Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Начальник Северо-западной конной стражи в силу своего служебного положения имеет право заключать в случае необходимости браки и совершать правосудие. Поэтому полковник Тресуэй не замедлил навестить капитана Александра, и тот после его ухода записал себе, что завтрашнее утро у него занято. Затем новоявленный жених отправился с визитом к Фроне. Люсиль не просила об этом, поспешил он объяснить девушке, но у нее совсем нет знакомых среди местных дам, а, кроме того, он (полковник) знает, кого Люсиль охотно пригласила бы, если бы осмелилась сделать это. Поэтому он берет все под свою личную ответственность. Он знает, что этот сюрприз доставит ей огромную радость.

Это неожиданное заявление поразило Фрону. Всего несколько дней назад Люсиль просила ее уступить ей Сэн Винсента, а теперь речь шла о полковнике Тресуэе. Правда, она сразу почувствовала тогда какую-то фальшь, но теперь фальшь эта как будто удваивалась. Может быть, Люсиль просто-напросто корыстная, бессердечная женщина? Эти мысли быстро проносились в голове Фроны, в то время как полковник с беспокойством следил за выражением ее лица. Она знала, что не должна медлить с ответом, но невольное восхищение перед его мужеством заставило ее отвлечься на минуту. Однако, послушавшись голоса сердца, она согласилась.

Встретившись на следующий день в приемной капитана Александра, все четверо почувствовали себя довольно натянуто и неловко. Веяло каким-то унынием и холодом. Люсиль, казалось, готова была расплакаться и проявляла совершенно не свойственную ей подавленность, а Фрона, несмотря на все старания, не могла вызвать в себе прежней симпатии к ней и победить холодность, которая разделяла их теперь неосязаемой преградой. Ее настроение передалось Вэнсу, и он тоже стал как-то сдержан и сух.

Сам же полковник Тресуэй, казалось, сбросил с плеч двадцать лет, и разница в годах между женихом и невестой, до этого момента сильно смущавшая Фрону, теперь совершенно перестала существовать в ее глазах. Он прекрасно сохранился, подумала она и по какому-то таинственному побуждению, почти со страхом, перевела взгляд на Корлиса. Но если жених казался в этот день на двадцать лет моложе, то и Вэнс не отставал от него в этом отношении. Со времени их последней встречи он пожертвовал из-за мороза своими рыжеватыми усами, и его гладко выбритое, дышащее здоровьем и силой лицо выглядело удивительно юным, хотя обнаженная верхняя губа говорила о твердости и силе воли ее обладателя. Черты лица Вэнса приобрели большую чеканность и выразительность, а в глазах, глядевших раньше с мягкой решимостью, теперь отражалась жесткость и суровость, которую порождает борьба – борьба не на живот, а на смерть. Эту печать носят на себе все люди действия, все равно, кто бы они ни были и чем бы ни занимались, – погонщики собак, морские волки или правители государств.

Когда несложная церемония окончилась, Фрона поцеловала Люсиль, но молодая женщина сразу почувствовала, что в этом поцелуе не хватает чего-то неуловимого, и глаза ее наполнились слезами. Тресуэй, заметивший с самого начала некоторую отчужденность между ними, улучил удобную минуту, чтобы побеседовать с Фроной, пока капитан Александр и Корлис занимали миссис Тресуэй.

– В чем дело, Фрона? – спросил полковник без дальних околичностей. – Надеюсь, вы пришли сюда по доброй воле? Мне очень жаль не вас, конечно, потому что отсутствие искренности не заслуживает этого, а Люсиль. Вы поступаете дурно по отношению к ней.

– Я вижу тут во всем одну сплошную неискренность, – дрожащим голосом ответила Фрона. – Я старалась победить в себе это чувство… думала, что смогу… но я не умею притворяться. Мне очень жаль, но я… я разочарована. Нет, я не могу объяснить вам, почему, – вам меньше, чем кому-либо другому.

– Давайте говорить начистоту, Фрона. Вы имеете в виду Сэн Винсента?

Она утвердительно кивнула.

– Сейчас вы увидите, что я в курсе дела. Во-первых, – он оглянулся и заметил, что Люсиль бросает на него украдкой тревожные взгляды, – во-первых, всего несколько дней назад Люсиль напела вам Бог знает чего о Сэн Винсенте. Во-вторых, вы заключили из этого, что она лицемерит со мной и не питает ко мне ни малейшего чувства. Короче говоря, что она выходит за меня замуж, чтобы поправить свое материальное положение. Так ведь?

– А разве этого не достаточно? О, я так горько разочаровалась, полковник Тресуэй, в ней, в вас, в самой себе.

– Не будьте дурочкой! Я слишком хорошо отношусь к вам, чтобы видеть вас в этой роли. События развернулись чересчур быстро, вот в чем беда. Вы не успели уследить за ними. Слушайте же! Мы держали это до сих пор в тайне, но Люсиль также получила приглашение участвовать в разработке Французского Холма. Ее заявка оказалась самой богатой во всем участке. По полученным до сих пор данным, она стоит не меньше полумиллиона. И заявка эта закреплена лично за ней, без всяких оговорок. Неужели вы думаете, что она не могла бы реализовать ее и переселиться в любую часть земного шара, чтобы занять там достойное положение в обществе? Скорее можно предположить, что женюсь на ней ради денег я. Фрона, она любит меня, и скажу вам на ушко, она слишком хороша для меня. Надеюсь, что будущее поможет мне сгладить это. Но там видно будет – пока просто некогда. Ее чувство кажется вам слишком внезапным, не так ли? Позвольте доложить вам, что мы прониклись друг к другу симпатией с того времени, как я приехал в эту страну. Сэн Винсент? Ерунда! Я знал это с самого начала. Она вбила себе в голову, что он весь целиком не стоит вашего мизинца и хотела расстроить вашу помолвку. Вы никогда не узнаете, что она проделала с ним. Я пробовал убедить ее, что Уэлзов так не сломишь, и она призналась потом, что я был прав. Вот как обстоит дело. А теперь – хотите верьте мне, хотите – нет.

– Но какого вы мнения о Сэн Винсенте?

– Об этом не стоит говорить. Скажу вам, однако, откровенно, что вполне разделяю ее мнение. Впрочем, речь не о том. Как вы намерены повести себя с моей женой сейчас?

Вместо ответа Фрона направилась к группе, ожидавшей их в стороне. Люсиль следила за выражением ее лица.

– Он сказал вам?

– Что я одурачена, – ответила Фрона. – И я думаю, что он прав. – Затем добавила с улыбкой: – Во всяком случае, я верю ему на слово. Я… я еще не могу сейчас осознать всего, но…

– Для меня это так ново, – проговорила Люсиль, – и имеет гораздо больше значения, чем… для любой другой женщины. Мне страшно. Я так боюсь этого шага. Но я люблю его, люблю! – И когда мужчины, вдоволь натешившись шуткой, вернулись к ним, Люсиль, всхлипывая, повторяла: – Милая, милая Фрона!..

В эту минуту в комнату, не постучавшись, вошел Джекоб Уэлз в рукавицах и шапке. Более удачного момента он не мог выбрать.

– Незваный гость, – заявил он вместо приветствия. – Все уже кончено? Да? – и он в своей громадной медвежьей шубе поглотил Люсиль. – Полковник, вашу руку. Прошу извинить меня за такое вторжение и предлагаю вам сделать то же самое за то, что вы не предупредили меня. Ну, будет. Алло, Корлис! Добрый день, капитан Александр.

– Что я наделала? – горевала Фрона и, исчезнув в объятиях меховой шубы, ухитрилась крепко, почти до боли сжать руку отца.

– Нужно было поддержать игру, – прошептал он. И на этот раз его рука крепко сжала руку дочери.

– А теперь, полковник, не знаю, какие у вас планы, да и знать не желаю. Извольте забыть о них. У меня дома найдется достаточно места и единственный по эту сторону полярного круга ящик настоящего шампанского. Разумеется, вы с нами, Корлис, и… – Взгляд его скользнул по капитану Александру, едва задержавшись на нем.

– Само собой, – последовал немедленно ответ, хотя у высшего должностного лица Северо-западной области было достаточно времени, чтобы как следует взвесить возможные последствия такого неофициального поступка. – Сани с вами?

Джекоб Уэлз, смеясь, поднял ногу, обутую в мокасин.

– Ну, насчет пешего хождения бросьте! – Капитан живо устремился к дверям. – Сани будут поданы прежде, чем вы успеете собраться. Я велю заложить трое саней с колокольчиками!

Таким образом, ожидания Тресуэя блестяще оправдались, и Даусон получил полное удовольствие, когда трое саней с тремя солдатами в алых формах на месте кучеров пронеслись по главной улице. Обыватели только глазами хлопали, узнавая седоков.

– Мы будем жить тихо, – сказала Фроне Люсиль. – Мир не кончается Клондайком, и лучшее еще впереди.

Но Джекоб Уэлз держался другого мнения.

– Мы должны наладить это дело, – сказал он капитану Александру, и капитан Александр в ответ на это заявил, что не привык пятиться назад.

Первая разразилась громовыми раскатами миссис Шовилль; она взбудоражила других дам и погрузилась в хроническое брюзжание.

Люсиль бывала только у Фроны. Но Джекоба Уэлза, вообще очень редко ходившего в гости, можно было часто видеть у камина в доме полковника Тресуэя, причем он почти всегда приводил с собой еще кого-нибудь.

– Что вы делаете сегодня вечером? – спрашивал он у случайно встреченного знакомого. – Ничего? Так пойдемте со мной.

Иногда он произносил эту фразу с невинностью и кротостью ягненка, иногда в глазах его, под мохнатыми бровями, загорался вызов, и редко-редко не удавалось ему залучить намеченного спутника. У этих мужчин были жены, и они таким образом вносили раздор в ряды оппозиции.

Кроме того, в доме полковника Тресуэя можно было найти кое-что кроме слабого чая и легкой болтовни, и корреспонденты, инженеры и приезжие дельцы старательно утаптывали дорогу в этом направлении, хотя проложить ее в первый раз было далеко не легким делом. Так дом Тресуэя сделался центром даусонской жизни и, пользуясь поддержкой коммерческого финансового и официального мира, не мог не процвести, наконец, и в качестве общественного кружка.

Единственным неприятным последствием явилось то, что жизнь миссис Шовилль и нескольких других представительниц ее пола сделалась значительно однообразнее и что вера этих матрон в непоколебимость некоторых традиций и истин сильно пошатнулась. Кроме того, капитан Александр в качестве высшего должностного лица был силой в стране, а Джекоб Уэлз – главой всемогущей Компании, и на Севере давно уже существовало суеверное убеждение, что дурные отношения с Компанией влекут за собой беду. Прошло немного времени, и во враждебном лагере осталась лишь небольшая кучка человек в десять, на которых попросту махнули рукой.

Глава XXII

Весной из Даусона начался настоящий исход. Те, у кого были заявки, и те, у кого их не было, покупали собак и устремлялись по последнему льду в Дайю. Случайно обнаружилось, что большинство собак принадлежит Дэву Харнею.

– Собираетесь в путь? – спросил его однажды Джекоб Уэлз, когда полуденное солнце в первый раз ласково пригрело кожу.

– Нет, что-то не хочется. Я зарабатываю по три доллара на паре мокасин, которые скупил в свое время, не говоря уже о том, что мне сулят в близком будущем сапоги. Послушайте, Уэлз, насколько я помню, вы не так давно подвели меня с сахаром, верно?

Джекоб Уэлз улыбнулся.

– И клянусь тысячью чертей, я отыгрался. Скажите-ка, есть ли у вас непромокаемые сапоги?

– Нет, мы распродали их в самом начале зимы.

Дэв тихонько ухмыльнулся.

– И скупил их не кто иной, как я.

– Не может быть! Я дал специальное распоряжение приказчикам, чтобы их не продавали партиями.

– Совершенно верно. По паре на человека, и по человеку на пару, а в результате несколько сот пар. Да ведь все эти покупатели бросали на весы мой песок! Что, выкушали? Пожалуйста, на здоровье! Ну-ка, раскошеливайтесь теперь. Так и быть, сделаю вам скидку. В путь? Нет, уж в этом году не собираюсь. Расчета нет.

В середине апреля на Ручье Гендерсон началась забастовка, обещавшая разрастись в нечто значительное, и Сэн Винсент отправился на реку Стюарт. Немного позднее Джекоб Уэлз, имевший дела в Логе Галлагара и заинтересованный в медных рудниках на реке Белой, поехал в ту же область, захватив с собой Фрону, ибо поездка эта носила скорее увеселительный, чем деловой характер. Тем временем Корлис и Бишоп, которые были уже около месяца в пути и странствовали по Майо и области Мак Квесчен, свернули по левому притоку Гендерсона, чтобы осмотреть там ряд заявок.

Однако к маю весна настолько подвинулась, что передвижение по ручьям сделалось не безопасным, и золотоискатели по последнему тающему льду стали спускаться к группе островов, расположенных у устья реки Стюарт. Там они разбивали временные лагери или просили гостеприимства у местных жителей. Корлис и Бишоп поселились на Расстанном острове (его прозвали так оттого, что прибывавшие с берега партии обычно разбивались здесь и направлялись в различные стороны), у Тома Макферсона, который жил там с известным комфортом. Несколько дней спустя туда же с реки Белой случайно приехали Уэлзы и разбили палатку на возвышенной верхней части острова. Несколько измученных чечако, первые ласточки весеннего прилета, явились перед самым вскрытием реки. Некоторых золотоискателей таяние льда заставило высадиться на берег, чтобы дождаться там вскрытия реки и соорудить плоты или приобрести у местных жителей лодки. В числе последних был Курбертэн.

– Ах! Изумительно! Великолепно! Не правда ли?

Так приветствовал он Фрону, встретившись с ней на следующий день после приезда.

– Что именно? – спросила она, протягивая ему руку.

– Вы! Вы! – он снял шляпу. – Я в восторге!

– Право… – начала Фрона.

– Нет, нет! – перебил ее француз, с жаром потрясая своей вьющейся шевелюрой. – Нет, не вы. Посмотрите. – Он указал ей на пирогу, за которую Макферсон только что содрал с него тройную цену. – Челнок! Разве это не находка?

– Ax, челнок, – протянула с оттенком разочарования Фрона.

– Нет, нет, простите! – Он сердито топнул ногой. – Не то я говорю. Дело не в вас и не в лодке. Дело в… ах, вот оно, наконец! Ваше обещание. Однажды, помните, у мадам Шовилль мы заговорили о челноках и о моем невежестве в этой области. И вы обещали мне…

– Что я дам вам первый урок?

– Ну разве это не восхитительно? Слышите? Журчание! Журчание где-то там, в глубине. Скоро вода вырвется на свободу. Вот челнок! Наша встреча! Первый урок! Восхитительно! Восхитительно!..

Следующим островом, ниже по течению, был остров Рубо, отделенный от Расстанного лишь узким проливчиком. Сюда вскоре прибыл Сэн Винсент, последний путешественник, отважившийся пуститься по зимнему пути. Тропа, проходившая по льду, успела уже к тому времени скрыться под водой, и собакам приходилось местами пускаться вплавь. Он направился к срубу Джона Борга, молчаливого, угрюмого субъекта, открыто предпочитавшего уединение обществу своих ближних. Злой рок заставил Сэн Винсента выбрать из всех жилищ на острове кровлю Джона Борга, чтобы дождаться там вскрытия реки.

– Ладно, – ответил хозяин на просьбу корреспондента. – Кладите ваши одеяла в угол. Белла уберет хлам со свободной койки.

До самого вечера он не произнес больше ни слова. Тут он сказал:

– Вы слишком значительны, чтобы стряпать себе сами. Когда женщина управится с печкой, можете снова развести огонь.

Белла была миловидная молодая индианка. Сэн Винсенту никогда еще не приходилось встречать среди ее соплеменниц такого красивого создания. Вместо обычной грязноватой смуглоты, свойственной ее расе, кожа у Беллы была чистая, с легким золотистым оттенком, а черты – более мягкие и изящнее выточены, чем у других женщин ее крови.

После ужина Борг облокотился о стол и опустил подбородок на свои огромные нескладные руки. Он курил вонючий сивашский табак и смотрел прямо перед собой. Можно было бы подумать, что он о чем-то размышляет, если бы не этот жесткий неподвижный взгляд, взгляд человека, погруженного в транс.

– Вы давно уже живете в этих местах? – спросил Сэн Винсент, пытаясь завязать разговор.

Борг перевел на него свои мрачные черные глаза, которые, казалось, проникли в самое нутро журналиста, просверлили его насквозь и уставились на что-то позади него, забыв о нем самом. Казалось, он мысленно взвешивает в этот момент что-то очень тяжелое и значительное, не иначе как свои грехи, нервно подумал корреспондент, скручивая папиросу. Когда желтое облако дыма рассеялось, распространив приятный аромат, и Сэн Винсент принялся за вторую, Борг вдруг заговорил.

– Пятнадцать лет, – сказал он и снова погрузился в свое насыщенное безмолвие.

После этого Сэн Винсент добрых полчаса беспрепятственно изучал его непроницаемую внешность. Начать с того, что голова у Борга была массивная, неправильной формы, расширяющаяся кверху, и держалась она на могучей бычьей шее. Природа щедро вылепила эту голову, и каждая черточка в ней носила отпечаток этой широты стихийного размаха и грубой асимметрии первобытных сил. Густые, длинные, спутанные волосы кое-где были покрыты сединой, и тут же рядом, как бы издеваясь над возрастом, завивались матово-черные кудри, кудри необычайной густоты, толщиной со скрюченный палец, тяжелые и плотные. Щетинистые усы и борода, местами совсем редкие, местами густые, точно поросли травы, пестрели обильной проседью. Они чудовищной волной пробегали по его лицу, не скрывая, однако, глубоких впадин щек и искривленного рта. Тонкие губы, жестокий рот, причем какая-то бесстрастная жестокость. Лоб казался на этом лице аномалией, которая еще сильнее подчеркивала неправильность остальных черт, ибо лоб этот был прекрасен, широкий и выпуклый, с необычайной мощью устремлявшийся вверх. Такой лоб мог быть твердыней, оплотом великого разума. За ним так и чудилось всеобъемлющее знание.

За спиной Борга Белла перемывала тарелки и ставила их на полку. Вдруг она уронила тяжелую чашку. В тишине резкий стук прозвучал совершенно неожиданно. В тот же миг Борг с диким ревом вскочил на ноги, опрокинув стул; глаза его сверкали, и все лицо судорожно подергивалось. Белла издала нечленораздельный животный крик ужаса и скорчилась у его ног. Сэн Винсент почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове и неприятный озноб, точно струя холодного воздуха, пробежал вверх и вниз по его спине. Затем Борг поднял стул, снова уселся в той же позе и, положив подбородок на руки, погрузился в раздумье. Никто не произнес ни слова, и Белла опять как ни в чем не бывало занялась мытьем посуды, в то время как Сэн Винсент, скручивая дрожащими пальцами папироску, спрашивал себя, уж не приснилась ли ему вся эта сцена.

Джекоб Уэлз расхохотался, когда журналист рассказал ему об этом инциденте.

– Узнаю парня, – сказал он, – его поступки не менее оригинальны, чем его внешность. Борг не принадлежит к породе общественных животных. Он прожил в стране больше лет, чем может насчитать знакомых. По правде говоря, я не думаю, чтобы у него нашелся хотя бы один друг во всей Аляске, даже среди индейцев, несмотря на то что он порядком терся среди них. Они прозвали его Джонни Болиголова, но Борга с таким же успехом можно было окрестить Джонни Проломиголову, потому что он очень вспыльчив и тяжел на руку. Вспыльчив! Как-то между ним и агентом Полярного города возникло какое-то маленькое недоразумение. Джонни был прав, агент ошибся, но он с места в карьер объявил бойкот Компании и целый год питался черт знает как. Я случайно столкнулся с ним на станции Танана, и он только после долгих объяснений согласился снова покупать у нас.

– Девушку он вывез с верховьев реки Белой, – рассказал Сэн Винсенту Билль Браун. – Уэлз воображает, что он первый побывал в тех местах, но Борг мог бы дать ему немало очков вперед по этой части и посадить в калошу. Он еще много лет назад забирался туда. Да, странный человек! Не хотел бы я жить с ним под одной кровлей.

Но эксцентричность хозяина не пугала Сэн Винсента, ибо он почти все свое время проводил на Расстанном острове в обществе Фроны и Курбертэна. Раз, однако, он совершенно неожиданно столкнулся с ним.

Два шведа, охотившиеся за тремя белками на другом конце острова Рубо, остановились около жилища Борга, чтобы прикурить и погреться немного на открытой полянке перед срубом. Сэн Винсет и Борг занимали их, причем последний ограничивался, по обыкновению, односложными замечаниями. Позади, у дверей хижины, Белла стирала белье. Самодельная и неуклюжая лохань, к тому же до половины наполненная водой, была чересчур тяжела для женщины. Корреспондент заметил, что она выбивается из сил, стараясь поднять громоздкую посудину, и быстро направился к ней на помощь.

Взявшись за лохань с двух концов, они понесли ее немного дальше, чтобы вылить воду в том месте, где начинался уклон вниз. Сэн Винсент поскользнулся на талом снегу, и мыльная вода расплескалась по земле. За ним поскользнулась Белла, а затем поскользнулись оба. Белла фыркнула и расхохоталась, Сэн Винсент тоже рассмеялся. В воздухе пахло весной, и жизнь казалась необыкновенно приятной и радостной. Только скованное зимним холодом сердце могло отвергнуть улыбку в такой день. Белла снова поскользнулась, попыталась удержаться, но все-таки шлепнулась на землю. Оба весело рассмеялись, и корреспондент протянул руки, чтобы помочь ей встать. Одним прыжком Борг очутился между ними. Он резко разъединил их руки и оттолкнул Сэн Винсента так, что тот отлетел шага на два и едва устоял на ногах. Затем снова повторилась сцена, разыгравшаяся раньше в хижине. Белла, съежившись, ползала в грязи, а ее повелитель, замерев в грозной позе, возвышался над ней.

– Эй, вы, послушайте, – обратился он к Сэн Винсенту сдавленным шипящим голосом. – Вы спите под моей кровлей и готовите себе еду на моем очаге. Этого достаточно. Оставьте мою бабу в покое.

После этого все пошло по-прежнему, как будто ничего и не происходило. Сэн Винсент обходил Беллу за версту и игнорировал ее существование. Но шведы, вернувшись на свой конец острова, со смехом вспоминали эту тривиальную сцену, которой суждено было сыграть в будущем трагическую роль.

Глава XXIII

Пришла весна и охватила землю волной теплой, мягкой ласки; пришла, как по волшебству, и не уходила, точно забывшись в мечтательной дреме, в ожидании того мгновения, когда ее сменит торжествующе знойное лето. На низинах и в долах уже не видно было снега; он гнездился только на северном склоне изъеденных ледниками гор. Ледяной покров всюду уже таял; горные потоки бурно ревели. Солнце с каждым днем вставало все раньше и раньше и заходило все позднее и позднее. В три часа ночи уже чувствовался предутренний холодок и начинало светать; в девять вечера еще продолжались мягкие сумерки. Скоро уже солнце начнет описывать по небу золотой круг; скоро полночь превратится в яркий полдень.

Ивы и осины давно уже покрылись почками и теперь понемногу облачались в свежий, светло-зеленый убор; по стволам сосен и елей поднимались весенние соки. Мать-природа, вздохнув, пробудилась от зимнего сна и торопливо принялась за свои дела. В хижинах по ночам трещали сверчки, а днем из всякого дупла, из каждой расщелины в скалах выползали на солнышко комары – крупные, шумливые, но безвредные создания, успевшие еще летом произвести на свет многочисленное потомство; замороженные, они проспали всю зиму, а теперь эти старцы проснулись и зажужжали, словно юнцы, не сознавая, что они уже обречены на вторую, на этот раз окончательную, смерть. Из недр оттаявшей земли выползали всякие существа – ползающие, летающие, порхающие; и все они торопились жить, достигнув зрелости, произвести себе подобных и затем исчезнуть. Ведь все они хорошо знали, что им дается лишь короткий срок: только-только пахнёт теплом, а затем снова наступят бесконечные, суровые морозы; так где уж тут время терять!

Береговые ласточки рыли свои длинные туннели в мягкой глине, окаймляющей реку, а красногрудки заливались на заросших сосной островах. Где-то наверху настойчиво постукивал дятел, а в самой чаще леса куропатки-самцы издавали громкое «бум-бум» и важно выступали в сознании своего мужского достоинства.

Один Юкон еще не принимал участия во всей этой лихорадочной деятельности. Река по-прежнему развертывалась на протяжении многих тысяч миль, холодная, безжизненная, со строгим, неулыбающимся ликом. Перелетные птицы, мчавшиеся с юга длинными вереницами и порой сбивавшиеся в нестройные кучи из-за сильного ветра, опускались на землю, тщетно ища не покрытой льдом воды, и затем бесстрашно пускались дальше, на север. Унылый ледяной покров тянулся сплошь от одного берега реки до другого. Правда, кое-где вода прорывалась и выступала поверх льда, но ночи были морозные, и она к утру снова замерзала. Существует предание, будто однажды Юкон так и не вскрывался в продолжение трех лет; надо признаться, что этому преданию не так уж трудно поверить.

Итак, лето ждало только вскрытия реки, чтобы вступить в свои права; а медлительный Юкон все еще только потягивался, но потягивался так, что у него все косточки хрустели. То образовывалось отверстие во льду, и вода все дальше и дальше разъедала его края; то появлялась трещина, которая все росла, росла и уж больше не замерзала. Затем лед оторвался от берегов, вздулся и поднялся на целый фут. Но река все еще не хотела расстаться со своим ледяным покровом. Это было трудное, медленное дело; человек, научившийся обхаживать природу, словно пигмей великана, человек, постигший искусство уничтожать смерчи на море и обуздывать водопады, оказывался бессильным перед этими миллиардами тонн прозрачного, холодного льда, которые упорно не хотели спуститься вниз по реке и уплыть в Берингово море.

На Растанном острове были сделаны все приготовления в ожидании того момента, когда тронется лед. Реки издавна служили первыми путями сообщения для человека, а Юкон являлся единственным водным путем по всей стране. Поэтому все, собиравшиеся плыть вверх по течению, смолили свои лодки и приделывали железные наконечники к шестам; те же, кто думали спуститься вниз по реке, конопатили свои плоскодонки и барки и изготовляли весла с помощью топоров и ножей. Джекоб Уэлз ничего не делал и наслаждался полным отдыхом, и Фрона радовалась вместе с ним. Зато маркиз Курбертэн буквально трясся от нетерпения при мысли о задержке. После долгой зимы кровь француза кипела, и яркое солнце вызывало у него яркие мечты.

– О! О! Да он никогда не вскроется! Никогда! – И маркиз, стоя на берегу Юкона, глядел на суровый ледяной покров и осыпал реку вежливыми проклятиями. – Это заговор, «Ля Бижу», бедняжка моя, настоящий заговор!

И он поглаживал, словно коня, «Ля Бижу» – так он окрестил свою блестящую новенькую лодку.

Фрона и Сэн Винсент смеялись над ним и призывали его к терпению, но француз посылал к чертям всякое терпение. Он умолк лишь тогда, когда его окликнул Джекоб Уэлз.

– Посмотрите-ка, Курбертэн! Вон там, вправо от скалы! Видите ли вы там какой-то движущийся предмет?

– Да. Это собака.

– Нет, собака бежала бы быстрее. Фрона, достань бинокль.

Курбертэн и Сэн Винсент тотчас же бросились за биноклем, но только Сэн Винсент знал, где он лежит, и потому вскоре вернулся, торжествуя. Джекоб Уэлз взял бинокль и стал смотреть в него на противоположный берег. Оттуда до острова было не меньше мили, и яркий блеск солнца на льду больно слепил глаза.

– Это человек!

Джекоб Уэлз передал бинокль французу и продолжал смотреть невооруженным глазом.

– С ним что-то неладное!

– Он ползет! – воскликнул француз. – Человек этот ползет, он тащится на четвереньках. Смотрите! Смотрите!

И он, весь дрожа, сунул бинокль в руку Фроне.

На огромном, сверкающем, белом пространстве трудно было различить темный предмет небольших размеров, лишь смутно вырисовывавшийся на таком же темном фоне, образованном землей и кустарником. Но Фрона, тем не менее, довольно ясно увидела человека; когда глаза ее привыкли к блеску снега, она стала различать даже его движения, в особенности тогда, когда он добрался до поваленной ветром сосны. Сердце ее сжималось, когда она наблюдала за несчастным. Он два раза, с неимоверными усилиями, весь извиваясь, сделал попытку переползти через толстый ствол дерева; но это ему удалось лишь на третий раз, и то с огромным трудом; да и тут он беспомощно свалился вниз и упал лицом прямо на спутанные, колючие ветви.

– Да, это человек!

И Фрона передала бинокль Сэн Винсенту.

– Он медленно продвигается ползком. Он только что перелез через лежащее на земле дерево и упал.

– Он шевелится? – спросил Джекоб Уэлз.

Сэн Винсент неопределенно покачал головой. Джекоб Уэлз немедленно принес из палатки свою винтовку и быстро выстрелил в воздух шесть раз подряд.

– Он двигается! – Корреспондент внимательно следил за неизвестным. – Вот он подползает к берегу. Ага! Нет, стойте… Да! Он лежит на земле и машет шляпой или чем-то, надетым на палку.

Джекоб Уэлз сделал еще шесть выстрелов.

– Вот он замахал снова. Теперь он опустил руку и лежит, не двигаясь.

На Джекоба Уэлза устремились вопросительные взгляды трех его спутников.

Он пожал плечами.

– Почем я знаю? Не то белый, не то индеец; по всей вероятности, ослабел от голода или же ранен.

– Но он, может быть, умирает! – произнесла Фрона с мольбой, словно считая, что ее отец, совершивший немало подвигов на своем веку, может сделать решительно все.

– Мы ничего не можем сделать.

– Ах! Это ужасно! Ужасно! – Француз ломал руки. – У нас на глазах, и мы ничего сделать не можем! Нет! – вдруг воскликнул он решительным голосом. – Этого не будет! Я перейду туда по льду!

И он чуть было не ринулся сразу вперед, но Джекоб Уэлз схватил его за руку.

– Не так стремительно, маркиз! Голову терять не следует!

– Но…

– Никаких «но» тут быть не может. Что нужно этому несчастному? Пища? Лекарство? Подождите минутку. Я пойду с вами.

– И я тоже! – сразу же вызвался Сэн Винсент.

У Фроны радостно заблестели глаза. Она тотчас же отправилась в палатку, собрала кое-какие съестные припасы и связала их в узелок. Мужчины, между тем, достали веревку длиной в шестьдесят или семьдесят футов. Джекоб Уэлз и Сэн Винсент обвязали себя ею вокруг талии, а француз очутился в середине. Он потребовал, чтобы пакет с провизией отдали ему, и привязал его на свою могучую спину. Фрона с берега следила за ними. Первую сотню шагов они прошли легко, но как только миновали полосу крепкого берегового льда, она сразу заметила, что им стало идти труднее. Первым шел ее отец; он все время нащупывал палкой лед впереди и по бокам и постоянно менял направление.

Сэн Винсент, замыкавший шествие, первый провалился в полынью, но вовремя успел ловко бросить палку поперек образовавшегося во льду отверстия, так что концы ее легли на твердый лед. Он окунулся в воду только по грудь; хотя его засасывало сильным течением, товарищи его напрягли все силы и сразу вытащили его. Фроне видно было, как все трое начали совещаться, причем барон усиленно жестикулировал и указывал на что-то пальцем, наконец Сэн Винсент, отделившись от остальных, пошел обратно.