Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– «Пока солнце светит вам, я не отвернусь от вас», – бросила она ему.

– Но есть известные приличия.

– Приличия! – Она повернулась к нему лицом и дала волю своему гневу. – Вы еще смеете говорить о приличиях. Вы осмеливаетесь первым бросить в нее камень, жалкий фарисей, – слышите вы, фарисей!

– Не смейте так говорить со мною. Я не позволю этого.

Он ухватился за край ее саней и, несмотря на все свое возмущение, она с удовольствием отметила этот жест.

– Не позволите? Вы, трус!

Он вытянул руки, чтобы схватить ее, а она замахнулась кнутом. К чести Вэнса следует сказать, что он не отшатнулся и с побелевшим лицом спокойно остановился, ожидая удара. Но она отвела руку, и длинный бич со свистом опустился на собак. Продолжая размахивать кнутом, Фрона опустилась на колени в санях и стала бешено погонять животных. Ее упряжка славилась своей быстротой, и она без труда оставила Корлиса позади. В эту минуту ей хотелось умчаться не столько от него, сколько от самой себя, и она все сильнее подгоняла собак. Бешеным карьером Фрона взяла крутой берег реки и, словно вихрь, пронеслась через весь город к своему дому. Никогда в жизни не переживала она ничего подобного, никогда не испытывала такого припадка ярости. И воспоминание об этой сцене вызывало в ней не только стыд, но ужас и страх перед безднами собственной души.

Глава X

На следующее утро Корлиса разбудил Бэш, один из индейцев Джекоба Уэлза. Он принес ему коротенькую записку от Фроны, в которой та просила зайти к ней при первой возможности. В записке больше ничего не было сказано, и молодой человек глубоко задумался над этим маленьким клочком бумаги. Что она хочет сказать ему? Она все еще – а после вчерашнего дня больше, чем когда-либо, – являлась для него неразрешимой загадкой, и он терялся, не зная, на чем остановиться. Желала ли она окончательно порвать с ним, точно и подробно объяснив ему, почему она делает это? Или, воспользовавшись преимуществом своего пола, еще больше унизить его? Высказать ему в холодно обдуманных, холодно рассчитанных словах то, что она о нем думает? Или же, почувствовав раскаяние, она стремится загладить свою вину и извиниться за незаслуженную резкость? В записке не было заметно ни раскаяния, ни гнева, никакого определенного намека, ничего, кроме вежливо выраженного желания повидать его.

Итак, отправляясь к ней около полудня, Корлис чувствовал себя очень неспокойно и готовился к худшему. Приняв равнодушный вид, он решил занять выжидательную позицию и предоставить Фроне самой сделать первый шаг. Но она без всяких обиняков, с той непосредственностью, которая всегда так восхищала его, сразу открыла свои карты и смело вышла ему навстречу. Первый же взгляд на ее лицо, первое прикосновение ее руки, еще прежде чем она успела открыть рот, сказали ему, что все обстоит благополучно.

– Я очень рада, что вы пришли, – начала она. – Я чувствовала, что не могу успокоиться, пока не увижусь с вами и не скажу вам, как я сожалею о вчерашнем и как мне стыдно…

– Полно, полно. Уверяю вас, что ничего страшного не было.

Они все еще продолжали стоять, и Вэнс отважился приблизиться к ней.

– Я прекрасно понимаю вас. Теоретически вы вели себя, как героиня, и заслуживаете величайших похвал, но все же, говоря откровенно, ваш поступок…

– Ну, что же?

– Заслуживает глубокого порицания с точки зрения общественных законов. А мы, к сожалению, не можем сбросить их со счетов. Но, во всяком случае, вы не сделали ничего такого, о чем вам следовало бы сожалеть или чего вы могли бы стыдиться.

– Это очень великодушно с вашей стороны, – мягко сказала Фрона. – Но вы сами понимаете, что говорите неправду. Вы знаете, что поступили правильно, а я накинулась на вас, оскорбила, словом, вела себя, как базарная торговка. И теперь вы, должно быть, глубоко презираете меня…

– Нет, нет! – воскликнул он, подняв руку, словно для того, чтобы защитить Фрону от ударов, которые она сама себе наносила.

– Не нет, а да. И я стыжусь своего поведения. Я могу сказать в свою защиту только следующее: эта женщина так глубоко растрогала меня, что я едва удержалась от слез. И в этот момент явились вы, – ну, вы сами знаете, что произошло, – и жалость к ней обратилась в настоящую ярость против вас… Да, я никогда еще не испытывала такого возбуждения. Это был в сущности истерический припадок. Во всяком случае, я была совершенно невменяема.

– Мы оба были вне себя.

– Нет, вы опять говорите неправду. Я вела себя возмутительно, но вы владели собой не хуже, чем сейчас. Однако давайте сядем. У вас такой вид, точно вы ожидаете новой вспышки с моей стороны и готовы при первых признаках обратиться в бегство.

– Право, вы совсем не так ужасны, – засмеялся он, ловко подвигая себе кресло и усаживаясь так, чтобы свет падал на ее лицо.

– Вернее, вы не из трусливых. Воображаю, как я была ужасна вчера. Я… я чуть не ударила вас. И вы безусловно проявили немало мужества, когда кнут повис над вами. Почему вы не пытались защищаться, отвести удар?

– Насколько я знаю, собаки, на которых так часто опускается ваш бич, подходят к вам, лижут ваши руки и идут, чтобы вы приласкали их.

– Ergo? – смело спросила она.

– Ergo, все относительно, – вывернулся Вэнс.

– И, значит, я прощена?

– Как и я, надеюсь?

– Ну, тогда все хорошо… только вас, право, не за что прощать. Вы действовали согласно своим взглядам, а я своим, хотя должна сознаться, что мои много шире ваших. Ах! Теперь я понимаю, – она радостно захлопала в ладоши. – Я рассердилась вчера не на вас и нагрубила совсем не вам, даже замахнулась не на вас. Личности не играли тут никакой роли: в этот момент вы олицетворяли для меня общество, ту его часть, которую я ненавижу всей душой, и как представитель получили удары, предназначавшиеся для другого. Понимаете?

– Понимаю, тонко придумано. Но только, извинившись за вчерашние оскорбления, вы наносите мне сегодня новые – и еще более тяжкие. Вы обвиняете меня в узости, ограниченности и лицемерии, а это очень несправедливо. Всего несколько минут назад я сказал вам, что теоретически вы безусловно правы. Но дело меняется, если принять во внимание общество и его законы.

– Но вы не поняли меня, Вэнс. Послушайте. – Рука Фроны коснулась его руки, и сердце Корлиса забилось живее. – Как я всегда считала, все, что существует, прекрасно. Я готова даже признать мудрость общепринятой точки зрения на этот счет. Я скорблю об этом, но подчиняюсь; так уж, видно, создано человечество. Но я признаю ее только как общественная единица. Как отдельный индивидуум, как личность я предпочитаю смотреть на дело иначе. И почему бы отдельным личностям, настроенным одинаково, не отнестись к этому таким же образом? Вы понимаете? И вот тут-то, на мой взгляд, вы поступили неправильно. Вчера на реке, где никого, кроме нас с вами, не было, вы взглянули на дело иначе. Вы проявили ограниченность и узость, достойную того общества, которое вы представляли.

– Значит, вы готовы проповедовать одновременно две доктрины, – возразил он. – Одну для избранных и другую для толпы. Вы хотите быть демократкой в теории и аристократкой на практике. Признаться, все ваши рассуждения кажутся мне чистейшим иезуитством.

– Еще минута, и вы станете отрицать, что все люди рождаются свободными и равными, с кучей всяких естественных прав. Вот вы собираетесь нанять Дэла Бишопа. А скажите, пожалуйста, с какой стати он, равный вам и свободный по рождению, будет работать на вас, и по какому праву вы станете пользоваться его трудом?

– Для этого, – возразил он, – мне придется несколько видоизменить свою точку зрения на равенство и право.

– А тогда вы пропали! – заликовала она. – Потому что этим путем вы обязательно придете к моей точке зрения. Другого выхода нет. И уверяю вас, что эта точка зрения совсем не такая уж иезуитская и шаткая, как вам кажется. Но не будем вдаваться в диалектику. Я хочу понять то, что мне доступно, а потому расскажите мне об этой женщине.

– Не особенно приятная тема, – возразил Корлис.

– Но я хочу знать.

– Далеко не всякое знание бывает полезно!

Фрона нетерпеливо постукивала ногою, пристально глядя на него.

– Она красива, очень красива, – сказала девушка. – Вы согласны?

– Прекрасна, как грех.

– Но все же прекрасна.

– Да, если вы так настаиваете. И она настолько же жестока и черства, насколько красива. Безнадежно погибшая женщина.

– Однако, когда я увидала эту женщину на краю дороги, лицо ее светилось мягкой грустью, а из глаз текли слезы. И женское чутье подсказывает мне, что я видела ту сторону ее души, которая скрыта от вас. Сознание это было так сильно, что в тот момент, когда вы появились, душа моя изнывала от жалости к ней. Ведь она такая же женщина, как я, и, по всей вероятности, мы во многом похожи друг на друга. Знаете, она даже процитировала Броунинга.

– А на прошлой неделе, – оборвал он ее, – она в один присест проиграла тридцать тысяч, не своих, конечно, а Джека Дорси, у которого и так уже висели на шее две закладные! На следующее утро его нашли на снегу с простреленной головой.

Фрона ничего не ответила. Подойдя к свече, спокойно сунула палец в огонь. Затем она протянула его Корлису, указывая на красную обожженную кожу.

– Вот мой ответ. Огонь – вещь хорошая, но я злоупотребила им и наказана.

– Вы забываете, – возразил он, – что огонь действует в слепой зависимости от законов природы. Люсиль же обладает свободной волей. Она сделала только то, что хотела сделать.

– Нет, это вы забываете, что Дорси был точно так же волен в своих поступках, как она. Но вы сказали – Люсиль. Ее зовут Люсиль? Я хотела бы поближе узнать ее.

Корлиса передернуло.

– Не говорите таких вещей. Вы делаете мне больно.

– А почему, позвольте узнать?

– Потому… потому…

– Ну?

– Потому что я очень высоко ставлю женщину. Фрона, вы всегда ратовали за откровенность, и я воспользуюсь этим теперь. Мне больно потому, что я слишком уважаю вас, потому, что я не могу вынести мысли, что вас коснется грязь. Когда я увидел вас с этой женщиной, там, на тропе, я… нет, вы все равно не поймете, что я выстрадал.

– Грязь? – Ее губы чуть-чуть сжались, а в глазах блеснул торжествующий огонек, но он не заметил этого.

– Да, грязь, скверна, – продолжал он. – Есть вещи, которых порядочная женщина не должна понимать. Нельзя, копаясь в грязи, остаться самому незапятнанным!

– Ах, вот как! – Она с довольным видом сжимала и разжимала руки. – Вы сказали, что ее зовут Люсиль; значит, вы знакомы с ней, вы сообщили мне несколько фактов о ней и, несомненно, знаете еще много других, о которых не решаетесь говорить. Если человек не может остаться незапятнанным, прикасаясь к грязи, то как же, позвольте спросить, обстоит дело с вами?

– Но я…

– Разумеется, вы мужчина, и, значит, вам дозволено все то, что воспрещается мне как женщине. Но ведь порок заразителен, он передается от одного другому. Что же вы делаете здесь, около меня? Уходите поскорее!

Корлис, смеясь, поднял руки.

– Сдаюсь. Вы с вашей формальной логикой чересчур сильны для меня. Я могу сослаться в довершение только на высокую логику, которой вы не захотите признать.

– А именно?

– На силу мужчины. Мужчина всегда находит в женщине то, чего сам желает.

– Это вода на мою мельницу, – заликовала она. – При чем же Люсиль? То, чего мужчина хотел, то он и получил. К этому испокон веков стремились все мужчины, не исключая вас. И этого же хотел бедняга Дорси. Вам нечего возразить мне. Позвольте же сказать, что я думаю об этой высшей логике, которую вы называете силой мужчины. Я уже столкнулась с ней. Я прочла ее на вашем лице вчера.

– На моем лице?..

– Да, в тот момент, когда вы ухватились за мои сани. Вы просто подчинились вспышке первобытной страсти, сами не сознавая всей ее мощи. Но лицо ваше было очень похоже на лицо пещерного человека, похищающего женщину. Еще секунда, и я уверена, что вы схватили бы меня.

– В таком случае прошу прощения. Я не представлял себе…

– Ну вот теперь вы хотите все испортить. Мне… мне, право, это очень понравилось. Разве вы забыли, что и я в эту минуту, как настоящая пещерная женщина, занесла бич над вашей головой? Но я еще не разделалась с вами окончательно, господин лицемер, хотя вы и выбиты из строя. – Глаза ее лукаво заблестели, а на щеках показались маленькие ямочки. – Я намерена сорвать с вас маску.

– К вашим услугам, – громко ответил он.

– Прежде всего вам придется кое-что припомнить. Когда я смиренно просила у вас прощения, вы облегчили мою душу, заявив, что считаете мое поведение неблагоразумным только с точки зрения общественных приличий. Помните?

Корлис кивнул головой.

– Затем, после того как вы обвинили меня в иезуитстве, я свела разговор на Люсиль и сказала, что хотела бы увидеть то, что могу увидеть.

Он снова кивнул.

– И мои ожидания оправдались. Я увидела. Вы сейчас же заговорили о пороке, разврате, копании в грязи – и все это в отношении меня. Итак, оказалось, милостивый государь, что у вас две точки зрения на мой проступок. Но вы можете остановиться только на одной из них, и я уверена, что вы изберете последнюю. Да, я не ошибаюсь, это так. И признайтесь, что вы были неискренни, когда нашли мое поведение неблагоразумным только с общественной точки зрения. Я люблю откровенность.

– Да, – начал он, – я, сам того не сознавая, был неискренен. Но я понял это только после того, как анализ, произведенный с вашей помощью, открыл мне глаза. А все же говорите, что хотите, Фрона, я остаюсь при своем: женщина не должна соприкасаться с грязью.

– Но разве мы не можем быть, как боги, познавшие добро и зло?

– Увы, мы не боги! – грустно покачал он головой.

– По-вашему выходит, что только мужчины боги.

– Так возражают обычно женщины нового толка, – поморщился он, – равноправие, избирательные права и все прочее.

– О, нет, – запротестовала Фрона, – вы не хотите понять меня или не можете. Я совсем не сторонница женского равноправия. Я стою не за новую женщину, а за новую женственность. Потому что я искренна, потому что я хочу быть естественной, честной и правдивой, а так как я последовательна, то вы предпочитаете не понимать меня и извращать мои мысли. Я стараюсь быть верной себе и логичной и, кажется, не без успеха; но вы, по-видимому, не находите в моих словах ни толка, ни смысла. Может быть, это происходит оттого, что вы не привыкли иметь дело с разумными, естественными женщинами, что вы встречались до сих пор лишь с оранжерейными цветками, красивыми, беспомощными, кругленькими, хорошо упитанными тепличными созданиями, блаженно невинными и преступно невежественными. Они никогда не бывают сильными и естественными и не могут породить ничего естественного и сильного.

Она остановилась вдруг на середине фразы. Кто-то вошел в переднюю, и тяжелые, заглушенные мокасинами шаги приблизились к двери.

– Но мы друзья, не правда ли? – торопливо обратилась она к Корлису, и тот ответил ей взглядом.

– Я не помешаю? – многозначительно спросил Дэв Харней и обвел комнату внимательным взглядом, прежде чем поздороваться с ними.

– Нисколько, – ответил Корлис. – Мы успели достаточно надоесть друг другу и жаждали, чтобы кто-нибудь прервал наш спор. Если бы вы не явились вовремя, мы скоро поссорились бы, не правда ли, мисс Уэлз?

– Мне кажется, вы не совсем точны, Вэнс, – улыбнулась она в ответ. – На самом деле мы уже начали ссориться.

– Да, вид у вас обоих немного разгоряченный, – критически заметил Харней, вытягиваясь своим длинным телом на подушках кушетки.

– Как с голодом? – осведомился Корлис. – Организовалась ли общественная помощь?

– Никакой общественной помощи не понадобится. Отец мисс Фроны оказался достаточно предусмотрительным. Запугал людей до смерти. Три тысячи отправились по льду в горы, а тысячи полторы вернулись обратно к своим запасам, таким образом, напряжение на рынке значительно ослабело. Случилось то, чего ожидал Уэлз: люди начали спекулировать на повышение и припрятали продовольствие. Это помогло напугать тех, кто не успел сделать запасов, и они всем скопом двинулись к Соленым Водам, захватив с собой собак. Послушайте, – он вдруг выпрямился с торжественным видом, – о собаках. Весной, когда начнется оживленная перевозка, цены на них невероятно поднимутся. Я скупил уже сотню животных и собираюсь нажить на каждом псе по сотне долларов чистоганом.

– Вы так думаете?!

– Думаю! Уверен. Говоря между нами, я посылаю на будущей неделе на низовья несколько парней, чтобы они скупили для меня пятьсот лучших упряжных собак. Думаю! Я слишком давно толкусь в этих местах, чтобы промахнуться.

Фрона расхохоталась.

– А вот сели же вы с сахаром, Дэв?

– О, не скажите, – добродушно ответил он. – Кстати, вспомнил. Я раздобыл газету «Почтовый Вестник Сиэтла», за прошлый месяц.

– А как Соединенные Штаты и Испания?

– Не торопитесь, не торопитесь! – долговязый янки поднял руку, призывая к молчанию. Этим жестом он предупредил вопрос Фроны, которая собиралась заговорить вслед за Корлисом.

– Но вы прочли ее? – спросили оба в один голос.

– М-гм… все до последней строки последнего объявления.

– Ну, так скажите же, – начала Фрона, – что…

– Помолчите, пожалуйста, мисс Фрона, пока я расскажу вам все по порядку. Эта газета обошлась мне в пятьдесят долларов. Я поймал человека, привезшего ее, когда тот огибал излучину повыше Клондайка, и тут же купил у него номер. Этот дуралей мог бы легко заработать на нем сотню, если бы довез его до города.

– Но что там сказано?

– Как я уже доложил вам, эта газета обошлась мне в пятьдесят долларов. Это единственный номер, добравшийся к нам. Все просто умирают от желания услышать новости. Поэтому я пригласил несколько человек собраться сегодня вечером в вашей гостиной, мисс Фрона, так как это единственное подходящее место. Здесь они могут читать газету вслух, по очереди, сколько им будет угодно, пока глотки не пересохнут, – конечно, если вы разрешите воспользоваться вашим помещением.

– Разумеется, мы будем очень рады. И вы очень любезны.

Он отмахнулся от ее похвалы.

– Я на это и рассчитывал. Вышло, что я, как вы сказали, сел с сахаром. Вот потому-то каждый сын и каждая дочь своей матери, желающие взглянуть на эту газету, должны будут пригнать мне пять чашек сахара. Понятно? Пять чашек, больших чашек песку или рафинада. Да-с, возьму с них векселечки и пошлю завтра мальчика собирать по домам сахар.

В начале его речи на лице Фроны отразилась растерянность, но тут же она разразилась веселым смехом.

– Ай да Дэв! Ловко придумано! Я согласна помочь вам, даже если это вызовет сплетни. Так сегодня вечером, Дэв? Наверняка?

– Наверняка. А вы прочтете газету бесплатно, это будет как бы плата за гостиную.

– Но папа обязан внести свои пять чашек! Вы должны настоять на этом, Дэв.

Глаза Дэва лукаво блеснули.

– Будьте покойны, я не подарю ему ни крошки.

– А я заставлю его идти за колесницей Дэва Харнея, – пообещала Фрона.

– То есть за телегой с сахаром, – поправил Дэв, – а завтра вечером я принесу газету в театр. Она немного потеряет свою свежесть, и я не стану слишком дорожиться, уступлю им подешевле – как вы думаете, одной чашки, пожалуй, будет достаточно?

Он хвастливо вытянулся и захрустел суставами.

Глава XI

В углу, опершись о рояль, Вэнс Корлис оживленно беседовал с полковником Тресуэем. Полковник, живой, бодрый и жилистый, несмотря на свои седые волосы и шесть слишком десятков лет, выглядел тридцатилетним молодым человеком; это был старый, опытный горный инженер, с репутацией одного из лучших специалистов своего дела. Он представлял на Севере интересы американского капитала точно так же, как Корлис представлял капитал британский. Между ними сразу возникла горячая дружба, которая подкреплялась общностью интересов. Это единение было чрезвычайно уместно и полезно для дела, ибо в распоряжении этих двух мужчин сосредоточивались огромные капиталы, ассигнованные обеими державами на развитие промышленной жизни полярной страны.

В переполненном зале стояли густые облака дыма. Около ста человек, закутанных в меха и яркие шерстяные шарфы, расположились вдоль стен. Но гул общего разговора несколько нарушал живописность картины и придавал ей характер товарищеской вечеринки. Несмотря на всю свою внешнюю экзотичность, обстановка помещения очень напоминала в этот момент общую комнату, в которой после трудового дня собрались все члены семьи. Керосиновые лампы и сальные свечи слабо мерцали в продымленной атмосфере, и огромные печи весело и благодушно мурлыкали свои уютные песенки.

Посреди комнаты два десятка пар ритмически скользили под звуки вальса. Крахмальных сорочек и сюртуков не наблюдалось. Мужчины были в своих волчьих или бобровых шапках с пестрыми, свободно болтавшимися наушниками, в мокасинах из оленьей шкуры или северных моклоках из моржовой кожи. Некоторые женщины тоже явились в мокасинах, но большинство танцевало в тонких шелковых и атласных туфельках. В конце зала широкая, открытая настежь дверь позволяла заглянуть в другую комнату, в которой толкалось еще больше народу, чем в первой. Из этой комнаты, вместе со звуками музыки и людского говора, доносилось хлопанье пробок и звон стаканов и в виде аккомпанемента беспрерывное щелканье и звяканье фишек и шариков рулетки.

Маленькая входная дверь в глубине зала вдруг открылась и вместе с волной морозного воздуха пропустила закутанную в меха женскую фигуру. Холодный воздух, ворвавшийся с ней, сгустился в облако пара, которое прильнуло к полу, скрывая ноги танцующих; затем, извиваясь и крутясь, оно растаяло понемногу в нагретой атмосфере.

– Вы настоящая королева зимы, моя Люсиль, – обратился к ней полковник Тресуэй.

Она тряхнула головой и рассмеялась. Снимая свои меха и уличные мокасины, она весело болтала с ним, не обращая ни малейшего внимания на Корлиса, стоявшего в двух шагах. В стороне несколько танцоров терпеливо поджидали, чтобы она закончила разговаривать с полковником. Рояль и скрипка заиграли вступление к шотландскому танцу, и Люсиль повернулась к ожидавшим ее кавалерам.

Повинуясь какому-то внезапному влечению, Корлис вдруг подошел к ней. Для него самого поступок этот явился полнейшей неожиданностью, он и не помышлял о чем-либо подобном.

– Я очень сожалею… – сказал он.

Глаза Люсиль гневно блеснули, когда она обернулась в его сторону.

– Я повторяю, что очень сожалею о происшедшем, – снова произнес он, протягивая руку. – Я вел себя, как трус и невежа. Можете ли вы простить меня?

Она заколебалась и, наученная горьким опытом, стала быстро искать в уме причину, толкнувшую его на этот шаг. Но вдруг лицо ее смягчилось, и она взяла протянутую руку. Теплая дымка затуманила ее глаза.

– Спасибо, – сказала она.

Ожидавшие ее танцоры начали проявлять нетерпение, и она унеслась в объятиях красивого молодого человека в шапке из меха желтого сибирского волка. Корлис вернулся к своему собеседнику в прекрасном расположении духа, сам удивляясь своему поступку.

– Черт знает что за безобразие, – глаза полковника все еще следили за Люсиль, и Вэнс понял, что он хочет сказать. – Корлис, я живу на свете шестьдесят лет и, смею вас уверить, прожил их как следует, а между тем женщины представляют для меня теперь еще бóльшую загадку, чем прежде. Посмотрите-ка на них, посмотрите на всех этих женщин! – Он обвел взглядом зал. – Бабочки, светящиеся мотыльки, которые смеются, поют и танцуют на краю адской бездны. Не только Люсиль, все они такие. Взгляните на Мэй с челом Мадонны и языком подзаборного хулигана. А Миртль! Ведь это старинная английская красавица, сошедшая с полотна Генсборо, чтобы распутничать в танцевальных залах Даусона. А Лаура, какая чудесная мать вышла бы из нее! Разве вы не представляете себе ребенка у ее груди? Это лучшая часть накипи, – я знаю, что новые места всегда привлекают к себе все наиболее ценное и выдающееся. Но что-то тут неладно, Корлис, что-то неладно. Жизненный пыл давно уже угас во мне, и я смотрю на вещи правильнее и трезвее, чем прежде, и думается мне, что должен явиться новый Христос с проповедью нового спасения, экономической или социальной, – в наше время это безразлично: мир жаждет обновления.

Зал все время то наполнялся, то пустел, особенно в промежутках между танцами, когда пьющая публика лавиной устремлялась через широкую дверь, из которой доносилось хлопанье пробок и звон стаканов. Полковник Тресуэй и Корлис, присоединившись к этому потоку, подошли к стойке, около которой толпилось около пятидесяти мужчин и женщин. Они очутились рядом с Люсиль и молодым человеком в желтой волчьей шапке. Он был безусловно красив, и его прелесть еще усиливалась теплым румянцем на щеках и ласкающим блеском глаз. Он, собственно говоря, не был пьян, ибо прекрасно владел всеми своими движениями, но находился в том восторженном, приподнятом настроении, которое вызывает виноградный сок. Голос его звучал чуточку громче и веселее, чем обычно, и он оживленно и остроумно болтал, занимая свою даму. Одним словом, он находился в том неустойчивом состоянии, когда пороки и добродетели человека могут очень легко проявиться в резкой форме. Он поднял стакан с вином, и человек, стоявший рядом с ним, в эту минуту нечаянно толкнул его руку. Красавец вытряхнул вино из рукава и выругался скверным словом, рассчитанным на то, чтобы вывести человека из себя. Неловкий сосед вспылил не на шутку и с такой силой ударил владельца волчьей шапки кулаком по лицу, что тот отлетел к Корлису. Не удовлетворившись этой расправой, он снова начал наступать на поверженного противника. Женщины обратились в бегство, оставляя свободное поле действия мужчинам. Часть присутствовавших стояла за то, чтобы разнять дерущихся, а часть – за то, чтобы очистить место и дать им помериться силами.

Однако красавец в волчьей шапке не пытался вступить в бой или достойным образом встретить вызванный им гнев и, закрыв лицо руками, начал отступать. Толпа требовала, чтобы он принял бой. Тот попытался было взять себя в руки и подбодриться, но при виде наступающего противника струсил и увернулся в сторону.

– Оставьте его. Он заслуживает хорошей взбучки, – сказал полковник Вэнсу, проявлявшему желание вмешаться. – Этот молодчик не станет драться. Мне кажется, что если бы он отважился сделать это, я, пожалуй, простил бы ему многое.

– Но не могу же я спокойно смотреть, как его станут избивать, – возразил Вэнс. – Если бы он защищался, это не казалось бы так бесчеловечно.

Увидя, что из носа красавца и неглубокой ссадины под его глазом течет кровь, Корлис бросился к дерущимся. Он сделал попытку разнять их, но, нажав слишком сильно на рассвирепевшего победителя, свалил его с ног. У каждого из участников трактирной драки всегда найдутся друзья среди присутствующих, и, прежде чем Вэнс успел сообразить, в чем дело, один из приятелей упавшего оглушил его ударом кулака. Дэл Бишоп, горевший желанием вмешаться в бой, стремительно налетел на человека, посмевшего оскорбить его патрона. Началась общая свалка. Толпа моментально разделилась на партии и вмешалась в драку.

Полковник Тресуэй, забыв в это мгновение, что жизненный пыл давно в нем угас, размахивал трехногим стулом, вертясь в самой гуще сражающихся. Двое полицейских, присутствовавших в казино в качестве гостей, присоединились к нему и вместе с полдюжиной других посетителей стали на защиту человека в волчьей шапке.

Однако шумная и ожесточенная схватка вызвала лишь местный беспорядок. В глубине бара буфетчик по-прежнему разливал напитки, в соседнем зале играла музыка, танцы продолжались как ни в чем не бывало. Среди игроков царило обычное оживление, и только несколько человек, сидевшие у ближних столов, проявляли некоторый интерес к разгоравшемуся скандалу.

– Вали их на пол, выкидывай вон! – вопил что есть мочи Дэл Бишоп, сражаясь плечом к плечу с Корлисом.

Корлис крикнул ему что-то в ответ, но тут на него навалился дюжий погонщик собак, и Вэнс очутился на полу, под ногами разбушевавшихся драчунов. Противник крепко держал его, и молодой человек чувствовал, как зубы погонщика впиваются в его ухо. С быстротою молнии он увидел перед собой все свое будущее и себя самого одноухим уродом. В тот же миг, словно по вдохновению свыше, большие пальцы его рук уткнулись в глаза противника, с силой нажимая на глазные яблоки. Люди топтали его, падали на него, но Вэнс почти не чувствовал толчков и ударов. Одно лишь было ясно: по мере того, как пальцы давили сильнее, зубы нехотя разжимались. Он нажал чуточку крепче (еще немного, и этот человек лишился бы глаз), и зубы, разомкнувшись, выпустили его ухо.

Вэнс ползком выбрался из свалки и поднялся на ноги у стойки бара. Он уже не чувствовал прежнего отвращения к драке. За этот короткий миг Корлис убедился, что в сущности очень похож на других людей. Стоило ему испугаться за одну из частей своего тела, и двадцати лет культуры как не бывало. Игра без ставок – бессмысленная забава, и Корлис только тут понял, что оживляемая циркуляция крови, вызываемая гимнастикой и спортом, совсем не похожа на ту горячность и прилив энергии, которые развиваются в схватке, где тело борется с телом и где ставка – жизнь или утрата какого-либо члена. Уцепившись за перила стойки, он с трудом поднялся на ноги и в ту же минуту увидел, что какой-то человек в беличьей дохе собирается запустить пивной кружкой в полковника Тресуэя. Пальцы, привыкшие к обращению с пробирками и кистью, сжались в твердый кулак, который метко и уверенно опустился прямо на скулу замахнувшегося кружкой человека. Тот выронил свое оружие, и сам свалился на пол вслед за ним. В первую минуту Вэнс опешил и, только придя в себя, сообразил, что ударил этого человека бессознательно; это был первый удар, который он нанес в своей жизни, и трепет восторга заставил сильнее забиться его сердце.

Полковник Тресуэй поблагодарил его взглядом и крикнул:

– Уходите отсюда, Корлис! Пробивайтесь к двери!

Чтобы добраться до запасной двери и открыть ее, пришлось выдержать форменный бой. Но полковник, с помощью своего трехногого стула, одолел неприятеля, и казино изрыгнуло свое бурное содержимое на улицу. После этого враждебные действия тотчас же прекратились, как всегда бывает в таких случаях, и толпа разбрелась в разные стороны. Полицейские, в сопровождении остальных союзников, вернулись обратно, чтобы поддерживать порядок, а Корлис, полковник, волчья шапка и Дэл Бишоп направились по улице.

– Кровь и пот! Кровь и пот! – ликовал полковник Тресуэй. – Толкуйте после этого о возбуждающих средствах. Мне, право, точно скинули двадцать лет. Корлис, вашу руку. Поздравляю вас, поздравляю от всего сердца. По совести говоря, я совсем не предполагал, что и в вас есть эта жилка. Вы удивили меня, сэр, право, удивили.