Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Таковы пути человеческие. Люди становятся такими или иными в зависимости от того, насколько ярко светит им солнце и насколько сильно дует на них ветер. Среда, из которой они вышли, семя отца и молоко матери – все оставляет на них неизгладимый отпечаток. Каждый человек представляет собой результат действия многих факторов, которые, будучи сильнее его, оказывают на него давление и придают ему ту или иную предуготованную форму. Однако, если природа наделила его здоровыми ногами, он может убежать от этих влияний и подпасть под действие новых. Он может продолжать свой бег, приобретая по пути отпечатки встречных давлений, пока смерть не настигнет его в той окончательной форме, которую придадут ему все эти многочисленные давления, вместе взятые. Стоит только подменить младенцев в колыбели, и низкорожденный раб будет с царственным величием носить пурпур, а царственный отпрыск так же льстиво выпрашивать подаяние и так же отвратительно извиваться под кнутом, как самый ничтожный из его подданных. Лорд Честерфильд, изголодавшись, бросится на хорошую пищу с такой же жадностью, как свинья в соседнем хлеву. А эпикуреец, попав в грязную юрту эскимоса, неизбежно станет красноречиво восхвалять китовый жир или моржовое сало, иначе его ждет гибель.

Вот почему на девственном Севере, холодном и угрюмом, люди стряхивают с себя южную лень и вялость и энергично вступают в бой. Вместе с тем они стряхивают с себя и оболочку цивилизации, все ее безумства, большую часть ее слабостей и, пожалуй, некоторые из ее добродетелей. Быть может, и так. Но зато там они свято берегут великие традиции и живут честной и простой жизнью, смеются от чистого сердца и смело глядят друг другу в глаза.

Вот почему женщинам, родившимся южнее пятьдесят третьего градуса и выросшим в мягком климате, не следует позволять беспечно странствовать по северному краю. Только те из них, которые сильны духом, могут уцелеть в этой обстановке. Пусть они будут нежны, мягки и чувствительны, пусть глаза их будут полны блеска и прелести, а слух создан для сладких песен, но если они обладают здоровым и устойчивым мировоззрением и достаточной широтой взглядов, чтобы понимать и прощать, с ними не случится ничего дурного и сами они получат достойное признание. Если же этого нет, они увидят и услышат там много такого, что оскорбит их и причинит им боль, они будут жестоко страдать и утратят веру в человека, а это величайшее зло, которое может постигнуть их. Таких женщин следовало бы оберегать от подобных экспериментов, поручив заботу об этом их близким родственникам – мужчинам: мужьям, братьям, отцам. Самое рациональное – подыскать какой-нибудь сруб на холме над Даусоном или, еще лучше, по ту сторону Юкона, на западном берегу, и не выпускать их оттуда одних, без провожатых и спутников; а склон холма позади сруба можно рекомендовать как самое подходящее место для того, чтобы разминать время от времени мускулы и проветривать легкие, ибо там слух их не осквернят резкие и грубые речи мужчин, ведущих борьбу не на живот, а на смерть.

Вэнс Корлис вытер последнюю оловянную тарелку и поставил ее на полку. Покончив с этим, он закурил свою трубку, улегся на койку и погрузился в созерцание узоров, которыми мох украсил потолок его хижины на Французском Холме. Хижина стояла на крайнем сгибе Французского Холма – там, где он углубляется в русло Ручья Эльдорадо, у самой тропы, и ее единственное оконце весело подмигивало запоздавшим путникам.

Вдруг дверь распахнулась, и в хижину ввалился Дэл Бишоп с охапкой дров.

Замерзшее дыхание так плотно сковало его лицо бахромой льда, что он не мог вымолвить ни слова. С ним не раз уже случалась эта беда, и он, не долго думая, сунул лицо прямо в горячий столб воздуха, поднимавшийся над печкой. Лед быстро оттаял, и бесчисленные ручейки заструились вниз, выплясывая дикий танец на раскаленной добела поверхности печи; затем лед начал целыми кусками отваливаться от его бороды, со звоном ударяясь о печь, и гневно шипел, превращаясь в облака пара.

– Итак, мы видим сейчас перед собой явление, иллюстрирующее одновременно все три состояния материи, – рассмеялся Вэнс, подражая монотонному голосу ученого лектора, – твердое, жидкое и газообразное. Через минуту вы увидите газ.

– Э… э… это очень хорошо, – пробормотал, наконец, Бишоп, с трудом отдирая от верхней губы кусок льда.

– Сколько градусов, Дэл? Пятьдесят?

– Пятьдесят! – с непередаваемым презрением повторил золотоискатель, вытирая лицо. – Ртуть уже несколько часов как застыла, а мороз все крепчает и крепчает. Пятьдесят! Ставлю под заклад свои новые рукавицы против ваших старых мокасин, что сейчас ровнехонько семьдесят.

– Вы уверены?

– Желаете пари?

Вэнс со смехом кивнул головой.

– По Цельсию или Фаренгейту? – спросил Бишоп, почувствовав внезапное подозрение.

– Ну знаете, если вам так хочется получить мои старые мокасины, – заявил Вэнс, делая вид, будто обижен таким недоверием, – то я готов пожертвовать их вам без всякого пари.

Дэл фыркнул и развалился на другой койке у противоположной стены.

– Шутить изволите? – спросил он и, не получив ответа, в свою очередь погрузился в созерцание мшистых узоров.

Пятнадцати минут такого развлечения оказалось вполне достаточно.

– Не сыграть ли нам партию в крибидж^[2] перед сном? – бросил он в сторону другой койки.

– Я переберусь к вам, – Корлис встал, вытянулся и переставил керосиновую лампу с полки на стол. – Как вы думаете, хватит? – спросил он, стараясь разглядеть сквозь дешевое стекло уровень керосина.

Бишоп приготовил доску для игры в карты и смерил глазами содержимое лампы.

– Я, кажется, забыл налить ее. Теперь слишком поздно. Завтра заправлю. На одну партию хватит.

Корлис взял в руки карты и задумался.

– Нам предстоит далекий путь, Дэл, – сказал он. – Приблизительно через месяц, в середине марта по моим расчетам, мы отправимся по реке Стюарт до Мак-Квесчен, затем поднимемся по Мак-Квесчен, снова спустимся к Майо, пройдем по суше до Мэзи Мэй, свернем по Гендерсонову Ручью…

– На Индейской Реке?

– Нет, – ответил Корлис, сдавая карты, – пониже, там, где Стюарт впадает в Юкон. А оттуда вернемся обратно, в Даусон, прежде чем вскроется лед.

У золотоискателя загорелись глаза.

– Придется пошевелиться, но прогулка хоть куда. Залежи?

– Я получил весточку от Паркеровской партии с Майо, и Макферсон тоже не зевает на Гендерсоновом Ручье – вы его не знаете. Они держат языки за зубами, и трудно, разумеется, утверждать, но…

Бишоп глубокомысленно кивнул головой, в то время как Корлис забирал срезанную им козырную карту. Дэлу мерещились уже верные «двадцать четыре», как вдруг раздался шум голосов и сильный стук в дверь.

– Войдите! – рявкнул он. – И не галдите, пожалуйста, так громко. Вот извольте, – обратился он к Корлису, раскрывая карты, – пятнадцать – восемь, пятнадцать – шестнадцать и восемь – двадцать четыре, я выиграл.

Корлис быстро вскочил на ноги. Бишоп поднял голову. В дверь хижины неуклюже ввалились три фигуры – две женщины и мужчина – и остановились у самого входа, ослепленные светом лампы.

– Клянусь всеми пророками! Это Корнелл! – Золотоискатель схватил мужчину за руку и вытащил его на середину комнаты. – Помните Корнелла, Корлис? Джека Корнелла, участок тридцать семь одна вторая в Эльдорадо.

– Как же забыть! – с жаром воскликнул инженер, пожимая гостю руку. – Прескверная была ночь, когда вы приютили нас в последний раз, почти столь же скверная, сколь великолепен был олений бифштекс, который мы уничтожили за завтраком.

Джек Корнелл, волосатый, тощий и бледный как мертвец, с чувством кивнул головой и поставил на стол основательную плетеную бутыль. Затем он снова кивнул и огляделся по сторонам. Внимание его привлекла печка, он подошел к ней, поднял заслонку и, выплюнув туда порядочную порцию желтовато-красной слюны, снова вернулся к столу.

– Еще бы мне не помнить эту ночку, – пробурчал он, причем с его волосатых щек так и посыпались льдинки. – И я чертовски рад снова повидаться с вами. Факт! – Он вдруг спохватился и добавил с легким замешательством: – То есть мы все чертовски рады вас видеть, не правда ли, девочки? – Он покрутил во все стороны головой и кивнул своим спутницам: – Бланш, дорогая моя, мистер Корлис… я гм… гм… очень рад познакомить вас. Карибу Бланш, сэр, Карибу Бланш.

– Очень рада познакомиться. – Карибу Бланш дружески протянула руку и внимательно осмотрела Вэнса. Это была миловидная блондинка, с довольно приятным, но несколько огрубевшим лицом, какое бывает у людей, часто сталкивавшихся с непогодой.

Поздравив себя с блестящим знанием светских церемоний, Джек Корнелл откашлялся и вывел вперед другую женщину.

– Мистер Корлис – Дева, будьте знакомы. Гм! – И, отвечая на вопрос, появившийся в глазах Вэнса, он пояснил: – Да, Дева. Только и всего. Просто Дева.

Она улыбнулась и поклонилась, но не протянула руки.

«Барин», – решила она про инженера; несмотря на всю ограниченность своего опыта, она знала, что у «бар» не принято обмениваться рукопожатиями.

Корлис повертел рукой, затем отвесил поклон и с любопытством оглядел ее. Это была красивая женщина, брюнетка, с хорошо развитым телом и очень низким лбом. Несмотря на полное отсутствие благородства во внешности Девы, Корлис невольно поддался очарованию той бьющей через край жизненной энергии, которой веяло от всего ее облика. Кровь так и бурлила в ней, и каждое быстрое непринужденное движение, казалось, вызывалось избытком жизненной силы.

– Здоровая штучка, а? – спросил Джек Корнелл, с одобрением следя за взглядом своего хозяина.

– Не про вашу честь, Джек, – огрызнулась Дева, презрительно скривив губы в сторону Вэнса. – Вы бы лучше позаботились о бедняге Бланш.

– Что верно, то верно, мы попали в основательную переделку и, прямо сказать, выбились из сил, – заявил Джек. – А Бланш провалилась сквозь лед у самой тропы и, кажется, отморозила себе ноги.

Бланш улыбнулась, когда Корлис подвел ее к стулу у огня, и ее суровый рот ни малейшей гримасой не выдал той боли, которую она испытывала. Вэнс отвернулся, когда Дева начала стаскивать с нее промокшую обувь, а Бишоп принялся шарить среди вещей, разыскивая носки и мокасины.

– Завязла-то она всего по лодыжку, – объяснял Корнелл, – но этого вполне достаточно в такую ночь.

Корлис выразил свое согласие кивком головы.

– Тут мы заметили ваш огонек и гм… и явились к вам. Вы ничего не имеете против?

– Ну, разумеется, нет.

– Мы не помешаем?

Корлис успокоил гостя, положив ему на плечо руку, и дружеским пожатием заставил его опуститься на стул. Бланш блаженно вздыхала. Мокрые носки были сняты и уже дымились перед печкой, а ноги ее согревались в теплых сивашских носках Бишопа. Вэнс подвинул ящик с табаком, но Корнелл вынул несколько сигар и угостил ими присутствующих.

– Тут около вас как раз самый плохой участок дороги, – заметил он громко, бросая в то же время красноречивый взгляд на бутыль. – Лед подтаял благодаря ключам, а сверху ничего не заметишь, пока не провалишься. – Затем, повернувшись к гревшейся у огня женщине, он осведомился: – Ну, как делишки, Бланш?

– Так себе, – ответила она, – хотя ноги, кажется, отходят понемногу.

Спросив взглядом разрешения хозяина, Корнелл наклонил бутыль через руку и наполнил почти до краев четыре оловянных кружки и пустую банку из-под мармелада.

– Как вы насчет тодди? – вмешалась Дева. – Или пунша? Найдется у вас лимонный сок? – спросила она у Корлиса. – Есть? Здорово! – Она перевела свои темные глаза на Дэла. – Эй, вы, повар! Доставайте-ка свою кастрюлю и вскипятите в котле воду. Ну, живо! Джек угощает, а я научу вас, как это делается. Сахар есть, мистер Корлис? А мускатный орех? Ну, так корица, может быть? Ладно, сойдет. Пошевеливайтесь, повар!

– Ну, не персик ли эта девочка? – поделился Корнелл с Вэнсом, не спуская умильного взора с Девы, которая мешала дымящуюся жидкость.

Но все внимание Девы было направлено на инженера.

– Не слушайте его, сэр, – посоветовала она. – Он успел уже назюзюкаться по дороге. На каждом шагу прикладывался к бутылке.

– Но, дорогая моя… – запротестовал Джек.

– Пожалуйста, без нежностей, – зашипела она. – Вы мне не нравитесь.

– Почему так?

– Потому… – она старательно разлила пунш по кружкам и подумала: «Потому, что вы жуете табак, потому, что вы обросли бородою. Мне нравятся молодые парни с гладкими лицами».

– Не обращайте внимания на ее болтовню. Она говорит это, чтобы побесить меня.

– Ну, – резко скомандовала Дева. – Берите кружки. Выпьем!

– За кого? – крикнула Бланш, сидевшая у печки. Поднятые кружки замерли в воздухе.

– За королеву, благослови ее Боже! – быстро произнесла тост Дева.

– И за Билля! – вмешался Дэл Бишоп.

Кружки снова заколебались.

– Какого там еще Билля? – недоверчиво спросила Дева.

– Мак-Кинли.

Она благосклонно улыбнулась ему.

– Благодарю вас, повар, вы славный малый! Ну, господа, чокнемся! Встаньте все! За королеву, благослови ее Боже, и Билля Мак-Кинли.

– Дном вверх! – прогремел Джек Корнелл, и кружки со звоном ударились краями о стол.

Вэнс вскоре убедился, что все это забавляет и интересует его. По мнению Фроны, иронически размышлял он, это значит изучать жизнь и расширять свои умственные горизонты. Это была ее любимая фраза, и он несколько раз повторил ее про себя. Затем в мозгу его снова зашевелилась мысль о том, что Фрона помолвлена с Сэн Винсентом, и он, не долго думая, очаровал Деву, попросив ее спеть что-нибудь. Но она очень смущалась и согласилась лишь после того, как Бишоп исполнил несколько десятков куплетов «Летучего облака». Ее слабый голос обнимал не больше полутора октав; ниже известного предела он претерпевал самые необычайные метаморфозы, а в верхнем регистре фальшивил и трещал. Тем не менее она спела «Возьмите назад ваше золото» с таким чувством, что вызвала слезы на глазах короля дробного участка. Он жадно слушал певицу, наслаждаясь непривычными, душевными эмоциями.

Все зааплодировали, а Дэл Бишоп немедленно провозгласил тост за певицу, назвав ее «волшебным колокольчиком», на что Корнелл громогласно возопил:

– Дном вверх!

Спустя два часа постучалась Фрона Уэлз. Стук был резкий, настойчивый, он покрыл шум и звон стаканов и заставил Корлиса подойти к двери.

Она слегка вскрикнула, узнав молодого человека.

– Ах, это вы, Вэнс! Я понятия не имела, что вы живете здесь.

Он пожал ей руку и загородил вход своим телом. За его спиной заливалась Дева, а Джек Корнелл ревел какую-то песню.

– В чем дело? – спросил Вэнс. – Что-нибудь случилось?

– Мне кажется, вы могли бы предложить мне войти. – В голосе Фроны слышались легкая укоризна и тревога. – Я провалилась сквозь лед, и мои ноги совсем окоченели.

– Ах, шут тя побери! – раздалось за спиною Вэнса звучное восклицание Девы, и вслед затем голоса Бланш и Бишопа, вместе с ней издевавшихся над Корнеллом, который шумно протестовал. Вэнсу показалось, что вся кровь бросилась ему в лицо.

– Я не могу впустить вас, Фрона. Разве вы не слышите, что тут творится?

– Но это необходимо, – настаивала она. – У меня окоченели ноги.

С жестом полного отчаяния он пропустил ее и запер за ней дверь. В первый момент, ослепленная светом лампы, Фрона остановилась, ничего не понимая, но через минуту она оправилась и охватила взором всю сцену. В тесной комнатке было ужасно душно; воздух весь посинел от табачного дыма, и запах его казался тошнотворным после свежести ночи. Над столом от большого таза поднимался столб пара. Дева, убегая от Корнелла, защищалась от него длинной ложкой для горчицы. Увертываясь от своего обожателя, она то и дело накладывала на его нос и щеки желтые мазки. Бланш отошла от печки, чтобы полюбоваться на потеху, а Дэл Бишоп с кружкой в руках громко приветствовал каждый новый удар. Лица у всех четверых пылали.

Вэнс с видом полного бессилия прислонился к двери. Все происходящее представлялось ему какой-то немыслимой, невозможной нелепостью. Он почувствовал вдруг безумное желание расхохотаться и притворно закашлялся. Но Фрона, беспокоясь за свои ноги, которые немели все больше и больше, поспешила напомнить о себе.

– Эй, Дэл! – окликнула она.

Веселье замерло на лице Бишопа при звуке этого знакомого голоса, и он медленно, как бы нехотя, повернул голову в ее сторону. Она успела откинуть капюшон своей парки, и на фоне темного меха ее розовое от холода, ясное лицо напоминало луч солнца, заглянувший в мрачный, грязный хлев. Все они знали ее. Да и как было не знать дочь Джекоба Уэлза? Дева с испуганным возгласом выронила ложку от горчицы, а Корнелл растерянно провел рукою по желтым пятнам и, размазав их по всей физиономии, в полном смущении свалился на ближайший стул. Одна только Карибу Бланш сохраняла присутствие духа и тихонько посмеивалась.

Бишоп попробовал выдавить из себя: – Здравствуйте! – но ему не удалось разбить молчание, которое снова воцарилось в комнате.

Фрона подождала минуту и сказала:

– Добрый вечер, господа!

– Сюда, пожалуйста, – сказал Вэнс, успевший за это время немного освоиться с положением. Он усадил Фрону у печки против Бланш. – Снимите поскорее обувь и не слишком злоупотребляйте огнем. Я посмотрю, что бы добыть для вас.

– Холодной воды, пожалуйста, – попросила она. – Это сразу вызовет реакцию. Дэл принесет.

– Надеюсь, что это не серьезно?

– Нет. – Она покачала головой и улыбнулась ему, торопливо стаскивая свои обледеневшие мокасины. – Я не успела сильно отморозить их. В худшем случае, пожалуй, сойдет кожа.

В хижине снова воцарилось натянутое молчание, нарушаемое только Бишопом, который хлопотал с водой и тазом, и Корлисом, искавшим свои самые маленькие и нарядные домашние мокасины и самые теплые носки.

Фрона, энергично растиравшая себе ноги, вдруг остановилась.

– Я вовсе не хочу замораживать вашего веселья оттого, что продрогла сама, – сказала она смеясь. – Пожалуйста, продолжайте.

Джек Корнелл выпрямился и старательно прочистил горло, а Дева приняла чрезвычайно независимый вид, но Бланш подошла к Фроне и взяла из ее рук полотенце.

– Я промочила ноги там же, где и вы, – сказала она и, опустившись на колени, принялась с силой растирать замерзшие ноги.

– Полагаю, что с этими вы как-нибудь обойдетесь. Вот, – сказал Вэнс, перебрасывая им пару домашних мокасин и шерстяные обмотки, которые обе женщины, посмеиваясь и обмениваясь тихими замечаниями, принялись натягивать на ноги.

– Но скажите ради Бога, как вы очутились одна на тропе в это время? – спросил Вэнс. В душе он восхищался той простотой и тактом, с которыми она относилась ко всему происходящему.

– Я знаю, что вы побраните меня, – ответила она, помогая Бланш расставить перед огнем мокрую обувь. – Я была у миссис Стэнтон. Прежде всего нужно сказать вам, что мы с мисс Мортимер уже неделю гостим у Пентли. Но возвращаюсь к рассказу. Я собиралась уйти от миссис Стэнтон еще засветло, но ее ребенок напился керосина, а муж был в Даусоне, и наша тревога за малыша улеглась каких-нибудь полчаса назад. Миссис Стэнтон и слышать не хотела о том, чтобы отпустить меня одну, но я ее убедила, что бояться нечего. Я просто представить себе не могла, что лед может подтаять в этакий мороз.

– Как вы откачали мальца? – опросил Дэл, горя желанием поддержать завязавшийся разговор.

– Заставили его жевать табак. – И когда взрыв смеха затих, она продолжала: – Горчицы не было ни крошки, и я не могла придумать ничего лучшего. Кроме того, Мэт Маккарти спас мне однажды таким образом жизнь в Дайе, когда у меня был круп. Но вы пели, когда я вошла, пожалуйста, продолжайте.

Джек Корнелл с трудом изрек:

– Я уже спел свое.

– Ну, так вы, Дэл. Спойте «Летучее облако». Вы всегда пели его, спускаясь по реке.

– Ах, он уже пел его, – сказала Дева.

– Ну, так спойте вы. Я уверена, что вы поете.

Она улыбнулась Деве, и та исполнила замечательный романс с искусством, на которое она сама едва ли считала себя способной. Холодок, внесенный появлением Фроны, быстро рассеялся, и песни, тосты и шутки полились с новым жаром. Фрона не отказалась пригубить пунш и внесла свою лепту, спев «Анни Лаури» и «Бен Болт». При этом она украдкой наблюдала за тем, как вино постепенно одурманивало и без того насыщенные алкоголем головы Джека Корнелла и Девы. Это было новое впечатление, и она радовалась ему, хотя в то же время огорчалась за Корлиса, довольно кисло исполнявшего свои обязанности хозяина.

Однако он не особенно нуждался в сочувствии.

«Всякая другая женщина…» – повторял он мысленно в двадцатый раз, глядя на Фрону и стараясь представить себе на ее месте многочисленных женщин, которых он встречал когда-то за чайным столом своей матери. А что если бы они постучались в дверь и вошли, как сделала это Фрона? Не далее как вчера его покоробило бы от того, что Бланш растирает ей ноги, но теперь он восторгался Фроной, которая позволила ей сделать это, и даже сама Бланш стала теперь как-то ближе его сердцу. Быть может, в молодом человеке сказывалось возбуждение, вызванное вином, но только огрубелое лицо Бланш показалось ему вдруг очень симпатичным.

Надев свои просохшие мокасины, Фрона терпеливо дослушивала Джека Корнелла, который, икая, произносил последний запутанный тост.

– За… ик… человека, – голос его точно вырывался из бочки, – человека… ик… который создал… создал…

– Эту благословенную страну, – подсказала Дева.

– Верно, дорогая… ик… За человека, который создал эту благословенную страну. За… ик… за Джекоба Уэлза!

– И еще один! – воскликнула Бланш. – За дочь Джекоба Уэлза.

– Есть! Встать! Дном вверх!

– Она просто молодчага! – заявил Дэл, весь пылая от обильных возлияний.

– Я хотела бы пожать вам руку, – тихо сказала Бланш, пользуясь тем, что остальные продолжали галдеть.

Фрона сняла рукавицы, которые уже успела надеть, и они обменялись рукопожатием.

– Нет, – удержала она Корлиса, видя, что тот надевает шапку и завязывает наушники. – Бланш объяснила мне, что до жилища Пентли отсюда не больше полумили. Дорога прямая. Я не хочу, чтобы кто-нибудь провожал меня. Нет! – На этот раз голос прозвучал так властно, что Корлис швырнул шапку на свою койку. – Доброй ночи, господа! – крикнула она, обведя всех смеющимся взглядом.

Однако Корлис, проводив ее до дверей, вышел наружу. Она взглянула на него. Капюшон был не совсем надвинут на лоб, и лицо ее показалось ему особенно привлекательным при свете звезд.

– Я… Фрона… я хочу…

– Не беспокойтесь, – прошептала она. – Я никому не расскажу, Вэнс.

Он подметил в ее глазах насмешливый огонек, но попытался продолжить.

– Я хочу только объяснить вам, как…

– Не стоит, я понимаю. Но все-таки должна сказать, что не могу одобрить вашего вкуса.

– Фрона! – искренняя боль, прозвучавшая в этом возгласе, не укрылась от слуха девушки.

– О, какой вы глупый! – рассмеялась она. – Ведь я же знаю. Бланш рассказала мне, что она промочила ноги.

Корлис опустил голову.

– Право, Фрона, вы самая необыкновенная женщина, какую я когда-либо встречал, и еще я хочу сказать вам, – тут он выпрямился и продолжал твердым, уверенным голосом: – Что это не конец.

Она попробовала остановить его, но он продолжал:

– Я чувствую, я знаю, что все обернется по-иному. Пользуясь вашими же словами, говорю вам, что вы не приняли во внимание всех фактов. Что касается Сэн Винсента… Я все равно добьюсь вас. И теперь будет не слишком рано!

Он протянул к ней руки, но она, угадав это движение, опередила его, со смехом увернулась и побежала по тропе.

– Вернитесь, Фрона! Вернитесь! – крикнул он. – Я очень огорчен.

– Нет, нет. Вы не должны огорчаться, – отозвалась она, – иначе я сама огорчусь. Спокойной ночи!

Он проследил за ней, пока она не скрылась из виду, и вернулся в хижину. Вэнс совершенно забыл о том, что происходило там, и на миг остановился в полном недоумении. Карибу Бланш тихо плакала. Ее влажные глаза блестели, а по щеке, когда он взглянул на нее, ползла одинокая слеза. У Бишопа было очень серьезное лицо.

Голова и плечи Девы лежали на столе среди перевернутых кружек и медленно стекавших осадков, а Корнелл что-то лепетал над ней, то и дело икая и бессмысленно повторяя:

– Все прекрасно, дорогая, все прекрасно.

Но Дева была безутешна.

– О Господи! Как подумаю, чем я была и чем стала… А кто виноват?.. Не я… нет, не я, говорю вам! – крикнула она с внезапным ожесточением. – Как я родилась, я вас спрашиваю? Кто был мой отец? Старый пьяница, алкоголик. А моя мать? Из Уайтчэпеля, скажете? Кто дал хоть сент на меня или на мое воспитание? Кто позаботился обо мне хоть на грош, спрашиваю вас? Кто?

Корлис испытал вдруг глубокое отвращение.

– Придержите язык! – приказал он.

Дева подняла голову, ее распущенные волосы были взлохмачены и торчали во все стороны, точно змеи на голове фурии.

– А кто она? – засмеялась Дева. – Зазнобушка?

Корлис в дикой ярости бросился к ней. Лицо его побледнело, а голос дрожал от бешенства.

Дева сжалась и инстинктивно подняла вверх руки, чтобы защитить лицо.

– Не бейте меня, сэр! – взвизгнула она. – Не бейте!

Вэнс сам испугался своей вспышки и сделал усилие, чтобы овладеть собой.

– Ну, – сказал он спокойно, – одевайтесь и уходите. Все уходите. Марш отсюда.

– Вы не мужчина, слышите? – зарычала Дева, убедившись, что ей не грозят побои.

Но Корлис, не обращая внимания на ее выпады, проводил ее до самой двери.

– Выталкивает женщину! – крикнула она, споткнувшись о порог.

– Спокойно, спокойно, – умиротворяюще бормотал Джек Корнелл.

– Спокойной ночи. Извините, – сказал Вэнс с бледной виноватой улыбкой, когда Бланш проходила мимо него.

– Вы буржуй! Проклятый буржуй – вот кто вы! – крикнула ему Дева, когда он закрывал дверь.

Корлис тупо посмотрел на Дэла Бишопа, потом на дикий беспорядок, царивший на столе. Не говоря ни слова, он подошел к койке и бросился на нее ничком. Бишоп облокотился о стол, попыхивая своей астматической трубкой. Лампа закоптила, замигала и погасла. А он все продолжал сидеть, раз за разом набивая трубку и без конца чиркая спичками.

– Дэл! Вы не спите? – окликнул его наконец Корлис.

Дэл проворчал что-то в ответ.

– Я поступил, как подлец, выбросив их на мороз. Мне стыдно.

– Верно, – подтвердил Дэл.

Долго длилось молчание. Наконец, Дэл выколотил пепел из трубки и встал.

– Спите? – спросил он.

Ответа не последовало. Он тихонько подошел к койке и накрыл инженера одеялом.

Глава XXI

– Так что же все это должно означать? – Корлис лениво потянулся и положил ноги на стол. Разговор не особенно интересовал его, но полковник Тресуэй настойчиво продолжал в серьезном тоне.

– А вот что! Все тот же старый и вечно юный вопрос, который человек бросает в лицо Вселенной. – Полковник порылся между листками своей записной книжки. – Посмотрите, – сказал он, протягивая смятый клочок исписанной бумаги. – Я списал это много лет назад. Послушайте: «Что за чудовищный призрак человек, это порождение праха, то суетливо перебирающий ногами, то одурманенный дремотой! Он убивает, ест, растет, производит себе подобных. Взгляните на его волосы, напоминающие траву, на глаза, которые блестят на его лице. Он создан для того, чтобы до слез пугать детей. Бедняга! Как коротка его жизнь, и сколько тяжелых испытаний ожидает его на пути, а, между тем, грудь его полна грандиозных желаний и фантастических надежд. Окруженный дикой средой, сам дикарь по природе, он бесповоротно осужден на то, чтобы пожирать своих ближних. В нем бесконечно много дерзости, он часто проявляет восхитительную доблесть и умеет быть иногда трогательно ласковым. Он готов без конца спорить о добре и зле и о свойствах божества, он способен ринуться в бой за выеденное яйцо и умереть за идею». И для чего все это? – с жаром спросил он, роняя бумажку. – Эти муки и бесплодные усилия, на которые обречено дитя праха?

Корлис только зевнул в ответ. Он провел целый день в странствиях по тропе и мечтал лишь о том, как бы поскорее лечь спать.

– Вот я, например, полковник Тресуэй, не слишком старый и довольно хорошо сохранившийся человек; занимаю определенное положение в обществе и имею приличный текущий счет в банке. Спрашивается, для чего мне еще надрываться? А между тем, я живу в тяжелых условиях и работаю с нелепым усердием, достойным какого-нибудь желторотого юнца. А для чего, скажите на милость? Ведь не могу же я есть, курить и спать больше, чем это требуется для удовлетворения моих потребностей, да, кроме того, в этой дыре, которую люди называют Аляской, нельзя даже как следует поесть и поспать, не говоря уже о том, чтобы раздобыть хорошие папиросы.

– Но вас удерживает здесь именно напряженность и интенсивность этой жизни.

– Философия Фроны, – усмехнулся полковник.

– И наша с вами.

– И того порождения праха, о котором я только что читал вам.

– И ее вдохновляет глубокое чувство, которого вы не принимаете в расчет, чувство долга, любви к расе и к Богу.

– А награда? – спросил Тресуэй.

– Наградой является каждый глоток воздуха, который проникает в ваши легкие. Мотылек живет только один час.

– Я не могу принять этого.

– Кровь и пот! Кровь и пот! Помните, как вы твердили эти слова после свалки в казино и устами вашими говорила истина?

– Опять философия Фроны.

– И моя, и ваша.

Полковник пожал плечами и после небольшой паузы сознался:

– Как я ни стараюсь сделать из себя пессимиста, ничего не выходит. Все мы получаем свои награды, и я даже больше многих других. «Чего ради?» – спросил я. И вот ответ: раз мы не можем постигнуть конечной цели, будем довольствоваться той, которую видим непосредственно перед собой. А потому да здравствует лозунг: как можно больше радостей здесь и теперь же.

– Вот это уже совсем по-гедонистски.

– И вполне рационально. Я решил не терять даром времени. Я имею возможность кормить и одевать двадцать человек. Но ведь есть и спать я могу только за одного. Ergo, почему бы мне не заботиться о двоих?

Корлис спустил ноги и выпрямился на стуле.

– Другими словами?

– Я собираюсь жениться и поразить общество. Общество любит сенсации. Это служит ему некоторой наградой за косность.

– Я могу подумать только об одной женщине, – сказал неуверенно Корлис, протягивая руку.

Тресуэй медленно пожал ее.

– Да, это она.

Корлис, растерявшись, выпалил ему в лицо:

– А Сэн Винсент?

– Это ваша забота, а не моя.

– Значит, Люсиль?..

– Конечно, нет. Она разыграла маленькую комедию собственного сочинения в духе Дон-Кихота, и разыграла великолепно.

– Я… я не понимаю. – Корлис удивленно поднял брови.

Тресуэй снисходительно улыбнулся.

– Вам и незачем понимать. Весь вопрос в том, согласны ли вы быть шафером?

– Разумеется. Но какой длинный и замысловатый путь вы избрали, чтобы подойти к этому. Это не похоже на вас.

– Ну, с ней дело наладилось быстрее, – заявил полковник, гордо покручивая усы.