Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– Я и сам удивляюсь себе, – отозвался Корлис. Наступила реакция, и он чувствовал себя слабым и разбитым. – Но и вы также удивили меня. Как ловко вы работали этим стулом.

– Не правда ли? Я и сам полагаю, что орудовал им не плохо. Вы видели? Вот смотрите! – Он поднял оружие, о котором шла речь и которое он все еще крепко сжимал в руке, и присоединился к общему смеху.

– Кого я должен поблагодарить, господа?

Они остановились на углу, и человек, которого они выручили из беды, протянул руку.

– Меня зовут Сэн Винсент, – продолжал он, – и…

– Как? – переспросил Дэл Бишоп с внезапным интересом.

– Сэн Винсент. Грегори Сэн Винсент.

Кулак Дэла Бишопа мелькнул в воздухе, и Грегори Сэн Винсент тяжело свалился на снег.

Полковник инстинктивно замахнулся стулом и помог Корлису удержать золотоискателя.

– С ума вы, что ли, спятили? – спросил его Вэнс.

– Мерзавец! Жаль, что я не ударил еще сильнее! – услышал он в ответ. – Ну, ладно. Пустите меня. Я больше не трону эту гадину. Пустите. Я пойду домой. До свиданья.

Когда они помогали Сэн Винсенту подняться на ноги, Корлис услышал (он мог бы поклясться в этом), что полковник тихо посмеивался. Впоследствии он сам сознался в этом Корлису: «Это вышло так неожиданно и курьезно», – объяснил он. Но Тресуэй искупил свое жестокосердие тем, что взялся проводить Сэн Винсента домой.

– Почему вы его ударили? – тщетно спрашивал Дэла в четвертый раз Корлис, вернувшись домой.

– Подлая, низкая тварь! – скрежетал зубами Дэл, лежа в постели. – Зачем вы удержали меня? Жаль, что я не накостылял ему вдвое больше.

Глава XII

– Очень рад встретить вас, мистер Харней. Дэв, если не ошибаюсь, Дэв Харней? – Дэв Харней кивнул головой, и Грегори Сэн Винсент повернулся к Фроне. – Как видите, мисс Уэлз, мир очень тесен. Мы с мистером Харнеем, оказывается, старые знакомые.

Король Эльдорадо внимательно всматривался в лицо говорившего, пока в глазах его не мелькнул, наконец, проблеск воспоминания.

– Стойте! – воскликнул он, когда Сэн Винсент заговорил снова. – Вспомнил. Только тогда вы не носили ни бороды, ни усов. Дайте вспомнить, в 86 году, конец 87-го, лето 88-го… Да, вот оно… Летом 88-го я плыл на плоту по реке Стюарт с олениной и торопился поскорее добраться до низовья, пока мясо не испортилось. И вот на нижнем течении Юкона мы встретили вас в лодке. У нас как раз шел спор с товарищем: я говорил, что нынче среда, а он уверял, что пятница. Вот вы и помогли нам. Воскресенье, так, кажется? Да, да, воскресенье. Ну и штука! Девять лет прошло! Помните, мы выменяли у вас оленину на муку, дрожжи и… и… и сахар. Черт побери! Рад вас видеть!

Он протянул руку, и они вторично обменялись рукопожатием.

– Навестите меня как-нибудь, – попросил Дэв, уходя. – У меня славный маленький домишко на холме и еще один в Эльдорадо. Двери всегда открыты. Заезжайте в гости и оставайтесь сколько вам заблагорассудится. Очень сожалею, что должен вас покинуть, но я тороплюсь в казино собирать свой оброк – сахар. Мисс Фрона расскажет вам.

– Вы просто удивительный человек, мистер Сэн Винсент, – сказала Фрона, снова возвращаясь к интересовавшей ее теме после краткого рассказа о «сахарном кризисе» Харнея. – Ведь девять лет назад эта страна представляла собой настоящую пустыню. Трудно даже поверить, что вы обошли ее в те времена. Расскажите мне об этом.

Грегори Сэн Винсент пожал плечами.

– Рассказывать, собственно, почти нечего. Это была полная неудача, сопровождавшаяся весьма неприятными подробностями. Я не припомню ничего такого, чем можно было бы гордиться.

– Все равно, рассказывайте. Я так люблю рассказы о рискованных предприятиях. В них, мне кажется, всегда бьется пульс настоящей жизни, и они вернее отражают ее, чем повседневная обыденщина. Вы сказали, что вас постигла неудача. А неудача говорит о том, что была какая-то попытка. К чему же вы стремились?

Он с удовольствием заметил, что она искренно интересуется его похождениями.

– Что же, если вы этого хотите, я расскажу вам в нескольких словах все, что стоит рассказать. Я вбил себе в голову безумную мысль проложить новый путь вокруг света. И в интересах науки и журналистики – главным образом журналистики – заявил, что пройду через Аляску, пересеку Берингов пролив по льду и проберусь в Европу через северную часть Сибири. Предприятие было героическое, ибо большая часть пути проходила по девственным неизведанным странам, но, увы, я потерпел неудачу. Через пролив я благополучно перебрался, но застрял в Восточной Сибири. И все из-за Тамерлана, как я говорю обычно в свое оправдание.

– Настоящий Улисс! – всплеснула руками миссис Шовилль, присоединяясь к ним. – Современный Улисс. Как это романтично!

– Но отнюдь не Отелло! – возразила Фрона. – Послушайте только, как он спокойно останавливается на самом интересном месте, загадочно сославшись на героя давно прошедших времен. Вы злоупотребляете нашим терпением, мистер Сэн Винсент, и мы не успокоимся, пока вы не объясните, каким образом Тамерлан помешал вам благополучно закончить ваше странствие.

Сэн Винсент рассмеялся и, сделав над собой явное усилие, снова заговорил о своих приключениях.

– Когда Тамерлан с огнем и мечом проходил по Восточной Азии, государства на его пути рушились, города превращались в развалины, племена рассеивались, как звездная пыль. Многочисленные народы разметались по всему материку. Спасаясь от грозного завоевателя, эти беглецы забрались далеко в глубь Сибири и сгруппировались на севере и востоке, обрамляя каймой монгольских племен полярную область… Я еще не надоел вам?

– Нет, нет! – воскликнула миссис Шовилль. – Это замечательно! Вы так интересно рассказываете. Право, как будто читаешь… этого… ну, как его?

– Маколея, – добродушно рассмеялся Сэн Винсент. – Ведь я, знаете ли, журналист, и это сильно отразилось на моем стиле. Но я обещаю вам несколько упростить свой слог. Однако вернемся к рассказу. Должен сказать вам, что если бы не эти монгольские племена, мое путешествие, по всей вероятности, кончилось бы благополучнейшим манером. Вместо того, чтобы жениться на принцессе Золушке и сделаться специалистом по части междуродовых распрей и умыкания оленей, я преспокойно добрался бы до Петербурга.

– О, эти герои. Что за отчаянные головы, не правда ли, Фрона? Ну, продолжайте о принцессе Золушке и умыкании оленей.

Жена комиссара по золотым делам озарила его благосклонной улыбкой, и Сэн Винсент, взглядом попросив разрешения у Фроны, снова приступил к рассказу.

– На берету жили эскимосы, веселый, простодушный и безобидный народ. Они называли себя Укилион, или Морские люди. Я купил у них собак, съестных припасов и сумел завоевать глубочайшие симпатии этих косоглазых. Но они были подвластны чо-чуэнам, или лесным жителям, известным также под названием «оленьих людей». Чо-чуэны – это дикое воинственное племя, сохранившее всю свирепость неукротимых монголов, и еще вдвое более жестокое. Как только я удалился от берега, они напали на меня, отобрали все мои вещи, а меня обратили в раба.

– Но разве там не было русских? – спросила миссис Шовилль.

– Русских? Среди чо-чуэнов? – Он весело рассмеялся. – Географически они находятся во владениях белого царя, но политически совершенно независимы от него. Сомневаюсь даже, слыхали ли они когда-нибудь о его существовании. Не забывайте, что недра северо-восточной Сибири окутаны полярной мглой. Это terra incognita, куда заходило лишь несколько человек и откуда никто не возвращался.

– Но вы…

– Я случайно оказался счастливым исключением. Сам не знаю, какому чуду я обязан этим. Просто так вышло. Вначале со мной обращались гнуснейшим образом, женщины и дети избивали меня, одеждой мне служили кишащие насекомыми меха, а кормили меня отбросами. Это были бессердечные дикари. До сих пор не постигаю, как я выжил, но помню, что вначале мне не раз приходила в голову мысль о самоубийстве. Спасло меня лишь то, что я очень быстро отупел от всех страданий и унижений, которые сыпались на меня, и превратился в форменное животное. Вечно голодный, иззябший, замученный, я с равнодушием скотины переносил невыразимые муки и лишения. Когда я оглядываюсь назад, мне многое кажется теперь сном. Есть пробелы, которых память не в состоянии заполнить. У меня сохранились смутные воспоминании о том, как чо-чуэны привязывали меня к саням и волокли из стана в стан, от одного племени к другому. Должно быть, я казался им диковиной, которую они выставляли напоказ, как мы слонов, львов и дикарей. Долго ли и много ли я странствовал таким образом по этой холодной, мрачной стране, не знаю, но думаю, что пробежал несколько тысяч миль. Помню, что, когда сознание вернулось ко мне, я находился уже на расстоянии тысячи миль к западу от того места, где меня захватили. Была весна, и я очнулся вдруг, точно после долгого забытья. Мою поясницу обвивал ремень из оленьей кожи, крепко привязанный к саням. За этот ремень я цеплялся обеими руками, словно обезьяна шарманщика; тело мое было обнажено и покрыто ссадинами от врезавшегося в кожу ремня. Я пустился на хитрость, притворился покорным и угодливым. В эту ночь я плясал, пел и лез вон из кожи, чтобы позабавить своих повелителей, ибо решение мое было твердо – во что бы то ни стало избавиться от скверного обращения, едва не доведшего меня до полного безумия. Нужно сказать вам, что оленьи люди вели торговлю с морскими людьми, а морские люди – с белыми, преимущественно с китоловами. Спустя немного времени я обнаружил у женщин колоду карт и принялся дурачить чо-чуэнов некоторыми избитыми трюками. С подобающей торжественностью я продемонстрировал перед ними ряд самых заурядных салонных фокусов. Мои таланты внушили им некоторое уважение, они стали лучше кормить и одевать меня. Продолжая в том же духе, я завоевал постепенно некоторое уважение. Ко мне стали приходить за советом, сначала старики и женщины, а затем и вожди. Поверхностные познания в медицине и хирургии, благодаря моей находчивости и решительности, сослужили мне хорошую службу, и я сделался, наконец, необходимым человеком для всего племени. Из раба я собственными усилиями превратился в почетное лицо и занял место среди старейшин, а ознакомившись с обычаями чо-чуэнов, сделался неоспоримым авторитетом в вопросах войны и мира. Орудием обмена и денежной единицей служил у них олень, и мы почти постоянно устраивали набеги на стада соседних племен или защищали свои собственные стада от нападений соседей. Я усовершенствовал военные методы чо-чуэнов, научил их лучшей стратегии и тактике и придал такую силу и размах операциям этих дикарей, что ни одно из соседских племен не могло уже противостоять им. Однако, заняв столь почетное положение, я ни на йоту не приблизился к освобождению. Дело в том, что я – это, пожалуй, звучит смешно – переборщил и сделался чересчур ценным человеком для чо-чуэнов. Они ухаживали за мной с необычайным вниманием, но ревниво стерегли мою драгоценную особу. Я мог ходить повсюду и отдавать распоряжения, но когда торговые экспедиции отправлялись к берегу моря, мне строго запрещалось сопровождать их. Это было единственное ограничение, которого я не мог преодолеть. Вы знаете, как неспокойно живется тем, кто занимает высокие посты, – не успел я взяться за реформу их политического устройства, как тотчас же попал в беду. Мне пришло в голову объединить двадцать соседних племен с целью устранить постоянные столкновения между ними, но, приведя этот план в исполнение, я сам очутился во главе федерации. Однако старый Пи-Юн, сильнейший из племенных вождей, своего рода король, отказавшись от верховной власти над племенем, не захотел отречься от некоторых привилегий своего сана. Поэтому он потребовал, чтобы я женился на его дочери Ильсвунге. Никакие просьбы и обещания не могли сломить старика. Я предложил уступить ему руководство федерацией, но он и слышать не хотел об этом. И…

– И? – в восхищении пробормотала миссис Шовилль.

– И я женился на Ильсвунге, что означает на языке племени чо-чуэнов «дикий олень». Бедная Ильсвунга! Мы напоминали с ней героев Свинберна: она – Изольду английскую, а я – Тристана. Я видел ее в последний раз в миссии в Иркутске. Она играла в солитер и упорно отказывалась принимать ванну.

– О, какая жалость! Уже десять часов! – воскликнула вдруг миссис Шовилль, заметив, что муж кивает ей из другой комнаты. – Я очень огорчена, мистер Сэн Винсент, что не могу дослушать, как вы выпутались из этой беды. Но вы обязательно должны прийти ко мне. Я умираю от любопытства.

– А я-то принимала вас за новичка, за чечако, – мягко заметила Фрона, когда Сэн Винсент завязал под подбородком свои наушники и поднял воротник, собираясь уходить.

– Я не люблю рисовки, – ответил он еще более мягко. – Это отдает неискренностью и в сущности всегда влечёт за собою искажение истины. Ведь так легко перейти границу. Посмотрите на старожилов – «кислое тесто», как они с гордостью называют себя. Прожив здесь несколько лет, они считают нужным одичать, обрасти шерстью и кичатся этим. Быть может, они и сами не чувствуют, что это рисовка. Утрируя и подчеркивая эти особенности, они лгут самим себе и вырабатывают в себе ложное отношение к жизни.

– По-моему, вы не совсем правы, – сказала Фрона, становясь на защиту своих любимых героев. – Я согласна с вами в принципе и сама не выношу рисовки, но большинство наших старожилов, несомненно, выделялось бы из общей массы во всякой стране и при всяких обстоятельствах. Эта оригинальность является их природным свойством, в этом проявляется их личность, и я убеждена, что она-то и гонит их в неизведанные страны. Нормальный человек, разумеется, предпочитает оставаться дома.

– О, я вполне согласен с вами, мисс Уэлз, – легко сдался Сэн Винсент. – Я и не думал обвинять всех огулом. Я желал заклеймить лишь тех, которые кажутся мне позерами. В основном они, конечно же, честны, искренни и естественны.

– Значит, нам не о чем спорить. Не зайдете ли вы к нам завтра вечером, мистер Сэн Винсент? Мы ставим спектакль на Рождество, и я уверена, что вы можете во многом помочь нам, да и сами, пожалуй, повеселитесь немного. Участвует вся здешняя молодежь – чиновники, офицеры, горные инженеры, господа бездельники и так далее, не говоря уже о хорошеньких женщинах. Я уверена, что они вам понравятся.

– Не сомневаюсь, – ответил Сэн Винсент, пожимая ей руку. – Завтра, вы сказали?

– Да, завтра вечером. До свидания.

«Славный человек, – подумала Фрона, отходя от двери, – и великолепный образчик расы».

Глава XIII

Грегори Сэн Винсент быстро начал играть видную роль в общественной жизни Даусона. В качестве представителя Союза Объединенной Прессы он привез с собой блестящие рекомендации и письма, как нельзя лучше характеризовавшие его с общественной стороны. Понемногу выяснилось, что он немало постранствовал по белу свету, много испытал и знаком с жизнью чуть ли не всего земного шара. При этом он был так любезен и скромен, что даже в мужчинах не вызывал никакой зависти. Случайно он встретил в Даусоне немало старых знакомых. С Джекобом Уэлзом он, как оказалось, познакомился в конце 1888 года перед переправой по льду через Берингов пролив. Месяц спустя отец Барнум, приехавший с Нижней Реки заведовать больницей, повстречался с ним в двухстах милях к северу от Сан-Майке. Капитан конной стражи Александр столкнулся с корреспондентом в английском посольстве в Пекине, а Биттльс, другой старожил, познакомился с ним девять лет тому назад в форте Юкон.

Благодаря этому Даусон, всегда склонный косо посматривать на случайных пришельцев, встретил Сэн Винсента с распростертыми объятиями. Особенно благосклонно отнеслись к нему женщины. По части развлечений и организации всевозможных увеселений он не знал себе равных и скоро сделался незаменимым участником всех подобных мероприятий. Он не только стал помогать в постановке спектакля, но как-то незаметно и естественно оказался режиссером. Фрона, по уверениям своих друзей, питала слабость к Ибсену. Таким образом, выбор пал на «Кукольный дом», причем Нору должна была играть сама Фрона. Корлису – ему принадлежала инициатива постановки этого спектакля – поручили роль Торвальда. Но он, по-видимому, вскоре утратил всякий интерес к спектаклю и отказался от участия в нем, ссылаясь на занятость работой. Сэн Винсент, со своей всегдашней готовностью, вызвался заменить его. Корлис явился на одну из репетиций, но от того ли, что был очень утомлен после сорокамильной поездки на собаках, или от того, что Торвальду приходилось по ходу пьесы несколько раз обнимать Фрону за талию и шутя дергать за ухо, только он больше на репетиции не являлся.

Вэнс в самом деле был очень занят и если не разъезжал, то все свободное время проводил в совещаниях с Джекобом Уэлзом и полковником Тресуэем. Дело, несомненно, было связано с крупными интересами: об этом достаточно свидетельствовал тот факт, что у одного лишь Уэлза вклады в горные предприятия составляли несколько миллионов. Корлис был прежде всего работник и практик. Убедившись, что его основательным теоретическим знаниям недостает практического опыта, он с жаром взялся за работу. Он сам порой изумлялся близорукости людей, возложивших на него такие ответственные обязанности, полагаясь на одни лишь рекомендации. Он поделился этими соображениями с Тресуэем. Однако полковник, признавая его недостатки, тем не менее, уважал и любил его за искренность, восхищался его рвением и быстротой, с которой тот схватывал все нужное.

Дэл Бишоп, не желавший работать ни на кого, кроме собственной персоны, нанялся к Корлису, потому что это давало ему возможность лучше послужить себе. Фактически он сохранил полную свободу действий и в то же время, попав в прекрасные условия, быстрыми шагами близился к достижению своих целей. Его снабдили всем необходимым, включая великолепную упряжку собак, с тем, чтобы он объезжал ручьи, на которых шла добыча золота, и держал глаза и уши востро, охраняя интересы хозяина. Дэл Бишоп был прирожденным золотоискателем и потому, честно исполняя свои обязанности по отношению к хозяину, в то же время вынюхивал, не попадется ли где золотая жила. Постепенно он накопил множество самых разнообразных сведений о характере различных залежей и расположении пластов и жил, которые он приберегал к лету, когда почва оттает и потоки воды позволят ему проследить золотоносную жилу от речного русла до горного склона и истоков.

Корлис был хорошим хозяином, он не жадничал, но считал себя вправе требовать от рабочих, чтобы они работали не менее усердно, чем он сам. Люди, попадавшие к нему, либо закалялись и оставались, либо уходили, разнося на все корки сурового хозяина. Джекоб Уэлз сразу оценил молодого инженера и не переставал расточать ему хвалы. Фрона с удовольствием выслушивала их, ибо ей всегда нравилось то, что нравилось отцу. Но на этот раз удовольствие еще увеличивалось от того, что речь шла о Корлисе. С тех пор, как он зарылся в работу, она почти не видела его, между тем как Сэн Винсент начал все больше заполнять ее досуг. Ей нравился его здоровый, оптимистический взгляд на вещи, и, кроме того, он вполне соответствовал ее идеалу нормального человека и излюбленному расовому типу. Вначале она не вполне верила в его рассказы. Но сомнения понемногу рассеялись. Все говорило в пользу Сэн Винсента, и даже люди, скептически относившиеся к слухам об его удивительных приключениях, сдавались, услышав повесть из уст самого героя. Достаточно было хоть немного знать те местности, о которых он упоминал, чтобы убедиться в точности его замечаний. Да, Сэн Винсент знал то, о чем говорил. Молодой Соли, представитель Беннокского Газетного Синдиката, и Хольмс из Фэруэзера помнили его возвращение в свет в 91-м году и сенсацию, произведенную этим событием. А Сид Уинслоу, журналист с Тихоокеанского побережья, познакомился с Сэн Винсентом в «Клубе путешественников» вскоре после того, как он сошел с американского сторожевого судна, на котором он прибыл с Севера. Со временем Фрона и сама убедилась, что пережитое оставило глубокий отпечаток на жизненной философии Сэн Винсента. Помимо всего, в нем были сильно развиты черты первобытного человека и страстная расовая гордость, не уступавшая ее собственной. В отсутствие Корлиса они часто бывали вместе, катались на собаках и все ближе узнавали друг друга.

Все это отнюдь не нравилось Корлису, особенно потому, что их и без того короткие свидания теперь почти всегда проходили в присутствии третьего лица. Вполне естественно, что молодой человек не чувствовал к Сэн Винсенту особенного расположения. Точно так же и другие мужчины, бывшие свидетелями или слышавшие о происшествии в казино, с некоторым недоверием приняли его в свою среду. Тресуэй имел неосторожность раз или два пренебрежительно отозваться о нем, однако поклонники Сэн Винсента так горячо вступились за журналиста, что полковник благоразумно решил держать язык за зубами. Как-то раз Корлис, присутствуя при восторженном панегирике из уст миссис Шовилль, позволил себе недоверчиво улыбнуться, но гневный румянец, вспыхнувший на щеках Фроны, и движение ее бровей вовремя предостерегли его.

В другой раз он был настолько неблагоразумен, что в припадке раздражения упомянул о свалке в казино. Вэнс увлекся и чуть было не рассказал о таких вещах, которые не пошли бы на пользу ни Сэн Винсенту, ни ему самому. Однако Фрона, по своей наивности, наложила печать на его уста, прежде чем он успел выболтать что-нибудь.

– Да, – сказала она, – мистер Сэн Винсент рассказывал мне об этом. Вы, кажется, познакомились с ним в тот вечер? Вы и полковник Тресуэй мужественно защищали его. Он восхищался вами обоими и, сказать правду, воспевал ваши подвиги с настоящим энтузиазмом.

Корлис жестом отклонил от себя похвалы.

– Нет! Нет! Судя по его рассказам, вы вели себя геройски. Я с удовольствием узнала об этом. Как, должно быть, приятно и в то же время полезно дать иногда волю зверю, который живет в нас. Особенно хорошо это для современного человека, который так далеко ушел от всего естественного, изнежился и болезненно перезрел. Сбросить с себя все искусственное и набушеваться вволю! А где-то, в глубине души, внутренний руководитель, бесстрастный и спокойный, следит за всем происходящим, говоря: «Это мое второе „я“. Смотри! Я обессилено сейчас, но все же остаюсь невидимой пружиной и продолжаю управлять тобой. Другое „я“, мое прежнее, буйное, исконное „я“, слепо неистовствует, как дикий зверь, но „я“, стоящий в стороне, взвешиваю все обстоятельства и позволяю ему бушевать или приказываю успокоиться». О, как прекрасно быть мужчиной!

Корлис не мог сдержать насмешливой улыбки, и это сразу заставило Фрону насторожиться.

– Расскажите мне, Вэнс, что вы чувствовали при этом? Разве я неверно описала ваше состояние? Разве вы не испытывали этого раздвоения? Разве вы не держались в стороне как наблюдатель? И не дрались в то же время, как разъярившийся зверь?

Вэнс вспомнил то мимолетное изумление, которое он испытал, оглушив человека кулаком, и кивнул головой.

– А гордость, – неумолимо продолжала она, – а стыд?

– Не… немного того и другого, но больше гордости, чем стыда, – сознался он, – в то время я, кажется, чувствовал безумное ликование; потом появился стыд, и я полночи не мог сомкнуть глаз.

– А в конце концов?

– Одолела, кажется, гордость. Я ничего не мог поделать с ней. На следующее утро я проснулся с таким чувством, словно заслужил накануне свои первые шпоры. Я против воли испытывал чрезвычайную гордость и ловил себя на том, что мысленно сокрушал чьи-то ребра. Затем снова возвратился стыд и я старался хитрыми доводами поколебать его и вернуть к себе уважение. В конечном результате победила гордость. Битва была честная и открытая. Я не искал ее и был вовлечен в бой самыми лучшими побуждениями. Я не жалею о происшедшем и готов повторить то же самое, если это будет нужно.

– И вы совершенно правы. – Глаза Фроны сверкали. – А как вел себя мистер Сэн Винсент?

– Он?.. Я думаю, как следует, с честью. Я был слишком занят созерцанием своего второго «я», чтобы следить за ним.

– Но он видел вас.

– Весьма возможно. Каюсь, я был бы внимательнее, если бы думал, что это сможет заинтересовать вас. Простите мне неудачную шутку. По правде говоря, все мое внимание было обращено на то, чтобы как-нибудь уцелеть самому, а тут уж не до соседей.

Так Корлис и ушел, радуясь тому, что не проговорился.

Он ясно видел ловкий ход Сэн Винсента, которым тот предупредил неприятную для него версию, рассказав о происшествии со своей обычной скромностью, как бы стараясь остаться в тени.

Двое мужчин и одна женщина! Самая мощная троица факторов, порождающих человеческие страдания и трагедии. И все, что неизменно происходило в таких случаях с того далекого времени, когда первый человек спустился с дерева и принял вертикальное положение, все это повторилось и в Даусоне в конце XIX века. По необходимости тут участвовали и другие, менее важные факторы, среди которых Дэл Бишоп играл не последнюю роль. Со свойственной ему прытью он вмешался в дело и ускорил ход событий. Это произошло на стоянке по дороге к Ручью Миллера, куда Корлис направлялся для скупки нескольких низкосортных участков, из которых можно было извлечь прибыль только при условии эксплуатации на широких началах.

– Уж я не стану мух ловить, когда набреду на жилу, – свирепо заявил золотоискатель, опуская в кофейник кусок льда. – Вот чтоб мне провалиться!

– Птиц, что ли? – спросил Корлис, переворачивая на сковороде кусок свинины и подбавляя туда теста.

– К черту птиц! Только вы меня и видели, когда я навострю, наконец, свои лыжи в обетованную сторону. В карманах заблестит золото, а в глазах радость. Послушайте, что бы вы сказали сейчас, если бы вам подали этакое славное сочное филе, обложенное зеленым луком, жареной картошкой и гарниром? Черт возьми, вот первое дело, которым я займусь вплотную. А затем общий поклон – и маленькая прогулочка на недельку-другую в Фриско или Сиэтл, – наплевать, собственно, куда, – а потом…

– А потом с пустыми карманами снова за работу.

– Ну, нет, дудки! – заорал Бишоп. – Сумею вовремя затянуть свой кошель. Не сомневайтесь! А потом в южную Калифорнию. Я уже давно точу зубы на фруктовое ранчо тысяч этак в сорок. Не стану я больше работать ради хлеба насущного, кончено! Я давно уже все вычислил. Возьму рабочих для обработки ранчо, управляющего для заведования всем делом, а сам буду жить хозяином и проживать доход. В конюшне у меня всегда будет наготове пара мустангов; придет охота порыскать за золотом – оседлал лошадей и айда! Там, на востоке, в пустыне, тоже найдется немало песочка.

– А как же дом? Разве у вас не будет дома на ранчо?

– Разумеется, будет и дом. Вокруг разведу душистый горошек, а позади устрою огород: бобы, шпинат, редиска, огурцы, спаржа, репа, морковь, капуста там всякая. И женщину заведу себе, чтобы она притягивала меня назад, когда я чересчур увлекусь золотоискательством. Послушайте, вы вот собаку съели на горном деле, а известно ли вам, что такое золотая лихорадка? Нет? Так запомните же, она злее водки, лошадей и карт. Женщины еще иногда помогают, если подвернутся вовремя. Поэтому, как только почувствуете первый приступ болезни, ступайте и женитесь. Это единственное спасение; впрочем, бывает, что даже и такое сильное средство не действует. По-настоящему мне нужно было сделать это много лет назад. Пожалуй, из Дэла Бишопа вышло бы тогда что-нибудь путное. Черт подери, сколько дел я проворонил и сколько погубил в себе талантов из-за этой проклятой страсти. Послушайте, Корлис! Вам необходимо жениться, и чем скорее, тем лучше. Говорю вам прямо. Запомните мой совет и расстаньтесь поскорее с холостяцкой жизнью.

Корлис рассмеялся.

– Верно, верно. Я старше вас и знаю, что говорю. Там, в Даусоне, есть лакомый кусочек, и мне очень хотелось бы, чтобы он достался вам. Вы оба созданы друг для друга.

Корлис давно уже пережил ту стадию щепетильности, когда вмешательство Бишопа показалось бы ему нахальством. Скитание по дикой безлюдной тропе, где люди спят под одним одеялом и по-братски делят страдания и лишения, быстро стирает все различия. Корлис уже давно успел убедиться в этом и вместо того, чтобы обидеться, проглотил кусок пирога и прикусил язык.

– Почему бы вам не рискнуть? – продолжал настаивать Дэл. – Разве она вам не нравится? Знаю, что нравится, иначе вы бы не возвращались от нее домой с таким видом, точно побывали на небесах. Говорю вам: рискните, пока у вас есть шансы. Была у меня одна девушка, Эмми, просто бутончик, скажу вам, и мы с места в карьер полюбились друг другу. Но я в те поры гонялся за золотом и откладывал объяснение со дня на день. А в это время подвернулся этакий здоровый черномазый франт и начал увиваться вокруг нее. Тут я решил, наконец, заговорить. Но отправился на одну разведку, самую последнюю, а когда вернулся, она была уже миссис – другая фамилия. Берегитесь, недаром тут вертится этот писака, мерзавец, которого я угостил тогда на улице. Он действует напрямик и не теряет времени. А вы точь-в-точь, как я, носитесь из конца в конец, а невесту, того и гляди, прозеваете. Запомните мои слова, Корлис! В какой-нибудь славный морозный денек вернетесь вы домой и застанете их под одной крышей. Верно говорю! А вам не останется в жизни ничего, кроме погони за золотом.

Эта перспектива показалась Корлису настолько неприятной, что он нахмурился и приказал Дэлу замолчать.

– Кому замолчать? Мне? – спросил Дэл с таким оскорбленным видом, что Корлис рассмеялся.

– А что бы вы сделали на моем месте? – спросил он.

– Я? Уж так и быть, скажу вам. Как только вернетесь, ступайте к ней. Условьтесь с ней наперед, когда будете встречаться, да запишите лучше, чтобы не забыть. Постарайтесь сделать заявку на все ее свободное время, чтобы выставить того молодца из игры. Не слишком распинайтесь перед ней – она не такого сорта, но и не заноситесь чересчур. Держитесь так – серединка на половинку, поняли? А потом, спустя некоторое время, когда вы увидите, что она в хорошем настроении и улыбается вам этак ласково да умильно, наберитесь храбрости и просите ее руки. Разумеется, я не берусь сказать, как надо проделывать эту церемонию. Это уж вы сами обмозгуйте. Но, главное, не тяните слишком долго. Лучше жениться рано, чем никогда. А если этот писака станет совать свой нос, дайте ему хорошенько в рыло. Это сразу поубавит ему спеси. А еще лучше, отведите его в сторонку да поговорите по душам. Скажите ему, что вы человек опасный и сделали на нее заявку еще в ту пору, когда у него молоко на губах не обсохло, и что если он будет вертеться и мешать вам, вы продырявите ему башку.