большой город, там много улиц, а все-таки ты бы ведь нашел то, что тебе нужно».

«Это другое дело, – сказал Джимми. – Я бы всех спрашивал по дороге».

«Ну, что ж, и тут то же самое, – отвечал твой отец, – так же и Дональд найдет дорогу в Вальпараисо. Он будет спрашивать каждое судно, которое попадется ему навстречу, до тех пор, пока не повстречает такое, которое успело уже побывать в Вальпараисо. Капитан этого судна и укажет ему дорогу».

Джимми почесал у себя за ухом и нашел, что это в самом деле очень просто.

Капитан расхохотался этой шутке, и его усталые глаза на секунду оживились.

– Этот младший помощник был удивительно странный малый. Он был такой же странный, как мы, когда мы бываем вместе, – заметил он, улыбаясь, но улыбка тотчас же исчезла с его губ, а глаза стали усталыми и тусклыми.

– Вообрази, что он выкинул в Вальпараисо. Выгрузил шестьсот фатомов стального троса, не взяв с приемщика расписки. Я как раз в это время получал документы. Уже когда мы были в море, я стал искать расписку и не нашел ее. «Стало быть, вы не взяли расписки», – сказал я.

«А зачем же брать, – возразил он мне, – ведь трос пошел прямо нашим агентам».

«Вы плаваете по морю столько лет, – воскликнул я, – и до сих пор не знаете, что младший помощник обязан сдавать каждый груз под расписку, в особенности на Западном побережье. А что, если грузчики стянут несколько фатомов?»

Так и случилось, как я сказал. Выгружено было шестьсот фатомов, а наши агенты получили всего четыреста девяносто пять. Грузчики клялись, что больше там и не было. В Портланде я получил по этому поводу письмо от хозяев. Доставалось, разумеется, не моему помощнику, а мне, за то, что я находился на берегу во время разгрузки. Точно я мог бы быть одновременно в двух местах! И хозяева, и агенты до сих пор пишут мне письма.

Да, мой помощник вовсе не был моряком и не годился для настоящей работы. Он хотел пожаловаться на меня торговой инспекции за то, что я взял слишком много груза. Он говорил это боцману и потом отрапортовал мне прямо в глаза, что судно сидит на полдюйма ниже ватерлинии. Это было в Портланде, когда мы брали пресную воду и шли в Комакс за углем. Дело в том, Анни, что я действительно сидел на полдюйма ниже. Но это строго между нами. А эта скотина хотел донести на меня торговой инспекции и все время только и думал об этом, пока его не разрезало пополам на щите паровой трубы.

Он был просто болван! Когда мы уходили из Портланда, мне пришлось взять еще шестьдесят тонн угля, чтобы хватило до Комакса. Платить за лихтер^[6] я не собирался, а места свободного около дока не было. Там стояла французская барка. Капитан ее согласился уступить мне на несколько часов место, после того как он окончит свою дневную работу. Я спросил, сколько он возьмет с меня за это. «Двадцать долларов», – ответил он. Для владельцев это было все-таки выгоднее, чем брать лихтер, и я согласился. В ту же ночь, в темноте, я пристал и взял уголь. Я начал потом отходить под парами, чтобы стать далее на якорь. У нас что-то не ладилось в машине, а приходилось идти кормой вперед. Старый Мак-Ферсон заявил, что двигаться придется ручным ходом и очень тихо. Мы двинулись. Лоцман находился на борту. Навстречу нам было очень сильное течение, а невдалеке стояло на якоре судно; по обе стороны судна находились лихтеры, но на них не было сигнальных огней. Двигать в темноте такое большое судно было очень трудно, да вдобавок еще Мак-Ферсон давал обратный ход. Мы ткнулись в лихтер кормою в тот самый миг, когда я кричал Мак-Ферсону, указывая направление.

«Что это?» – спросил лоцман, когда мы наткнулись на лихтер.

«Не знаю, – ответил я. – Я сам удивляюсь».

Из этого ты можешь заключить, что лоцман был не очень опытный. Мы пришли к месту стоянки, бросили якорь, и все бы обошлось благополучно, если бы не этот дурак помощник.

«Мы разбили вдребезги тот лихтер», – объявил он, взбираясь на мостик.

«Какой лихтер?» – спросил я.

«Тот, рядом с судном!»

Лоцман, конечно, начал прислушиваться.

«Я не видал никакого лихтера», – сказал я и одновременно крепко наступил ему на ногу.

Когда лоцман ушел, я сказал помощнику:

«Если уж вы ни черта не понимаете, лучше не разевайте пасти».

«Да ведь мы же разбили лихтер».

«Ну и что ж? – сказал я. – Не ваше дело сообщать об этом лоцману, хотя, по-моему, там никакого лихтера и не было».

На следующее утро, не успел я одеться, приходит матрос и докладывает, что какой-то человек желает меня видеть.

«Давай его сюда», – говорю я.

Является этот самый человек.

«Садитесь!» – говорю.

Он садится.

Оказывается, это владелец лихтера. Когда он рассказал мне всю историю, я заявил ему, что не видел никакого лихтера.

«Как! – воскликнул он. – Вы не видели двухсоттонного лихтера у борта того судна? Да ведь он по крайней мере с дом величиной».

«Я руководствовался сигнальными огнями судна, – возразил я. – Судна я не задел, в этом я уверен».

«Да, но вы задели лихтер, – возразил он, – вы его разбили вдребезги. Вы наделали мне убытку на тысячу долларов, и вам придется его возместить».

«Вот что, сударь, – заявил я. – Согласно правилам я по ночам обязан руководствоваться сигнальными огнями. На вашем лихтере их не было, а стало быть, я и не должен был замечать его».

«Но ваш помощник говорит…» – начал он.

«Пошлите к черту моего помощника, – отрезал я. – Вы мне скажите, были на вашем лихтере сигнальные огни?»

«Нет, – ответил он, – но ведь была ясная лунная ночь».

«Я вижу, что вы человек с головой, – сказал я. – Но позвольте вам доложить, что и у меня есть тут кое-что. Я не обязан замечать лихтеры, на которых нет сигнальных огней. Если вы хотите судиться, сделайте одолжение. Добрый день. Палубный вас проводит…»

К счастью, дело на этом и кончилось. Но видишь, какая стерва был этот помощник! Ей-богу, все капитаны должны благодарить небо за то, что его разрезало пополам у паровой трубы! Его держали только потому, что у него была в конторе протекция.

– Наши агенты сказали мне, – проговорила жена, – что ферма Веслей скоро будет продаваться.

Она украдкой взглянула на него, чтобы посмотреть, какое впечатление произведут на него ее слова.

Глаза капитана радостно блеснули, и он выпрямился, как человек, преисполнившийся внезапной бодрости. Эта ферма была предметом его мечтаний. Она находилась рядом с фермой его отца и на расстоянии полумили от фермы его тестя.

– Ладно, мы ее купим, – сказал он. – Только будем держать это в секрете, пока не выплатим за нее полностью. Я сколотил кое-что за это время, хотя теперь заработок и становится все хуже и хуже. У нас будет, наконец, свое собственное гнездо. Я поговорю с отцом и оставлю ему деньги, чтобы он мог купить ферму, даже если я в это время буду в море.

Капитан протер запотевшее изнутри окно и стал глядеть на равнины, окутанные непроницаемой пеленой дождя.

– В молодости я всегда боялся, что хозяева прогонят меня. Откровенно говоря, я и до сих пор этого побаиваюсь. Но когда у меня будет своя ферма, я больше не буду этого бояться. Да, быть морским фермером – это трудное занятие. Я работаю на всех морях, подвергаюсь всевозможным опасностям на судне, которое стоит пятьдесят тысяч фунтов, с грузом, который стоит иногда сто тысяч фунтов, – полмиллиона долларов, как говорят янки. И что ж? За всю эту ответственную работу я получаю какие-нибудь двадцать фунтов в месяц. Разве на суше кто-нибудь согласился бы управлять имением, стоящим сотни тысяч, и получать за это двадцать фунтов? А сколько у меня хозяев! И владельцы, и фрахтовщики, и всякие там торговые инспекции. Владельцы требуют быстрых переходов и не желают знать никаких опасностей. Фрахтовщики требуют безопасных переходов и не считаются со временем. Торговая инспекция взывает к осторожности. А осторожность всегда ведет к разным задержкам. Три хозяина – и все готовы накостылять тебе шею, если ты их не ублажишь.

Почувствовав, что поезд замедляет ход, капитан опять подошел к запотевшему окну. Затем, подняв воротник и застегнув пальто, он неловко взял на руки спавшего ребенка.

– Я передам отцу деньги, – сказал он, – чтобы земля была куплена при первой возможности, на случай, если я буду в это время в плавании. Старик, я знаю, не даст маху. А тогда пусть хозяева прогоняют меня, когда им угодно. Мне будет на это наплевать! Я буду с тобой, Анни, а море может провалиться в тартарары.

При этой мысли лица их прояснились, а перед глазами у обоих одновременно возникло желанное мирное видение. Анни наклонилась к нему, и когда поезд остановился, он нежно поцеловал ее, стараясь не разбудить мирно спавшего младенца.

КОММЕНТАРИИ

«Дочь снегов»

По устойчивой традиции и общепринятому мнению, настоящий роман должен повествовать о любви. И главной его героиней положено выступить женщине, причем современной, американизированной, отличающейся от представительниц прекрасного пола у других народов своей самостоятельностью, пренебрежением к трудностям и почти ничем в критических обстоятельствах не уступающей мужчинам, а то и превосходящей их. Конечно, у нее должна быть и достойная биография.

Такой героиней стала Фрона Уэлз, выросшая без матери и по сути среди индейцев, еще до времен «золотой лихорадки». Это милая босоногая девчонка, которой индейцы в ту пору дали имя Тенас Хи-Хи (Маленькая Хохотушка), – дочь богатого промышленного магната, известного во всей Аляске мистера Уэлза, владельца крупной пароходной компании, фактории, некоронованного северного короля. Одно его имя заставляет трепетать здесь каждого и оказывать услуги его дочери, которая, впрочем, и сама не промах.

Сюжет романа прост: двадцатилетняя девушка, получившая хорошее образование в Англии и в Америке, приезжает на побывку к отцу, которого не видела три года, как раз в разгар «золотой лихорадки». Старожилы Даусона (в их числе и белые) и без того недолюбливали этих бестолковых и нагловатых искателей приключений и золота: мало того, что они внесли сумятицу в более-менее налаженную жизнь края, взвинтили цены на продукты и собак, но и по сути подорвали экономику Клондайка – возникла проблема с пропитанием в этих краях. Кое-кто готов был нажиться на всех этих вполне предсказуемых трудностях. Однако кому-то надо было разрешать кризисное положение. И одним из таких по-государственному мыслящих людей, с невероятными экономическими и административными возможностями, оказывается отец Фроны – Джекоб Уэлз. Поступает он отнюдь не филантропически: наложив руку на запасы продовольствия, магнат организует отъезд тысяч людей, которые ему кажутся здесь балластом, с Аляски на Юг – на собственных пароходах. Иллюзии и надежды многих на скорое обогащение теперь похоронены навеки. В нравственно-психологическом плане влияние приезжих выразилось не только в пробуждении в завоевателях Севера самых низменных чувств и инстинктов, но и в развращении ими коренных индейцев, которые непомерно взвинтили цены за переноску или перевоз грузов. Молодые же индейцы – охотники и рыболовы – не понесли в дом нажитое богатство, а стали проигрывать его в салунах, закупать невероятное количество виски, добиваться успеха у женщин легкого поведения, не обращая внимания на своих серых «сивашек», пренебрегая запретами и даже проклятиями отцов, вождей, шаманов. Потому в романе весьма сильна социальная струя, хотя это как бы побочная линия – зато некий ощутимый фон развития действия, где наряду с суровой природой и традициями (хорошо знакомой писателю обстановкой) начинает заявлять о себе и мощный отрицательный общественный фактор. Волевого Джекоба Уэлза можно понять. Он добился-таки своего.

Однако генеральная линия романа – любовная. Сам писатель полуиронически постулирует свой любовный треугольник: «Двое мужчин и одна женщина! В их отношениях – источник человеческих страданий и трагедий! Так было всегда, с тех пор как наш далекий предок спустился с дерева и перестал ходить на четвереньках. Так было и в Даусоне».

В романе есть и сентиментальные эпизоды, написанные по образцам европейской прозы XIX, а порой и XVIII века. Мы можем найти в повествовании, следуя за логикой отношений с поклонниками Фроны Уэлз, даже черты современного «дамского романа», не говоря уж о романах приключенческих – действительных и мнимых (последние в изрядном количестве выдуманы претендентом на руку героини Сэн Винсентом, журналистом по профессии и дамским угодником).

И, наконец, еще одна составляющая романа – уголовно-детективная, связанная с убийством некоего Джона Борга и скоропалительным смертным приговором импровизированного и самозваного суда, вынесенным подозреваемому в тяжком преступлении Сэн Винсенту.

Поскольку роман все же преимущественно светский, в нем больше рассказывается о «покорителях Севера», чем об экзотике.

Каков же высокий смысл писательского повествования?

Хорошо изучив трафареты традиционного европейского романа, писатель пытается ответить на им же самим поставленный вопрос: каковы должны быть в идеале американские женщины и их мужчины? Здесь ребром поставлен вопрос о типе современной для той поры новой культуры.

Самой Фроне не нравится мужчина, который обладает высоким интеллектом, но лишен мужественности. По этой причине она и отвергнет Грегори. Настоящий мужчина должен быть и физически крепким, и духом силен.

Она гордится своей расой: «Но в конце концов одна из причин того, что мы соль земли, и кроется в том, что мы имеем смелость высказывать это».

Она сама отнюдь не салонная героиня, хотя с большим вдохновением играет Нору в любительском спектакле («Кукольный дом» Г. Ибсена). Золотоискателям, таким как ее отец Джекоб или друг семьи и защитник девочки Фроны Мэт Маккарти, катастрофически недостает элементарной культуры. Чуть что, они готовы хвататься за кольт – для разрешения пустяковых противоречий. Недаром в одном из самых откровенных диалогов отца с дочерью тот признается, что ничего не смыслит в искусстве, поэзии, музыке.

Подобно будущему булгаковскому герою владелец рудников, пароходных компаний однозначно осуждает мужскую трусость и тут же высказывает несколько непривычные для нас сентенции: «Масса – ничто; личность – всё; индивидуум всегда управляет массой и диктует ей свои законы». В другом месте он советует барону Курбертэну стрелять, «если у вас ружье». Это единственный для него весомый аргумент. С дочерью, конечно, отец Уэлз более деликатен, ведь женщины, по его мнению, сделаны из другого теста, чем мужчины. Отец не советует дочери выходить замуж за человека, по его мнению, пустого. Лучше уж быть «матерью-одиночкой», как у нас принято выражаться. Однако на деле Фрона не такая уж нежная и любящая ближних девушка. Достаточно припомнить, как она едва не огрела плетью своего возлюбленного, когда их собачьи упряжки поравнялись, – за то, что тот напомнил ей о правилах приличия.

Хотя в разных эпизодах и совмещенных, синтетических формах романа Фрона неодинакова, но это уже тип новой женщины XX века, который сродни и нашей пулеметчице Анке, и всякого рода партийно-руководящим дамам, как бы читатель или читательница к такого рода женщинам ни относились. Эмансипация и безалаберность общественной жизни сделали свое дело. Тут есть немало и положительных моментов, особенно в освещении Джека Лондона. Писатель идеализирует свою героиню. При всех своих достоинствах и социальном весе она исповедует примитивную индейскую мораль – священную «веру в пищу и кров». Это значительно утепляет образ. Все великие истины просты.

Участие активной личности в общественном процессе, в том числе и женщины, – с ее тонкостью чувств, интуицией, культурой, опирающейся на образованность, на почтительное отношение к собственным предкам и семейным традициям, – вот проблемы романа Джека Лондона, его мораль и идеалы. А если к этому еще добавить рискованные передвижения по бесконечной и безмолвной пустыне, трагические происшествия с покорителями Клондайка, экзотическое окружение и ситуации (ведь отбившаяся от своих Фрона знакомится с инженером Вэнсом Корлисом в его промокшей палатке в тундре, куда строгий хозяин пустил ее обсушиться и переночевать) – вот слагаемые «Дочери снегов».

Увлекательное повествование и неясное беспокойство «в гуще бурного потока» «обезумевших от жажды золота людей», томительное и не всегда безопасное ожидание встречи со своими близкими, прекрасные северные пейзажи с неизменным полярным сиянием, враждебность индейцев, особенно к белым женщинам, грубость и наглость собственных соотечественников, разрушающие всякие привычные романные клише, – все это подчеркивает необычность романа. Многие приемы и находки этого произведения будут применены в киносценарии, а затем и в романе «Сердца трех». Конечно, «Дочь снегов» – менее цельна и менее реалистична, чем «Мартин Иден», но в этом произведении уже немало ценных художественных находок и открытых автором повествовательных возможностей, порой даже впечатляющих ситуаций, знаменующих обретение собственного стиля и переход автора к произведениям другого масштаба и качества.

Сила сильных

«Сила сильных» – сборник «разрозненных» и существенно отличающихся один от другого по тематике рассказов, написанных в конце 900-х и в начале 10-х годов XX века и вышедших отдельным сборником в канун Первой мировой войны (1914). Здесь нет единого хронотопа (пространственно-временного единства), но цикл рассказов выглядит крепко сбитым и сцементированным единством проблематики, выраженной не слишком изящным крылатым индейским тавтологическим выражением – «сила сильных». Это также своеобразный бренд, лозунг, призыв к выживанию в нашем противоречивом и небезопасном мире.

Первое произведение, давшее название всему циклу, – полуаллегорический рассказ одного «живого» индейца, который представляет здесь свою жизнь и пережитое им самим и его племенем рыбоедов как краткую историю всего человечества. Люди его племени сперва жили на деревьях, потом перебрались в пещеры, питались исключительно честно выловленной рыбой – без всяких хитростей и приспособлений, затем занялись разведением коз – по примеру своих кровных врагов мясоедов, наконец, обзавелись семенами пшеницы и стали выпекать не только хлеб, но и гнать из нее огненную воду.

Наряду с такими технико-экономическими достижениями начинается неминуемое расслоение племени, из него выделяются вожди, воины-охранники, шаманы-предсказатели, богатеющие Жирные, изобретатели всяких новшеств и даже собственный певец – самый ничтожный из соплеменников по прозвищу Жук. Долгий конфликт с мясоедами из-за женщин, из-за съестных продуктов еще больше усиливает дифференциацию среди соплеменников. Но проиграв несколько раз своим соседям, рыбоеды учатся побеждать. Их сила – в единстве, в согласованности действий, в неминуемом процессе разделения видов труда и общественных функций. Тут же появляются уже и самобытные характеры, определяемые с поэтической наивностью полудикого племени очень точно и по одному признаку. У героев – говорящие прозвища, иногда прозвища-характеры.

Внешне перестройка образа жизни и сознания рыбоедов закончилась как будто неудачей, их победили более сильные и с большим опытом мясоеды. Образовалось одно племя, но певец рыбоедов – уродливый и плюгавый Жук – уже перестроился и стал воспевать подвиги своих недавних врагов за кусок солонины и чашку маиса. И объединенное даже таким беспардонным образом племя стало все же намного сильнее.

Такова и большая человеческая история, представленная в конкретном и веселом миниатюрном изложении.

Рассказ «По ту сторону черты» (1909) переносит нас уже в начало XX века.

Джек Лондон тонко представляет эволюцию подкупленного защитника существующего общественно-экономического строя. Фредди Друммонд – ортодоксальный профессор социологии в Калифорнийском университете, осуждающий несознательность рабочих и, в конце концов, переходящий к ним через черту – на другую сторону разделительного для богатства и нищеты рва.

В персонаже осуществляется весьма симптоматичное раздвоение личности. Здесь полуиронически, а порой и издевательски, излагается история собственной социалистической борьбы писателя за американскую революцию.

Помимо общественных переворотов и мятежей, существует еще и тихое, индивидуальное террористическое безумие маньяков, для которых жажда мести и собственное черное самоутверждение выше каких-либо нравственных ограничителей. Таким безумцем и «врагом всего мира» оказался герой одноименного рассказа Эмиль Глюк (1908). Общество поступило с ним несправедливо. Глюк в 1929 году попал в тюрьму Сан-Квентин (штат Нью-Йорк) за убийство собственной невесты Ирины Тэклей, которая ушла, собственно, от него и дала согласие на брак другому. Глюк оказался первым подозреваемым в таком неприятном деле. Одиночная камера, требование на суде прокурором смертной казни. Психика явно нарушилась.

Но через несколько лет в убийстве девушки признался смертельно раненный бандит Тим Хэзуэлл. Глюка, отсидевшего уже три года в одиночке, еще более полугода держали в грязной камере, пока ни решили, наконец, освободить. За это время в его душе, обиженной человеческой несправедливостью и судебно-полицейской жестокостью, созрел коварный и жуткий план мести, который ему удалось осуществить, хотя, по его мнению, не до конца. Действие из прошлого перенесено в будущее, даже в 1941 год, причем фантазия писателя переплетается почти с пророчеством, связанным с проникновением внутрь исторических событий.

Действительность и художественная реальность в рассказе переплелись и слились. На этой основе создано немало самых суперсовременных фильмов-боевиков – со всеми их похищенными матрицами, дискетами и пр. Атмосфера страха, обычно сопровождающая эти фильмы, прекрасно передана и в рассказе Джека Лондона.

Конечно, «силе сильных» должна быть противопоставлена и их «слабость».

О ней хорошо рассказано в произведении под названием «Морской фермер». Здесь невзрачный с виду, невысокого роста капитан судна «Триапсик» – на самом деле незаурядная личность. Он ирландский фермер с острова Мак-Джилль, не любивший моря с детства. Но своим упорным трудом, хладнокровием капитан заслужил уважение матросов и начальства. Не раз ему приходилось с честью выходить из трудных ситуаций. От романтики не остается и следа. Шутка сказать: его помощника однажды разрезало кожухом паровой трубы пополам, как селедку…

Никому и в голову не приходит, что мечтает суровый капитан об одном: вернуться на родину к отцу, купить ферму на родном острове и жить нормально, как все люди, с любящей женой и сыном, который его сторонится и побаивается, ибо видит впервые. Надоела вся эта романтика, вечные опасности, скитания, надоело «перепахивать море». Такова обратная сторона демонстративной и неукротимой «силы сильных». Без этого второго плана не было бы Джека Лондона.

Таким образом, писатель осветил свою проблему с разных сторон, побывав вместе с читателем в разных странах и на разных континентах. Это не только художественный, но и научный подход к изображаемому. Ему интересны и научные достижения, и дремучие вроде бы предрассудки, а также противоречия сильных личностей и парапсихология – желание заглянуть в будущее, что порой автору великолепно удается. В общественной истории нет однозначных и одномерных явлений. Как мы убедились, фантазия писателя опирается на действительные факты современной ему жизни, и автор пытается разглядеть в туманной дали неясное будущее современного человечества.

notes

1

Мыслéте – название буквы «м» в кириллице. Здесь: выписывать мыслете – идти зигзагами, заплетаясь.

2

Крибидж – карточная игра. (Примеч. ред.)

3

Скво – индианка.

4

Искаженное «Сан-Франциско».

5

Голден Гейт – Золотые Ворота – пролив, ведущий в гавань Сан-Франциско. (Примеч. ред.).

6

Лихтер – вспомогательное судно для перевозки грузов. (Примеч. ред.)