Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Между нами ничего нет, отец, – твердо заговорила она. – Мистер Сэн Винсент не говорил мне ни единого слова. Мы большие друзья и нравимся друг другу, мы очень близкие друзья. Мне кажется, что это все.

– Но ты сказала, что вы нравитесь друг другу. Значит, он тебе нравится. Так ли нравится, как нравится женщине мужчина, с которым она хотела бы честно соединить свою судьбу? Сможешь ли ты, когда настанет время, сказать подобно Руфи: «Твой народ да будет моим народом и твой бог моим богом»?

– Не-ет. Может быть, это придет. Но сейчас я не могу, не решаюсь даже подумать об этом. Это великое признание. Никто не знает, как или почему оно явится; это будет откровение, яркая вспышка молнии, которая осветит всю душу блеском ослепительной истины. По крайней мере, так я представляю себе этот момент.

Джекоб Уэлз в глубокой задумчивости склонил голову с видом человека, который понимает положение дел, но желает взвесить и обсудить вопрос со всех сторон.

– Почему ты спросил меня, отец? Почему ты упомянул о Сэн Винсенте? Ведь у меня много друзей среди мужчин.

– Но по отношению к другим мужчинам я не чувствовал того, что чувствую к Сэн Винсенту. Мы можем быть откровенны, ты и я, и простить боль, которую причиняем друг другу. Мое мнение должно иметь для тебя не больше значения, чем мнение всякого другого. Всем людям свойственно ошибаться. Я не могу даже объяснить тебе, почему я чувствую так, а не иначе, – должно быть, это что-то вроде отблеска той ослепительной молнии, которую ожидаешь ты. Одним словом, мне не нравится Сэн Винсент.

– Обычное отношение к нему со стороны мужчин, – возразила Фрона, тотчас же становясь на защиту своего друга.

– Такое совпадение только укрепляет мою позицию, – возразил спокойно Джекоб Уэлз. – Однако я не должен забывать, что рассматриваю его с мужской точки зрения. Его успех среди женщин говорит о том, что вы, отличаясь от мужчин и духовно, и физически, смотрите на дело иначе. Это сложно, очень сложно, я не берусь даже объяснить тебе, в чем тут дело. Я просто прислушиваюсь к своему инстинкту и стараюсь быть справедливым.

– Но, может быть, у тебя есть какие-нибудь более определенные причины не любить Сэн Винсента? – спросила она, стараясь точнее понять его отношение. – Попробуй объяснить мне подробнее, что ты чувствуешь к нему.

– Вряд ли это мне удастся. Непосредственные впечатления редко можно выразить словами. Но я попробую. Среди нас, Уэлзов, никогда не было трусов. Там, где есть трусость, все ненадежно. Такой человек, словно здание, построенное на песке: болезнь скрывается внутри и исподволь подтачивает организм, и мы не знаем, когда она даст о себе знать.

– Но мне кажется, что мистера Сэн Винсента меньше всего можно назвать трусом. Я не могу представить себе, чтобы его можно было обвинить в этом.

Уэлза поразило огорчение, отразившееся на лице дочери.

– Я ничего не знаю дурного о Сэн Винсенте. У меня нет никаких оснований думать, что он не таков, каким кажется. Но все же я не могу заставить себя чувствовать иначе, на то я и человек, чтобы ошибаться. Впрочем, кое-что я все-таки слышал по поводу этой грязной истории в казино. Заметь себе, Фрона, я ничего не говорю против самой свалки и места, где она произошла, – мужчины всегда остаются мужчинами, – но говорят, что он вел себя в тот вечер не так, как подобает настоящему мужчине.

– Но ведь ты сам сказал, что мужчины всегда остаются мужчинами. Конечно, если бы они были другими, может быть, всем жилось бы лучше на свете; но что поделаешь, приходится принимать их такими, каковы они есть. Люсиль…

– Нет, нет, ты не поняла меня… Я говорил не о ней, а о драке. Он не… он вел себя, как трус.

– Но ведь это только сплетни. Он сам рассказал мне обо всем вскоре после этой истории. Разве человек осмелился бы сделать это, если бы…

– Но я и не думаю обвинять его, – торопливо перебил ее Джекоб Уэлз. – Все это одни слухи, и предубеждения мужчин вполне достаточно, чтобы объяснить, как они возникли. Все это в общем пустяки. Мне не следовало упоминать об этом, и в мое время случалось, что храбрейшие ребята иногда праздновали труса. Оставим эту тему. Я хотел только дать тебе совет и, кажется, запутался. Пойми одно, Фрона, – он повернул к себе ее лицо, – пойми прежде всего и вопреки всему, во-первых, во-вторых и вовеки, что ты моя дочь и что жизнь твоя, по моему глубокому убеждению, принадлежит только тебе, а не мне, и ты одна вольна распоряжаться ею к добру ли, к худу ли – безразлично. Ты сама должна изжить ее всю от начала до конца, и если я стану направлять ее по-своему, это будет уже не твоя жизнь, и ты не изживешь ее сама. Ты не будешь тогда дочерью Уэлзов, потому что никто из Уэлзов никогда не допускал вмешательства в свою жизнь. Они предпочитали смерть или уходили на край света. Если бы ты решила вдруг, что призвание влечет тебя в кафе-шантан, мне было бы, конечно, очень грустно, но я завтра же санкционировал бы твое поступление в казино. Было бы нелепо удерживать тебя, да к тому же это не в нашем духе. Уэлзы всегда поддерживали друг друга и в трудных или безнадежных предприятиях сражались колено к колену и плечо к плечу. Условности не существуют для таких, как мы. Они нужны свиньям, которые без них потонули бы окончательно в грязи. Слабый должен повиноваться, иначе он будет раздавлен. Но не то с сильными: они управляют массами и издают законы. Плевать на то, что говорит свет! Если бы ты родила незаконного ребенка, то, значит, такова была бы воля одного из Уэлзов, и ты все равно осталась бы дочерью Уэлза. Да, клянусь адом, раем и самим Господом Богом, что нет такой силы, которая могла бы разлучить нас, людей одной крови, тебя, Фрона, и меня!

– Ты смелее меня, отец, – прошептала она, целуя его в лоб, и эта нежная ласка напомнила ему легкое прикосновение листа, падающего с ветки в тихий осенний день.

Камин медленно остывал, а Джекоб Уэлз все рассказывал Фроне о ее бабушке и о могучем Уэлзе, который вел великую одинокую борьбу и умер в самом разгаре битвы в городе Сокровищ.

Глава XVIII

«Кукольный дом» прошел с большим успехом. Миссис Шовилль в таких преувеличенных выражениях изливала свой восторг, так рассыпалась в похвалах, что Джекоб Уэлз, стоявший поблизости, бросил кровожадный взор на ее полную белую шею и невольно сжал пальцы, точно чувствуя, как они впиваются в ее горло. Дэв Харней тоже восторгался спектаклем, но при этом выражал сомнения насчет здравомыслия Норы и клялся всеми своими пуританскими богами, что Торвальд самый длинноухий осел на всем земном шаре. Даже мисс Мортимер, ярая противница всей школы Ибсена, признала, что исполнители искупили недостатки автора, а Мэт Маккарти объявил, что он нисколько не осуждает «милушу Нору», хотя тут же по секрету заметил комиссару по золотым делам, что веселая песенка или танец не испортили бы спектакля.

– Разумеется, девочка права, – доказывал он Харнею, следуя по пятам за Фроной и Сэн Винсентом. – Непромокаемые сапоги.

– К чертовой бабушке непромокаемые сапоги! – гневно воскликнул Мэт.

– Говорю вам, – невозмутимо продолжал Харней, – что калоши невероятно поднимутся в цене ко времени разлива. Три унции за пару! Можете смело вложить в это дельце свои денежки. Теперь их можно скупить по одной унции за пару и заработать две унции чистых. Комбинация первый сорт, Мэт, деньги в кармане.

– Черт бы вас побрал с вашими комбинациями! У меня из головы не выходит эта милуша Нора.

Они попрощались с Фроной и Сэн Винсентом и направились к казино, продолжая спор под звездами.

Грегори Сэн Винсент громко вздохнул.

– Наконец-то.

– Что наконец? – спокойным голосом спросила Фрона.

– Наконец-то я могу сказать вам, как вы прекрасно играли. Последнюю сцену вы провели восхитительно, так правдиво и искренно, что мне казалось, будто вы действительно навсегда уходите из моей жизни.

– Какое несчастье!

– Не смейтесь, это было ужасно!

– В самом деле?

– Уверяю вас. Я представил себе, что все это происходит со мной. Вы были не Нора, а Фрона, и я не Торвальд, а Грегори. Когда вы уходили в шляпке и пальто с дорожным чемоданом в руке, мне казалось, что у меня не хватит сил докончить роль. А когда дверь захлопнулась и вы исчезли, меня спас только занавес. Он вернул мне сознание действительности, иначе я бросился бы за вами на глазах у всей публики.

– Странно, до какой степени человек может проникнуться изображаемой ролью, – заметила Фрона.

– Или, может быть… – начал Сэн Винсент.

Девушка не ответила, и они некоторое время шли молча. Фрона все еще находилась под впечатлением этого вечера и возбуждения, пережитого во время спектакля. К тому же она читала между строк в словах Сэн Винсента и невольно смущалась и робела, как робеет всякая женщина, предчувствуя объяснение в любви.

Ночь была ясная, холодная, правда, не слишком – не более 40° ниже нуля, – и земля купалась в мягком разлитом потоке света, источником которого были не звезды и не луна, странствовавшая в это время где-то над другим полушарием. От юго-востока к северо-западу по краю горизонта тянулась бледно-зеленая полоса, и от нее-то исходило это тусклое сияние. Вдруг белый сноп света, точно луч прожектора, прорезал небо. Ночь в одно мгновение превратилась в призрачно-бледный день, который тотчас же окунулся в еще более непроглядную тьму. Но на северо-востоке бесшумное движение все усиливалось. Сияющий зеленоватый газ пришел в брожение, он кипел, вспыхивал пламенным смерчем, снова опадал и протягивал огромные, бесформенные щупальца к верхним слоям эфира. Циклопическая ракета расколола своим пламенным зигзагом небо от горизонта до зенита и в торопливом бегстве скрылась за темной гранью земли. Свет не мог, казалось, одолеть темноты ночи, и она безжалостно гасила его. Однако он то и дело вспыхивал снова, все ярче, все сильнее, все ослепительнее. Щедро рассыпая вправо и влево лучезарные потоки, он залил своим великолепием зенит и перекатился дальше, к противоположному краю горизонта. Победа! Сверкающий мост грандиозной аркой осенил темный купол.

В тот момент, когда свершилось это пылающее торжество, мертвое молчание, царившее на земле, вдруг огласилось протяжным, монотонным воем десяти тысяч волкодавов, изливавших свою скорбь и неутолимую животную тоску. Фрона вздрогнула, и Сэн Винсент обнял ее за талию. Она почувствовала это прикосновение, и легкая внутренняя дрожь смутного наслаждения пробежала по ее телу. Она не сделала движения, чтобы освободиться. Волкодавы продолжали выть, заря пылала над их головами, и Фрона чувствовала, как он все сильнее прижимает ее к себе.

– Нужно ли мне говорить?

Она в истоме склонила голову на его плечо, и они вместе устремили глаза на пылающую арку, в которой тонули звезды. Бурля, вздымаясь и пульсируя в каком-то диком ритме, лучезарный поток залил весь свод. Балдахин неба превратился в огромный ткацкий станок, на котором, смешивая царственный пурпур и глубокий изумруд морской волны, сплетались и переплетались ослепительный уток и сверкающая основа, пока, наконец, нежнейший из тюлей, переливающаяся всеми цветами ослепительная ткань не повисла воздушным покровом над изумленной ночью.

Но вдруг дерзкая черная рука разорвала это кружево. Арка рассыпалась в стыдливом смущении. Черные пропасти зазияли, стали расти и сливаться. Разъединенные массы радужных красок и гаснущего пламени робко склонились к горизонту. И купол ночи, огромный и невесомый, снова повис над землею; одна за другой загорелись звезды, и где-то внизу завыли волкодавы.

– Я так мало могу предложить вам, дорогая, – сказал мужчина с едва заметным оттенком горечи, – полную превратностей долю скитальца-цыгана.

И женщина, прижав его руку к своему сердцу, повторила слова, которые сказала до нее одна из ее великих сестер: «Палатка и корка хлеба с тобою, Ричард».

Глава XIX

Хоу-Ха была всего-навсего простой индианкой, отпрыском многих поколений, питавшихся рыбой и мясом плотоядных, и психика ее отличалась такой же грубостью и простотой, как и кровь. Но продолжительное соприкосновение с белыми дало ей некоторое представление об их взглядах на вещи. Индианка научилась прекрасно понимать своих белых господ, хотя нередко презрительно ворчала на них в душе. Десять лет назад она поступила кухаркой к Джекобу Уэлзу и с тех пор неизменно служила ему в той или иной роли. И вот, когда однажды, в хмурое январское утро, она открыла парадную дверь в ответ на громкий стук молотка, даже ее уравновешенная и ко всему привычная душа пришла в смятение при виде неожиданного гостя. Обыкновенный человек – мужчина или женщина – пожалуй, не так-то легко было определить с первого взгляда личность посетителя. Но наблюдательность Хоу-Ха и ее память выработались в суровой школе, где малейшая рассеянность карается смертью, а наградой за осторожность является жизнь.

Хоу-Ха осмотрела с головы до ног женщину, стоявшую перед ней. Сквозь густую вуаль она с трудом различала блеск глаз, капюшон парки скрывал волосы, а сама парка – очертания фигуры незнакомки. Но Хоу-Ха не торопилась и снова занялась осмотром, на этот раз начав с ног до закутанной головы. Сомнений не было – она знала эту женщину. Глаза Хоу-Ха потускнели, когда она углубилась в несложные извилины своего мозга, обозревая простые полки, молчаливо нагруженные впечатлениями скудной жизни. Никакого беспорядка, никакого смешения понятий, полное отсутствие неясных и расплывчатых отпечатков сложных эмоций, спутанных теорий и ошеломляющих абстракций, – ничего, кроме простых фактов, аккуратно расклассифицированных и удобно расположенных. В один момент она безошибочно выбрала и сопоставила некоторые воспоминания из запасов прошлого, и тьма, окутывавшая незнакомку, немедленно рассеялась. Хоу-Ха уже знала, кто она, какова ее жизнь, внешность и история.

– Твоя лучше скоро-скоро уходи назад, – объявила ей Хоу-Ха.

– Мисс Уэлз дома? Я хочу видеть мисс Уэлз.

Женщина говорила твердым, ровным голосом, за которым чувствовалась сильная воля, но это нисколько не повлияло на Хоу-Ха.

– Твоя лучше уходи.

– Вот передайте это Фроне Уэлз. И… это еще что? – женщина просунула колено в дверь и помешала служанке захлопнуть ее. – Оставьте дверь открытой.

Хоу-Ха нахмурилась, но взяла записку. Она не могла стряхнуть с себя покорность, выработанную десятилетним рабским служением высшей расе.

«Могу ли я повидать вас? Люсиль». Так гласила записка.

Фрона выжидающе посмотрела на индианку.

– Она стоит за дверь, – объяснила Хоу-Ха. – Моя говорил ее: «Уходи скоро, скоро». А? Твой тоже говорил так? Она скверный. Она…

– Нет. Приведи. – Фрона быстро соображала. – Приведи ее сюда.

– Лучше…

– Ступай.

Хоу-Ха заворчала, но подчинилась приказанию, и, когда она спускалась по лестнице, в голове ее смутно и тяжело ворочались недоуменные вопросы: почему это разница в цвете кожи делает одних господами, а других слугами?

Одним взглядом Люсиль охватила Фрону, с улыбкой протягивавшую ей руку, изящный туалетный стол в глубине комнаты, простое убранство и тысячи мелочей девичьей кельи. Уют и чистота, которыми веяло от этого уголка, всколыхнули в молодой женщине воспоминания о собственной юности и взволновали ее. Взор ее омрачился, и она сразу как-то ушла в себя.

– Я рада, что вы пришли, – говорила тем временем Фрона, – мне так хотелось снова повидаться с вами, но снимите же вашу тяжелую доху. Какая она чудесная, что за великолепный мех, что за работа!

– Да, из Сибири. – Люсиль едва удержалась, чтобы не добавить: «Подарок от Сэн Винсента», и вместо этого сказала: – Сибиряки еще не научились плутовать.

С прирожденной грацией, которая не ускользнула от глаз влюбленной в красоту девушки, Люсиль опустилась на низкую качалку. Гордо закинув голову, она молча слушала Фрону, с бесстрастным удовольствием наблюдая, как та мучительно старалась завязать разговор.

«Зачем она пришла?» – спрашивала себя Фрона, болтая о мехах, о погоде и прочих безразличных вещах.

– Если вы не заговорите, наконец, Люсиль, я скоро начну нервничать, – в отчаянии произнесла девушка. – Случилось что-нибудь?

Люсиль подошла к зеркалу и взяла среди безделушек, расставленных на подзеркальнике, миниатюру Фроны.

– Это вы? Сколько вам здесь лет?

– Шестнадцать.

– Сильфида, но холодная, северная…

– Кровь согревается у нас поздно, – возразила Фрона, – но…

– От этого она не менее горяча, – рассмеялась Люсиль. – А сколько вам теперь?

– Двадцать.

– Двадцать, – медленно повторила Люсиль. – Двадцать. – Она снова уселась на прежнее место. – Вам двадцать, а мне двадцать четыре.

– Какая маленькая разница!

– Но наша кровь согревается рано. – Люсиль, казалось, бросала ей упрек через бездонную пропасть, которая не измеряется годами.

Фрона с трудом подавила неприятное чувство, вызванное этим замечанием. Люсиль снова встала, посмотрела на миниатюру и вернулась на место.

– Что вы думаете о любви? – спросила она вдруг, и лицо ее озарилось ласковой улыбкой.

– О любви? – переспросила девушка.

– Да, о любви. Что вы о ней знаете? Что думаете?

Целый поток определений, пылких и восторженных, чуть не сорвался с языка Фроны, но она сдержалась и ответила:

– Любовь – это жертва.

– Прекрасно. Жертва. Но вознаграждается ли она?

– Да, конечно. Разумеется, вознаграждается. Кто же может сомневаться в этом?

В глазах Люсиль мелькнул насмешливый огонек.

– Почему вы улыбаетесь? – спросила Фрона.

– Посмотрите на меня, Фрона. – Люсиль выпрямилась во весь рост, и лицо ее вспыхнуло. – Мне двадцать четыре года. Я не пугало и не дура. У меня есть сердце и в жилах течет яркая, горячая красная кровь. Я любила. Не помню, бывала ли я вознаграждена, знаю только, что расплачивалась сама – и дорогой ценой.

– В этой расплате и заключается ваша награда, – горячо подхватила Фрона. – Если любовь ваша была ошибкой, то вы все же любили, вы давали счастье и служили любимому человеку. Чего же вам еще?

– Ребяческая любовь, – усмехнулась Люсиль.

– О, вы не правы.

– Нет, права, – твердо ответила Люсиль. – Вы скажете мне, что испытали любовь, что на ваших глазах нет повязки и вы ясно видите всю правду, что, прикоснувшись губами к краю чаши, вы определили вкус напитка и нашли, что он превосходен. Ба! Ребяческая любовь. О Фрона, я знаю, вы сама женственность, и ваше великодушное сердце не станет обращать внимания на мелочи, но… – она постучала тонким пальцем по лбу, – все это пока только здесь, в голове. Напиток этот пьянит сильнее вина, а вы слишком много вдыхали его паров. Но выпейте жидкость, опрокиньте бокал и попробуйте после этого сказать, что напиток хорош. Нет, прости меня, Боже! – страстно воскликнула она. – Бывает и хорошая любовь. И вы больше, чем кто-либо, достойны настоящей, светлой и радостной любви, а не маскарада.

Фрона по своей всегдашней манере – общей для них обеих – схватила ее за руку, и пальцы их сплелись в дружеском пожатии.

– Я чувствую, что вы не правы, но не могу этого выразить. То есть могу, но не решаюсь. Ведь на факты я могла бы ответить только одними отвлеченными соображениями. Я слишком мало жила еще и не сумею с помощью одной лишь теории опровергнуть вас, пережившую так много.

– «Кто много раз всем сердцем жил, не раз встречал и смерть».

Глубокое страдание прозвучало в словах Люсиль, и Фрона, обняв молодую женщину, разрыдалась на ее груди, всей душой отзываясь на горе. Что же касается Люсиль, то легкие морщины над бровями ее разгладились, и она нежным материнским поцелуем коснулась украдкой волос Фроны. Но вот прошла минута, и брови ее снова сдвинулись, губы твердо сжались, и она отстранила девушку от себя.

– Вы выходите замуж за Грегори Сэн Винсента?

Фрона была поражена. Объяснение произошло всего две недели назад и хранилось в глубокой тайне.

– Откуда вы знаете?

– Этим вопросом вы ответили мне. – Люсиль смотрела в открытое лицо Фроны, и дерзкий вызов, промелькнувший на нем, не ускользнул от ее зоркого взгляда; она чувствовала себя в эту минуту, точно испытанный борец перед неопытным новичком, все слабые места которого видны как на ладони. – Откуда я знаю? – Она рассмеялась резким смехом. – Когда мужчина внезапно покидает объятия женщины, храня на губах вкус последних поцелуев и горечь последних лживых клятв…

– И?..

– И забывает путь к этим объятиям.

Кровь Уэлзов вскипела в жилах Фроны и, точно горячее солнце, осушила влагу на ее глазах. Теперь они ярко сверкали.

– Так вот зачем вы пришли. Я легко догадалась бы сразу, если бы прислушивалась к даусонским сплетням.

– Еще не поздно! – Губы Люсиль сжались.

– Да, я знаю. В чем же дело? Вы хотите рассказать мне, что он сделал, чем он был для вас? Не стоит труда. Это бесполезно. Он мужчина, как мы с вами женщины.

– Нет, – солгала Люсиль, подавляя свое изумление. – Я знала, что вы не станете осуждать его за прошлое. Для этого вы слишком великодушны. Но подумали вы обо мне?

Фрона задержала на минуту дыхание. Затем вытянула руки, точно защищая своего возлюбленного от объятий Люсиль.

– Как вы похожи сейчас на отца! О, эти невозможные Уэлзы! Но он не достоин вас, Фрона Уэлз, – продолжала она. – Я – дело другое. Он дурной, ничтожный, гадкий человек. Он не стоит вашей любви. Да он вообще не знает, что такое любовь. Страсть в том или ином виде, вот все, на что он способен. Не это вам нужно. А он в лучшем случае не даст вам ничего другого. А что, скажите, пожалуйста, дадите вы ему взамен? Самое себя? Безумная расточительность! Но золото вашего отца…

– Замолчите или я перестану вас слушать. Вы не имеете права говорить так! – И когда Люсиль замолкла, она с дерзкой непоследовательностью возобновила разговор. – А что может дать ему другая женщина, Люсиль?

– Несколько мгновений бурной страсти, – быстро ответила та, – жгучую вспышку восторга и муки ада, которых он заслуживает так же, как и я. Таким образом, равновесие сохраняется, и все идет хорошо.

– Но… но…

– Потому что в нем сидит бес, – продолжала она, – бес чарующий, неотразимый, который кружит мне голову. Но дай вам Бог, Фрона, никогда не знать его. Вы чисты сердцем, в вас нет ничего бесовского, а мы с ним стоим друг друга. Я откровенно признаюсь вам, что наша связь основана на одном только физическом влечении. В наших отношениях, как с моей, так и с его стороны, нет ничего устойчивого, прочного. В этом их сила и красота.

Фрона откинулась на спинку кресла и равнодушно смотрела на свою гостью. Люсиль ждала, чтобы она заговорила. В комнате стало очень тихо.

– Ну? – спросила, наконец, Люсиль тихим, недоумевающим голосом, поднимаясь со своего кресла, чтобы надеть свою доху.

– Ничего. Я жду.

– У меня все.

– Тогда позвольте мне сказать, что я не понимаю вас, – холодно начала Фрона. – Мне не совсем ясны мотивы вашего поступка. В словах ваших чувствуется какая-то фальшь. Но в одном я уверена: по какой-то непонятной мне причине вы сегодня изменили себе. Не спрашивайте меня, как и в чем, я уже сказала, что сама не знаю этого. И, тем не менее, я твердо убеждена, что это так. Сейчас вы не та Люсиль, которую я встретила на той стороне реки, у санной тропы. Та Люсиль была настоящая, я не сомневаюсь в этом. Женщина, которая пришла ко мне сегодня, совсем чужая. Я не знаю ее. Минутами мне казалось, что это Люсиль, но только минутами. Эта женщина лгала мне, лгала на самое себя. А все, что она сказала о мужчине, не больше чем личное мнение. Однако, возможно, что она и его оклеветала, даже очень возможно. Что вы скажете?

– Что вы очень умная девушка, Фрона. Что вы сами не подозреваете, до чего правильны иногда ваши замечания, однако в чем-то вы слепы, как дитя.

– Я знаю, что могла бы полюбить вас, но вы чересчур глубоко запрятали все, что мне симпатично.

Губы Люсиль вздрогнули, точно собираясь заговорить. Но она молча завернулась в свою доху и повернулась к выходу.

Фрона сама проводила ее до дверей, и недоумение Хоу-Ха еще усилилось: кто же такие эти белые, которые создают законы, чтобы самим же нарушать их?

Когда дверь закрылась, Люсиль плюнула на тротуар.

– Тьфу, Сэн Винсент! Я осквернила свой язык твоим именем!

И она плюнула еще раз.

* * *

– Войдите!

Услышав это приглашение, Мэт Маккарти повернул ручку, открыл дверь и тщательно закрыл ее за собою.

– Ах, это вы! – Сэн Винсент окинул вошедшего мрачным, рассеянным взглядом, но, спохватившись, приветливо протянул ему руку. – Здорово, Мэт, старина! Мои мысли были за тысячу миль отсюда, когда вы вошли. Берите стул и усаживайтесь. Вот табак. Попробуйте его и скажите свое мнение.

«Нет ничего удивительного, что мысли твои витали за тысячу миль отсюда», – решил про себя Мэт, вспомнив, что в темноте он повстречался по дороге с женщиной, до странности похожей на Люсиль. Но вслух он заметил: – Так, так, замечтались в сумерках, не удивительно.

– Почему это? – живо спросил корреспондент.

– Да потому что по дороге к вам я повстречался с Люсиль, и следы ее мокасин ведут прямо к вашему жилью. У этой девчонки жало преядовитое, только тронь, – усмехнулся Мэт.

– В этом-то вся беда, – чистосердечно признался Сэн Винсент. – Мужчина лишь взглянет на женщину, позабавится с ней минуту, а она сейчас же требует, чтобы эта минута длилась вечность.

– Не так-то легко развязаться со старой любовью, а?

– Да, пожалуй. Вы поймете меня, Мэт. Сразу видно, что вы славно пожили в свое время.

– В мое время? Берусь доказать вам, что я и сейчас в грязь лицом не ударю.

– Разумеется, разумеется. Достаточно взглянуть на ваши глаза. Горячее сердце и легкомысленный взор, Мэт! – Он с сердечным смехом похлопал гостя по плечу.

– Но мне не угнаться за вами, Винсент. Вы настоящий злодей по части женского пола; так и гибнут бедняжки, словно мухи. Немало поцелуев вы получили от них, немало разбили сердец. Но знаете ли вы, Винсент, что такое настоящее чувство?

– Что вы хотите сказать?

– Настоящее, настоящее чувство, ну, как бы это сказать, – были вы когда-нибудь отцом?

Сэн Винсент покачал головой.

– И мне тоже не пришлось. Но испытали ли вы когда-нибудь отеческую любовь?

– Не знаю, право. Думаю, что нет.

– Ну а я испытал. И это, скажу вам, настоящее чувство. Если случалось когда-нибудь мужчине вскармливать ребенка, то так было именно со мной. Девчурка была… теперь она уже большая, совсем взрослая девушка. И если это вообще возможно, я люблю ее больше, чем ее родной отец. К несчастью, кроме нее, я любил на свете только одну женщину, но она была замужем. Поверьте, что я никогда никому не проронил об этом слова, даже для нее моя любовь осталась тайной. Но она умерла, упокой, Господи, ее душу!

Голова его опустилась на грудь, и перед глазами встал образ белокурой саксонки, освещавшей, точно луч солнца, сруб на берегу реки Дайи. Подняв глаза, он увидел, что Сэн Винсент, погрузившись в собственные думы, смотрит в пол, не слушая его.

– Довольно глупостей, Сэн Винсент!

Корреспондент с усилием оторвался от своих мыслей и увидел, что маленькие синие глазки ирландца пронизывают его насквозь.

– Порядочный ли вы человек, Сэн Винсент?

Еще секунду они рылись в душе друг друга, и Мэт мог поклясться, что не упустил в этот момент ни малейшего дрожания или трепета век Сэн Винсента.

Он с торжеством грохнул кулаком по столу.

– Клянусь честью – нет!

Корреспондент придвинул к себе кружку с табаком и свернул папироску. Он сворачивал ее тщательно, и тонкая папиросная бумага едва шелестела в его твердых пальцах. Но в то же время краска горячей волной поднималась из-за ворота его рубашки, сгущаясь во впадинах щек и заливая скулы и лоб, пока все лицо не запылало ярким румянцем.

– Так, хорошо! Это избавляет меня, по крайней мере, от необходимости пачкать руки. Винсент, человече, эта девочка, превратившаяся в женщину, спит сегодня в Даусоне. Помоги нам Боже, но мы никогда уже не склонимся к подушке такими чистыми и непорочными, как она. Винсент, вот вам мой завет: вы должны оставить все помыслы о том, чтобы жениться или как-нибудь иначе сблизиться с ней.

Бес, о котором говорила Люсиль, зашевелился, – бес злобный, строптивый, безрассудный.

– Вы мне не нравитесь. Почему? Дело мое. Этого достаточно. Но запомните и запомните хорошенько: если вы отважитесь на этот безумный шаг, если вы женитесь на ней, клянусь, что вы не доживете до конца этого проклятого дня и не взглянете на брачную постель. Если понадобится, я уложу вас своими кулаками. Но будем надеяться, что до этого дело не дойдет. Оставайтесь с миром, и я обещаю вам…

– Ирландская свинья!

Так прорвался бес, и Маккарти совершенно неожиданно увидел перед глазами дуло кольтовского револьвера.

– Заряжен? – спросил он. – Охотно верю. Чего же вы медлите? Взведите курок, сделайте милость.

Палец, лежавший на курке, сделал движение, и Мэт услышал предостерегающее щелканье.

– Ну, теперь опускай! Спускай, говорю! Да куда тебе! Глаза-то, смотри, как бегают!

Сэн Винсент попробовал отвернуть голову.

– Смотри на меня! – приказал Маккарти. – Чтобы глаза смотрели прямо в мои, когда станешь спускать курок.

Сэн Винсент невольно повиновался, и взгляд его встретился с взглядом ирландца.

– Ну!

Журналист заскрежетал зубами и нажал курок, – по крайней мере, ему показалось, что он сделал это, как бывает иногда во сне. Он пожелал этого, его воля передала приказание, но трусливое колебание души задержало работу мышц.

– Что, паралич, видно, схватил этот несчастный палец? – ухмыльнулся Мэт в лицо измученному человеку. – Ну, отведите его в сторону и опустите курок тихо… тихо… тихо. – Голос его мягко замирал по мере того, как курок опускался. Револьвер выпал из рук Сэн Винсента, и он с едва слышным вздохом опустился в полном изнеможении на стул. Он сделал попытку выпрямиться, но вместо этого уронил голову на стол и закрыл лицо трясущимися руками. Мэт натянул свои рукавицы, бросил на корреспондента полный брезгливой жалости взгляд и вышел, тихо закрыв за собою дверь.

Глава XX

Там, где природа сурова и угрюма, так же суровы и угрюмы сыны человеческие. Любезность и обходительность процветают только в мягких странах, где солнце горячо и земля плодородна. Сырой, дождливый климат Великобритании вызывает тяготение к алкоголю, томный Восток влечет к мечтам о неге. Могучий белокожий северянин, грубый и дикий, выражает ревом ярость и бьет врага по лицу своим огромным кулаком. А гибкий южанин, с медвяной улыбкой и ленивыми движениями, выжидает и действует в тишине, когда никто его не видит, изящно и без шума. Цель у них одна и та же, вся разница в путях, которыми они достигают ее; тут-то климат и является решающим фактором. И тот и другой – грешники, как все люди, рожденные женщиной, но один грешит открыто, так сказать, на глазах у Бога, а другой – словно от Бога можно укрыться – маскирует свои беззакония блестящими вымыслами, охраняя их, точно какую-то великолепную тайну.