Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Не разговаривайте со мной! Сделайте вид, что вы меня не знаете, – резко предупредил Дэл, застегивая предохранительный клапан для носа, наполовину скрывший его лицо. – Там дальше яма с водой. Лягте на живот, как будто вы пьете. А затем отправляйтесь дальше без меня. Мне нужно обделать здесь одно личное дело. И именем вашей матери заклинаю вас, не возражайте мне ни слова и не разговаривайте с этой гадиной. Постарайтесь, чтобы он не увидел вашего лица.

Корлис в полном недоумении повиновался, сошел с протоптанной тропы в снег, лег на живот и стал черпать из ямы воду пустой жестянкой из-под консервированного молока. Бишоп опустился на одно колено и нагнулся к земле, делая вид, будто подвязывает свои мокасины. В тот момент, когда Сэн Винсент приблизился к ним, Дэл кончил завязывать узел и с лихорадочной поспешностью зашагал дальше, с видом человека, желающего наверстать потерянное время.

– Эй, постойте-ка, приятель, – крикнул ему вдогонку журналист.

Бишоп метнул на него быстрый взгляд и зашагал дальше. Сэн Винсент пустился рысью и не без труда нагнал золотоискателя.

– Тут дорога…

– К Французскому Холму? – рявкнул на него Дэл. – Можете не сомневаться. Туда я и иду. До свиданья.

Он стремительно помчался вперед, и журналист чуть не бегом пустился следом, с явным намерением не отставать от него. Корлис осторожно поднял голову и проводил их взглядом. Увидев, что Бишоп резко сворачивает направо, к Адамову Ручью, он понял, в чем дело, и тихо рассмеялся.

Поздно вернулся в эту ночь Дэл на стоянку в Эльдорадо. Он был измучен до крайности, но ликовал.

– Ну и сыграл же я с ним шутку, – крикнул он, не успев еще как следует войти в палатку. – Дайте-ка мне проглотить чего-нибудь. – Он схватил чайник и вылил жидкость в горло. – Сала, жира, старых мокасин, свечных огарков – чего хотите!

Затем он в изнеможении опустился на одеяло и начал растирать свои онемевшие ноги, в то время как Корлис поджаривал грудинку и выкладывал на тарелку бобы.

– Что с ним? – торжествующе изрекал он между двумя глотками. – Ну, можете прозакладывать свои штаны, что он не добрался до Французского Холма. «А далеко это, приятель?» (Он прекрасно копировал покровительственный тон Сэн Винсента). «Далеко еще?..» – уже без оттенка покровительства. «А далеко ли еще до Французского Холма?» – почти смиренно. «Как вы думаете, далеко ли еще?» – уже совсем кисло, с дрожью в голосе. «Далеко ли?..»

Золотоискатель разразился оглушительным смехом, но, поперхнувшись чаем, отчаянно закашлялся и лишился на время дара слова.

– Где я бросил его? – произнес он, отдышавшись. – Да на перевале к Индейской Реке, так он и остался там, несчастный, задохшийся, без задних ног, как говорится. Едва хватило у бедного малого силенок доползти до ближайшей стоянки и свалиться там. Сам я отмахал добрых пятьдесят миль, спать хочу – помираю. Спокойной ночи! Не будите меня завтра!

Дэл, не раздеваясь, закутался в одеяло, и Вэнс слышал, как он бормотал, засыпая: «А далеко ли еще, приятель? Послушайте, далеко ли?..»

Что касается Люсиль, то она не оправдала ожиданий Корлиса.

– Признаюсь, я совсем не понимаю ее, – сказал он полковнику Тресуэю. – Мне казалось, что эта заявка даст ей возможность расстаться с казино.

– Такие вещи не делаются в один день, – возразил полковник.

– Но ведь она могла бы получить деньги под залог участка. Всякий охотно пошел бы ей навстречу, дело-то вернее верного. Я учел это обстоятельство и предложил ей одолжить авансом несколько тысяч без процентов, но она наотрез отказалась. Заявила, что в этом нет необходимости, хотя была, по-видимому, очень тронута и просила в минуту нужды обратиться к ней.

Тресуэй улыбнулся, играя цепочкой от часов.

– Что вы хотите? Жизнь и в этой пустыне не исчерпывается для нас с вами обедом, постелью и переносной печкой. Люсиль же не менее, а даже, может быть, и более нас нуждается в обществе. Предположим, вы оторвете ее от казино, что тогда? Сможет ли она появиться в обществе и познакомиться с женой капитана? Сделать визит миссис Шовилль или сблизиться с Фроной? Согласитесь ли вы прогуляться с ней средь бела дня по людной улице?

– А вы? – спросил Вэнс.

– Разумеется, – не задумываясь, ответил полковник, – и с превеликим удовольствием.

– Точно так же и я, но… – Он умолк и мрачно уставился на огонь. – Но вы заметили, как она неразлучна с Сэн Винсентом? Они держатся друг за друга, точно два вора, и никогда не расстаются.

– Да, и меня это удивляет, – согласился полковник Тресуэй. – Сэн Винсента я еще понимаю. Он гонится за несколькими зайцами сразу; к тому же Люсиль теперь владелица заявки на втором ярусе Французского Холма. Но запомните, Корлис, даю голову на отсечение, что в тот день, когда Фрона согласится стать его женой, – если это вообще случится когда-нибудь…

– Что же будет в тот день?

– В тот день Сэн Винсент порвет с Люсиль.

Корлис задумался, а полковник продолжал:

– Мне непонятно другое – Люсиль, что она нашла в этом Сэн Винсенте?

– Что же, вкус у нее не хуже, чем… у других женщин, – с жаром перебил его Вэнс. – Я уверен, что…

– Фрона не может обладать дурным вкусом, а?

Корлис повернулся на каблуках и вышел, оставив полковника в мрачном раздумье.

Вэнс Корлис даже не подозревал, сколько людей прямо или косвенно принимали участие в его делах в это Рождество. Особенно горячо старались двое – один ради него, другой ради Фроны.

Пит Уиппль, один из старожилов, обладал заявкой в Эльдорадо, как раз у подножия Французского Холма. Он был женат на местной уроженке – полукровке, мать которой лет тридцать назад сошлась с русским меховщиком в Кутлике, на Большой Дельте. Однажды в воскресенье Бишоп отправился в гости к Уипплю, но застал дома только его жену. Эта особа объяснялась на варварски ломаном английском диалекте, от которого всякого нормального человека брала жуть, а потому золотоискатель решил выкурить трубку и вежливо ретироваться. Но она так разговорилась и рассказала ему столько интересного, что он забыл о своем первоначальном решении и, куря трубку за трубкой, сам подзадоривал ее, лишь только она пробовала умолкнуть. Он фыркал, посмеивался и со вкусом ругался вполголоса, слушая рассказ миссис Уиппль. А наиболее интересные подробности вызывали неизменное «черт подери!», ярко передававшее все оттенки впечатления, произведенного на него этим повествованием.

Среди разговора женщина вытащила со дна полуразвалившегося ящика старую книгу в кожаном переплете, всю перепачканную и изодранную, и положила ее на стол между ними. Хотя книга оставалась закрытой, она то и дело ссылалась на нее взглядом и жестом, и всякий раз при этом в глазах Бишопа загорались злорадные огоньки. Убедившись, наконец, что миссис Уиппль выложила ему все, что знала, и в дальнейшем будет только повторяться, он вытащил свой мешочек с золотом. Миссис Уиппль выровняла чашки весов и положила на одну из них гири, которые Дэл уравновесил золотым песком на сто долларов. Распрощавшись с хозяйкой, он отправился домой, крепко прижимая к себе покупку. В палатке Дэл наткнулся на Корлиса, который чинил свои мокасины, расположившись на одеялах.

– Ну, теперь попляшет он у меня, – заметил как бы невзначай Бишоп, поглаживая книгу и кладя ее на постель рядом с Корлисом.

Тот вопросительно взглянул на потрепанный томик и раскрыл пожелтевшие от времени страницы. Книга была написана на русском языке и, по-видимому, испытала немало тяжелых невзгод во время своих странствий по суровым краям.

– Я и не знал, что вы знаток русского языка, – пошутил он. – Для меня это китайская грамота.

– Вам-то что, а вот меня так действительно досада берет, и жена Уиппля тоже ни черта не понимает в этой тарабарщине. У нее-то я и выкопал эту штуку. Но ее отец – он был настоящий русский – читал ей часто эту книгу вслух. Поэтому она хорошо знает то, что знал старик и что знаю теперь я.

– А что же вы все трое знаете?

– О, это долго рассказывать, – уклончиво ответил Дэл. – Наберитесь терпения, придет время – все поймете.

* * *

Мэт Маккарти пришел по льду на рождественской неделе. Он сразу оценил положение, поскольку дело касалось Фроны и Сэн Винсента, и не одобрил его. Дэв Харней очень обстоятельно информировал его, дополнив свои сведения тем, что узнал от Люсиль, с которой был в приятельских отношениях. Возможно, таким образом, что отношение Маккарти явилось результатом одностороннего освещения вопроса, но, как бы то ни было, он всецело примкнул к недоброжелателям журналиста. Эти последние сами вряд ли могли бы объяснить, на чем основывалась их антипатия, однако факт оставался фактом: мужчины явно недолюбливали Сэн Винсента. Быть может, всему виной был тот огромный успех, которым он пользовался у женщин, затмевая своих собратьев. Другой причины, по-видимому, и быть не могло, ибо в своих отношениях с мужчинами Сэн Винсент был сама корректность. Никто не мог упрекнуть его в заносчивости или высокомерии, а товарищ он был превосходный.

Маккарти воздержался от окончательного суждения после разговора с Люсиль и Харнеем, но быстро вынес свой приговор, проведя с Сэн Винсентом один час у Джекоба Уэлза – и это несмотря на то обстоятельство, что сведения, сообщенные Люсиль, утратили в его глазах всякое значение после того, как он узнал о ее близких отношениях с Сэн Винсентом. Верный в дружбе, решительный и горячий в действиях, Маккарти не стал долго ждать.

– Я сам займусь этим делом, как подобает члену благородной династии Эльдорадо, – заявил он и отправился играть в вист к Дэну Харнэю. Про себя же он добавил: «И если сатана позарился на чужой кусок, я займусь его собственным отродьем».

Однако не один раз в течение этого вечера Мэта начинали одолевать сомнения в собственной правоте. Честный, прямодушный и наивный шотландец чувствовал себя сбитым с толку. Сэн Винсент держался вполне естественно. Он был прост и весел, без всякой аффектации, добродушно шутил и позволял вышучивать себя, не проявляя ни малейшей заносчивости; и Мэту так и не удалось подметить в нем за весь вечер ни одной фальшивой нотки.

«Пусть меня разорвут собаки! – рассуждал он сам с собой, разглядывая на руке сеть расширенных вен. – Стар ты становишься, Мэт, что ли? Похоже на то, что кровь у тебя совсем замерзла, а вместо сердца кусок льда. Малый, право, не плох, и не беру ли я на душу греха, осуждая его за то, что он увивается около женщин? Что же тут дурного, если эти девочки улыбаются парню и млеют при виде его? Блестящие глаза и доблестный вид? Ведь только это они и ценят в мужчине. При одном слове „война“ эти цыплята начинают пищать от ужаса и возмущения, а сами, между тем, охотнее всего отдают свои сердца мясникам в военной форме. Так, так… Этот красавчик совершил немало подвигов… Вот девушки и награждают его теперь своими теплыми улыбочками да ласковыми взглядами. Какое же право я имею называть его чертовым отродьем? Пора тебе в отставку, Мэт Маккарти, старое ты чучело с застывшим сердцем и замороженной кровью. Тьфу! Дохлятина ты, сущая дохлятина. Но потерпи чуточку, Мэт, потерпи самую малость, голубчик, – добавил он, – подожди, пока не почувствуешь, чем отдает его рука».

Случая не пришлось долго ждать. Однажды Сэн Винсент забрал все тринадцать взяток.

– Рамс! – воскликнул Мэт. – Винсент, дружище, рамс! Вашу руку, приятель.

Пожатие было сильное. Рука сухая и не слишком горячая. Но Мэт с сомнением покачал головой. «Что толку копаться в этой ерунде? – бормотал он про себя, тасуя карты для новой сдачи. – Эх ты, старый дурень! Ведь прежде всего нужно узнать, как обстоит дело с милушей моей Фроной. И если она в самом деле не равнодушна к нему… тогда, значит, нужно действовать».

– О, Маккарти стал настоящим изувером, – заметил Дэв Харней, приходя на помощь Сэн Винсенту, слегка смущенному грубоватыми остротами ирландца. Игра была давно окончена, и вся компания расходилась, кутаясь в свои шубы и натягивая рукавицы.

– Разве он не рассказывал вам, какое впечатление произвела на него церковная служба там, в Штатах? Презабавная история! Мэт вошел в собор во время богослужения. Ну, священники и певчие были, как водится, в облачении – «в парках», по его словам, и кадили ладаном. «Знаете, Дэв, – сказал мне этот безбожник, – дымище развели аховый, а комаров я, сколько ни искал, хоть убейте так ни одного и не увидел».

– Верно, все так и было, – не краснея, поддержал его Мэт. – А не слыхали вы, как мы с Дэвом опьянели от сгущенного молока?

– О, какой ужас! – воскликнула миссис Шовилль. – Но каким образом? Расскажите.

– Это было во время свечного голода на Сороковой Миле. Стоял трескучий мороз, и Дэв забрел в мою хижину скоротать часок-другой. Я сейчас же заметил, что глаза его так и приклеились к ящику, где хранились банки сгущенного молока. «Недурно бы глотнуть хорошего Морановского виски», – предложил он мне, не спуская глаз с ящика. А у меня, признаюсь, при одной мысли об этом слюнки так и потекли. «Что толку мечтать о такой роскоши, – ответил я, – мой кошель разбух от пустоты». – «Свечи стоят теперь по десяти долларов дюжина, по доллару за штуку. Согласен ты выменять шесть банок сгущенного молока на бутылку выдержанного виски?» – «А как же ты обработаешь это?» – спрашиваю я. «Уж положись на меня, – отвечает этот мошенник. – Гони банки. На дворе лютый мороз, а у меня есть пара форм для отливки свечей». То, что я вам рассказываю, святая правда, и если вы спросите Билля Морана, он подтвердит вам все от слова до слова. Дэв Харней открыл шесть банок, заморозил молоко в формах и выменял эти свечи у Билля Морана на бутылку водки.

Лишь только взрыв хохота несколько стих, Харней возвысил голос:

– Все было точь-в-точь, как говорит Маккарти, только он рассказал половину правды. Ты догадываешься об остальном, Мэт?

Маккарти покачал головой.

– Я, видите ли, сам нуждался в молоке и сахаре, а потому разбавил три банки водой и из этой смеси отлил свечи, а остальное приберег для себя. Благодаря этой комбинации я целый месяц распивал кофе с молоком.

– Ну и жулик же ты, Дэв, – заявил Маккарти. – Благодари небо, что я твой гость, а то отделал бы я тебя, несмотря на присутствие дам. Ну, на этот раз, так и быть, живи. Однако нам пора двигаться, идем.

– Нет, нет, молодой человек, – закричал он, когда Сэн Винсент начал спускаться с Фроной с холма. – Сегодня ее проводит домой старый крестный.

Маккарти засмеялся своим беззвучным смехом и предложил Фроне руку, а Сэн Винсент, добродушно усмехнувшись, отстал от них и присоединился к мисс Мортимер и Курбертэну.

– Что это я слышал о вас и Винсенте? – без всяких предисловий начал Мэт, как только они отделились от остальной компании.

Он испытующе посмотрел на нее своими проницательными серыми глазами, но девушка спокойно встретила его взгляд.

– Почем я знаю, что вы могли слышать? – возразила она.

– Когда кругом начинают поговаривать о девушке и мужчине, причем она красива, а он недурен, и оба молоды и свободны, то это может, мне кажется, означать лишь одно.

– Что же именно?

– И это одно есть величайшая вещь в мире.

– Ну же? – Фрона чувствовала легкое раздражение и совсем не желала приходить ему на помощь.

– Свадьбу, разумеется, – выпалил он. – Говорят, похоже, будто дело между вами идет к тому.

– Об этом, действительно, говорят или это только ваше мнение?

– А разве это неверно?

– Нет. И вы достаточно пожили, чтобы лучше разбираться в таких вещах. Мистер Сэн Винсент и я – просто добрые друзья, вот и все. Но если бы даже дело обстояло так, как вы говорите, что же из этого?

– Да вот видите ли, – осторожно продолжал Маккарти, – ходят и другие слухи. Говорят, что Винсент в очень близких отношениях с одной шельмой там, в городе, зовут ее Люсиль.

– И что ж из этого? – Она ждала ответа, но Маккарти только молча смотрел на нее.

– Я знаю Люсиль, и она мне нравится, – продолжала Фрона, прерывая молчание. – Вы знакомы с ней? Она вам нравится?

Мэт сделал попытку заговорить, прочистил горло, но запнулся. Наконец в отчаянии он выпалил:

– Честное слово, Фрона, я с удовольствием разложил бы вас на коленях и…

Она рассмеялась.

– Не посмеете, я уже не тот босоногий чертенок, который бегал по Дайе.

– А вы не дразните меня, – огрызнулся он.

– Я и не думаю дразнить вас. Ну, что же, нравится она вам? Люсиль?

– А вам это зачем? – вызывающе спросил он.

– Ничего, так просто спросила.

– Ну, так я скажу вам напрямик как старый человек, который годится вам в отцы. Не дело, черт побери, совсем не дело для мужчины увиваться около порядочной молодой девушки…

– Благодарю вас, – засмеялась Фрона, делая реверанс. Затем прибавила с оттенком горечи: – Не он первый, были и другие…

– Назовите мне их! – с жаром воскликнул он.

– Нет, нет, продолжайте. Что вы хотели сказать?

– Что это сущий срам для мужчины вести знакомство с вами и в то же время путаться с женщиной такого сорта.

– А почему?

– Да как он смеет, выкупавшись в грязи, приближаться к вашей чистоте? И вы можете еще спрашивать, почему?

– Ну, подождите, Мэт, подождите минутку. Допустим, что ваши посылки…

– Много я смыслю в посылках, – проворчал он. – Я говорю о фактах.

Фрона прикусила губу.

– Все равно. Пусть будет по-вашему. Но дайте мне договорить. Я тоже буду касаться одних фактов. Когда вы видели в последний раз Люсиль?

– Почему вы об этом спрашиваете? – подозрительно осведомился он.

– Не беспокойтесь. Мне просто важен факт.

– Ну, так вчера вечером, если это вас интересует.

– И танцевали с ней?

– Немножечко покружился в виргинском танце. Я не мастер насчет кадрилей там разных.

Фрона сделала вид, что погрузилась в печальное раздумье: оба молчали, и только снег жалобно поскрипывал под их мокасинами.

– Ну, что же? – спросил Мэт робко. – В чем же дело? – настойчиво повторил он после новой мучительной паузы.

– О, ничего, – ответила она. – Я как раз думала, кто из нас троих грязнее: вы, Сэн Винсент или я, с которой оба вы так дружны.

Маккарти не был силен в диалектике и, чувствуя какую-то ошибку в ее позиции, тщетно старался определить, в чем она кроется. Он напряг все силы своего неискушенного ума, чтобы как-нибудь выпутаться из беды.

– Нечего сказать, хорошо вы обращаетесь со своим старым Мэтом! – накинулся он на нее. – С Мэтом, который так беспокоится о вас и ради этого ставит себя в дурацкое положение.

– Но, право, я и не думала…

– Да нет уж, я вижу.

– Вот вам! – сказала она и быстро поцеловала его. – Разве я могу сердиться на вас, вспоминая Дато.

– Ах, Фрона, голубушка, как вы можете так огорчать меня! Ведь я готов распластаться перед вами в грязи – гуляйте по мне, топчите ногами, только не терзайте вы меня. Я с радостью умер бы за вас или дал бы себя повесить, чтобы вы были счастливы. Я способен убить человека, который причинит вам горе или малейшую боль, будь это булавочный укол, и отправлюсь за это в ад с улыбкой на лице и с радостью в сердце.

Они остановились перед дверью дома Уэлзов, и Фрона с благодарностью горячо пожала ему руку.

– Я не сержусь, Мэт. Но, за исключением моего отца, вы единственный человек, которому я могу позволить говорить со мной об этом… этом деле так, как это сделали вы. И, хотя я люблю вас, Мэт, люблю больше, чем когда-либо, я все же рассержусь, если вы еще раз затронете этот вопрос. Никто не имеет права вмешиваться. Это касается меня одной, и вы не должны…

– Удерживать вас, когда вы с закрытыми глазами приближаетесь к пропасти?

– Если вы так ставите вопрос, да.

Он что-то глухо пробормотал про себя.

– Что вы говорите? – спросила она.

– Что вы можете заткнуть мне рот, но вам не удастся связать мне руки.

– Мэт, дорогой, вы не должны делать этого, слышите, не должны.

Он снова ответил ей чревовещательными звуками.

– И я хочу, чтобы вы сейчас же обещали мне никогда не вмешиваться в мою жизнь ни словом, ни делом.

– Не желаю.

– Но вы должны.

– Ни за что… Становится холодно стоять, и вы отморозите себе ноги, маленькие розовые пальчики, из которых я так часто вытаскивал занозы в Дайе. Да, таковы-то дела, детка моя, а засим спокойной ночи.

Он подтолкнул ее к двери и ушел. Дойдя до угла, он вдруг остановился и уставился на свою тень.

– Мэт Маккарти, ты настоящий олух! Слыхано ли когда-нибудь, чтобы Уэлза удалось переубедить? Можно подумать, ты не имел еще дела с этой крепколобой породой, несчастный ты дуралей.

Закончив этот монолог, он двинулся дальше, продолжая ворчать себе под нос, а какой-то любопытный волкодав, следуя за ним по пятам, щетинился и скалил зубы, отзываясь на эти непонятные звуки.

Глава XVII

– Устала?

Джекоб Уэлз положил обе руки на плечи Фроны, и в глазах его засветилась любовь, которую не в силах был выразить его неповоротливый язык. Елка, праздничное возбуждение и веселье были уже позади, десятка два счастливых детей отправились по снегу домой, последний гость распрощался с хозяевами. Рождественская звезда угасала в темной синеве неба.

Она ответила на ласку отца просветлевшим взглядом, и они оба опустились в огромные кресла по обеим сторонам камина, в котором последние поленья рассыпались на огненные угольки.

– Что будет в этот день через год? – Он, казалось, обращался с этим вопросом к пылающим дровам, и те, словно зловещее предзнаменование, ярко вспыхнули и рассыпались снопом искр. – Удивительно, – продолжал он, отвлекаясь от будущего, чтобы отогнать тяжелые мысли. – Последние несколько месяцев со дня твоего приезда кажутся мне одним долгим, беспрерывным чудом. Мы очень мало видели друг друга с тех пор, как ты перестала быть ребенком, и иногда, в минуты раздумья, мне просто как-то не верится, что ты действительно моя дочь, мое дитя, кость от костей моих, плоть от плоти. Там, в Дайе, когда ты была маленькой дикаркой с растрепанной косичкой, – здоровым, маленьким непосредственным зверьком, не больше, – не требовалось много воображения, чтобы признать в тебе отпрыск рода Уэлзов. Но теперь, в образе Фроны, молодой женщины, какой ты была сегодня, какой я вижу тебя сейчас, какой ты приплыла по Юкону, трудно… Я просто не могу привыкнуть… Я… – Он запнулся и беспомощно развел руками. – Я готов пожалеть подчас, что дал тебе образование и отпустил от себя. Вместо этого мы могли бы вместе скитаться по тропе, делить приключения, успехи и неудачи. И теперь, сидя вот так у огня, я знал бы тебя, читал бы в твоей душе, как в раскрытой книге. А этого нет. К тому, что я знал раньше, прибавилось так много (как бы это сказать?) утонченного, сложного… твои любимые выражения, что я теряюсь и не понимаю… Нет, нет, – остановил он дочь, видя, что она хочет заговорить.

Фрона опустилась у ног отца, положив голову ему на колени, и твердым, дружеским пожатием сжала его руку.

– Нет, я не то говорю. Никак не могу подобрать подходящих слов. Мне трудно высказать, что я чувствую. Попробую еще раз. На всех твоих поступках, так сказать, в основе их лежит печать твоего происхождения. Я знал, что, отсылая тебя в далекие края, я делаю рискованный шаг, но я верил в силу крови и не побоялся испытать судьбу. Когда ты уехала, во мне проснулись страхи и сомнения. Ожидая твоего возвращения, я нередко впадал в отчаяние и смиренно молился в душе. Но вот забрезжил день – прекраснейший из всех! Когда мне сказали, что твоя лодка уже близко, я почувствовал, как по одну сторону от меня встала смерть, а по другую – вечная жизнь! – Победа или гибель, победа или гибель – эти слова звенели в моем мозгу и сводили меня с ума. Одолеет ли кровь Уэлзов? Устоит ли она? Поднимется ли молодой побег прямо, сильный и высокий, зеленый, свежий и могучий? Или согнется, хилый и безжизненный, высушенный знойными вихрями другого мира, не похожего на простой безыскусственный мирок Дайи? Это был прекраснейший из дней и в то же время он таил в себе возможность величайшей трагедии. Ты знаешь, как одиноко прожил я эти годы, сражаясь здесь один, в то время как ты, мое единственное дитя, была далеко… Если бы я потерпел неудачу… Но вот твоя лодка вынырнула из-за утесов и вышла в открытое место. Я почти боялся взглянуть в ту сторону. Никто никогда не называл меня трусом, но в этот момент я больше, чем когда-либо, был близок к трусости. Сознаюсь, что мне, пожалуй, было бы легче взглянуть тогда в лицо смерти. Что за нелепость! Какой абсурд! Разве мог я предугадать, счастье или горе спешит ко мне в этом черном пятнышке? Однако я посмотрел, и чудо свершилось, потому что я понял все. Ты стояла у рулевого весла, ты оказалась истинной дочерью Уэлзов. Пожалуй, другим это могло показаться незначительной подробностью, но я сразу оценил ее. От обыкновенной женщины этого нельзя было ожидать, но от дочери Уэлза – да! И когда Бишоп провалился в воду, и ты стала распоряжаться людьми так же властно, как распоряжалась веслом, когда прозвучал твой голос и сиваши согнули спины, подчиняясь твоей воле, вот тогда-то засиял для меня прекраснейший день в моей жизни.

– Я старалась не забыть… – прошептала Фрона. Она тихонько приподнялась и обвила рукою шею отца, положив голову ему на грудь. Он слегка обнял ее одной рукой, а другой стал перебирать блестящие волны ее светлых волос.

– Да, кровь за себя постояла! Но что-то все же изменилось в тебе. Я присматривался к этой перемене, изучал ее, старался определить, в чем она. Как часто, сидя рядом с тобой за столом, гордясь твоей близостью, я в то же время чувствовал себя как бы приниженным. Когда ты говорила о простых, обыденных вещах, я легко улавливал твою мысль, понимал тебя, но лишь только речь заходила о чем-нибудь серьезном, я превращался в ребенка. Вот я вижу тебя, знаю, чувствую тебя своей – и вдруг ты удаляешься от меня, и я снова погружаюсь в эту муку одиночества. Дурак тот, кто не сознается в собственном невежестве. Я достаточно умен, чтобы не делать такой ошибки. Искусство, поэзия, музыка – что я знаю об этом? А для тебя все это великие вещи, гораздо более важные и значительные, чем те простые истины, которые доступны мне. А я слепо, глупо надеялся, что мы и по духу можем быть так же близки, как близки по плоти. Горько было мне это разочарование, но я взглянул в лицо правде и понял все. Тяжко видеть, как собственная кровь уходит от тебя, отстраняется, оставляет тебя позади! Есть от чего сойти с ума. Я слышал, как ты читала раз своего Броунинга – нет, нет, молчи! – и наблюдал, как менялось при этом выражение твоего лица, какая страсть и вдохновение отражались на нем, а для меня все эти слова были бессмысленными музыкальными звуками, от которых кружилась моя бедная голова. Я взглянул на миссис Шовилль, которая была при этом, и увидел на лице ее идиотский восторг, хотя она понимала не больше моего. Право, я с наслаждением задушил бы ее в ту минуту. И что же? Ночью я стащил твоего Броунинга и заперся с ним, точно вор. Текст показался мне совершенно бессмысленным. Я колотил себя кулаками по голове, как настоящий дикарь, стараясь вбить в нее маломальское разумение. Вся жизнь моя протекла в одной колее, глубокой и узкой. Я не выходил из нее. Я делал то, что попадалось мне под руку, и делал хорошо, но время уже ушло, я не способен взяться за новое. И вот я, сильный и властный человек, игравший судьбою, я, обладающий возможностью купить с головой и потрохами тысячу художников и стихоплетов, я должен был отступить перед несколькими ничего не стоящими страничками печатной бумаги.

Он с минуту молча гладил ее волосы.

– Но не буду уклоняться. Я попробовал совершить невозможное, вступил в борьбу с неизбежным. Я отослал тебя отсюда, чтобы ты приобрела то, чего не было у меня, и мечтал, что это не разлучит нас. Как будто, сложив два и два, можно получить в сумме ту же двойку. Итак, коротко говоря, ты осталась верна нашей крови, но научилась чужому языку. Когда ты говоришь на нем, я становлюсь глух. Но самое горькое заключается в том, что я сам сознаю превосходство этого нового языка. Не знаю, зачем я сказал тебе все это, исповедался в своей слабости…

– О папа, милый, сильнейший и лучший из людей! – Фрона подняла голову, улыбаясь, заглянула в его глаза и отбросила назад густые седые волосы, закрывавшие его высокий лоб. – О папа! Ты в своей жизни проявил несравненно больше мужества и совершил больше великих дел, чем все эти художники и поэты. Ведь ты лучше, чем кто-либо, изучил закон эволюции. Разве ты не понимаешь, что точно такая же жалоба могла бы вырваться у твоего отца, если бы он был теперь рядом с тобой и видел тебя и твою деятельность?

– Да, да, я же сказал тебе, что понимаю. Не будем больше говорить об этом… минутная слабость. Мой отец был большой человек.

– И мой тоже.

– Он боролся до конца дней своих, он мужественно вел великую, долгую борьбу…

– И мой тоже.

– И умер в борьбе.

– Так будет и с моим отцом. Так будет со всеми нами, Уэлзами.

Он шутливо подтолкнул ее, показывая этим, что к нему снова вернулось хорошее настроение.

– Но я намерен ликвидировать все – прииски, компанию, словом, все, и заняться Броунингом.

– Что же, это тоже будет борьба. Тебе не заглушить голоса крови, отец.

– Почему ты не мальчик? – резко спросил он вдруг. – Из тебя вышел бы великолепный мужчина. А так как ты женщина, созданная для того, чтобы дать счастье какому-нибудь мужчине, то рано или поздно ты покинешь меня… сегодня, завтра, через год, кто знает, когда наступит этот день? Ах, теперь я вижу, к чему клонилась моя мысль; я точно так же, как и ты, понимаю всю неизбежность и справедливость этого будущего. Но кто же он, этот мужчина, Фрона, кто?

– Не надо, – проговорила Фрона, – расскажи мне лучше о том, как боролся твой отец, об этой великой одинокой борьбе в городе Сокровищ. Он сражался один против десяти и сражался доблестно. Расскажи мне!

– Нет, Фрона. Понимаешь ли ты, что мы с тобой в первый раз за всю жизнь говорим серьезно, как отец с дочерью, в первый раз! У тебя не было матери, с которой ты могла бы советоваться, не было отца, ибо я доверял нашей крови и предоставлял тебя самой себе. Но вот настало время, когда тебе необходим совет матери, а ты… ты никогда не знала ее!

Фрона внутренне согласилась с отцом и теснее прижалась к нему.

– Этот человек… Сэн Винсент… что за отношения между вами?

– Я… я не знаю. Что ты хочешь сказать?

– Помни одно, Фрона. Ты одна вольна распоряжаться своею судьбою. Последнее слово принадлежит тебе. Но все же я хотел бы знать. Я мог бы… пожалуй… я мог бы дать тебе совет. Ничего больше, а все же совет…

Чем-то невыразимо священным повеяло в эту минуту на Фрону, но язык ее был точно скован. Вместо одной определенной мысли в голове ее кружился целый вихрь каких-то неясных обрывков. Сумеет ли он понять ее? Стать на ее точку зрения? Ведь между ними такая разница! Фрона сама тяготела к здоровой простоте и правде, но могла ли она рассчитывать, что отец ее извлек из своей самобытной философии те же правила морали, какие она извлекла из философии книжной? Она оглянулась на самое себя, подумала над вопросами, которые задала себе, и отбросила их, ибо в них таилось зерно измены.