Текст книги "Дочь снегов. Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Щеки Фроны горели, глаза сверкали. Они углубились в воспоминания детства, и она рассказала Корлису о своей матери, которую едва помнила: красивая белокурая женщина чистого саксонского типа – вот какое представление она составила себе о ней по рассказам отца и старого Энди из Дайи. Разговор незаметно перешел с этой темы на расу вообще, и Фрона в пылу увлечения высказала взгляды, которые показались более консервативному Корлису опасными и не совсем обоснованными. Он считал себя свободным от расового эгоизма и национальных предрассудков и высмеял ее незрелые убеждения.

– Всем народам свойственно считать себя высшей расой, – сказал он, – это наивный, вполне естественный эгоизм, очень здоровый и полезный, но, тем не менее, совершенно необоснованный. Евреи считали себя избранным народом и до сих пор уверены в этом…

– Вот потому-то они оставили такой глубокий след в истории, – перебила она.

– Но время доказало, что они заблуждались. Кроме того, не следует забывать и оборотной стороны медали. Народ, считающий себя высшей расой, неизбежно должен смотреть на все другие нации сверху вниз. Это приводит нас к предкам. Римский гражданин считал себя выше любого короля, и когда римляне впервые столкнулись в германских лесах с нашими дикими предками, они удивленно подняли брови и презрительно процедили сквозь зубы: «Низшая раса, варвары».

– Но победа осталась за нами. Мы существуем, а римляне погибли. Время – лучший пробный камень. До сих пор мы выдержали испытание; и некоторые благоприятные признаки дают основание думать, что мы выдержим его и дальше. Мы лучше всех приспособлены для этого.

– Эгоизм.

– Подождите. Я сейчас докажу вам.

Увлеченная спором, она дотронулась до его руки. При этом прикосновении сердце его забилось сильнее и кровь застучала в висках. Какое нелепое и восхитительное ощущение, подумал он. При таких обстоятельствах он готов был спорить с ней всю ночь напролет.

– А доказательства вот какие, – повторила она без всякого замешательства, отводя свою руку. – Наша раса – раса деятелей и борцов, раса победителей земного шара и завоевателей новых стран. Мы трудимся, боремся и не отступаем от своей задачи, каким бы безнадежным ни казалось положение. Мы стойки и упорны, но в то же время умеем приспособляться к самым разнообразным условиям. Да разве могут когда-нибудь индусы, негры или монголы одолеть тевтонов? Индусы, правда, устойчивы, но зато они лишены способности приспособления. Если они не приспособляются, их ждет смерть. Но, пробуя примениться к новым условиям, они все равно точно так же погибают. Негр умеет приспособляться, но он покорен по натуре и нуждается в руководстве. А китайцы неподвижны и совершенно лишены гибкости. Англосаксы обладают всеми качествами, которых не имеют другие расы. Кому же по справедливости принадлежит будущее и господство над миром?

– Вы забываете славян, – возразил Корлис.

– Славян! – Лицо ее омрачилось. – Да, правда, славян. Единственная юная раса в этом мире молодых людей и седобородых старцев. Но она вся еще в будущем, и будущему принадлежит решение. Пока же мы подготовляемся. Быть может, нам удастся уйти вперед настолько, чтобы помешать росту этой юной расы. Ведь раздавили же испанцы ацтеков только потому, что они были сильнее их в химии и умели делать порох. Неужели же мы, имея в своем распоряжении весь мир с его неистощимыми ресурсами, вместив в себя все его знания, не сумеем придушить славян, прежде чем они попробуют помериться с нами силами?

Вэнс Корлис неодобрительно покачал головой и рассмеялся.

– О, я знаю, что наговорила глупостей и чересчур разгорячилась, – воскликнула она. – Но в конце концов мы уже потому можем считать себя солью земли, что имеем мужество заявлять об этом.

– Ваш пыл безусловно заражает, – ответил он. – Знаете, я и сам, кажется, начинаю загораться. Все мы, и англы, и саксы, и норманны, и викинги, – несомненно избранный народ, избранный не Богом, а природой, и земля – наше наследие. Так поднимемся же и двинемся вперед.

– Ну, теперь вы насмехаетесь надо мной! А разве мы и так уже не шагнули основательно вперед? Для чего вы отправились на Север? Чтобы завладеть наследием своей расы.

Услышав приближающиеся шаги, Фрона обернулась и крикнула вместо приветствия:

– Поддержите меня, капитан Александр! Я призываю вас в свидетели.

Капитан конной стражи улыбнулся и пожал руки Фроне и Корлису.

– В свидетели? – спросил он. – Ну что ж!

Фрона, взволнованная спором, в тот же момент сжала обе руки капитана в своих. Увидев это, Корлис почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. Ему не нравилось, что она так расточительно дарит прикосновения своих теплых, сильных рук. Неужели она так щедро вознаграждает всех, кому удастся привести ее в восторг словом или делом?

Он не испытывал ничего, кроме удовольствия, когда пальцы Фроны прикасались к его руке, но терзался всякий раз, когда эта ласка доставалась другому. Пока он размышлял над этим, Фрона успела объяснить капитану, о чем идет спор, и тот выступил в ее поддержку.

– Я не много знаю о славянах и других народах, кроме того, что они хорошие работники и сильные люди. Но зато мне хорошо известно, что белый человек выше всех и лучше всех в мире. Возьмите, например, индейцев. Является белый человек и сразу оттесняет его на второе место во всех отношениях. Он оказывается трудолюбивее, выносливее, превосходит его и в рыбной ловле и в охоте. Аляскинские индейцы с незапамятных времен занимаются переноской грузов. Но золотоискатели, раскусив, в чем заключается фокус этого ремесла, тотчас же научились переносить еще большие тяжести и на более длинные расстояния, победив индейцев и на этом поприще. В мае прошлого года, в день рождения королевы, на реке были устроены состязания в гребле. И мы в пух и в прах разбили индейцев в гонках пирог с одним, двумя, тремя, четырьмя и пятью гребцами. А между тем, они чуть ли не рождаются в пирогах, тогда как мы только знакомимся с ними, будучи уже взрослыми.

– Но чем же это объяснить? – спросил Корлис.

– Не берусь вам ответить. Я только констатирую факт. Ведь я здесь всего лишь свидетель. Итак, в качестве свидетеля, я заявляю, что они не могут сделать того, что делаем мы, а все, что делают они, мы делаем лучше.

Фрона с торжеством кивнула Корлису.

– Признайте же себя побежденным и пойдем обедать. Ну, хоть временно побежденным. Конкретные примеры с веслами и ремнями для переноски тяжестей сводят на нет всю вашу догматику. А! Я так и думала. Вы еще не сдаетесь? Ну, что же, спорьте. Только пойдемте в столовую. Посмотрим, какого мнения на этот счет мой отец… и вино! Нас ждет пир в честь верховенства англосаксов.

Мороз и вялость – две вещи несовместимые. Север, в противоположность теплому климату, горячит кровь и заставляет ее быстрее пробегать по жилам. Поэтому вполне естественно, что дружба, возникшая между Корлисом и Фроной, быстро окрепла. Они часто встречались под кровом ее отца и нередко гуляли вместе. Молодых людей влекло друг к другу, и разница во взглядах не могла омрачить удовольствия, которое они находили во взаимном общении.

Фроне нравилось в нем прежде всего то, что он настоящий мужчина. В самых бурных взлетах фантазии она никогда не представляла себе близости с человеком, который не обладал бы физической мужественностью, как бы высоко он ни стоял в духовном отношении. Она всегда охотно любовалась сильными мужчинами своей расы, их красивыми телами и мощными мускулами, говорившими о славных подвигах и упорном труде. Для нее мужчина был главным образом борцом. Она твердо верила в естественный отбор и была убеждена, что способности и навыки, приобретенные человеком таким образом, полезны для него и служат ему во благо. Точно так же относилась она к инстинктам. Чувствуя влечение к кому-нибудь или чему-нибудь, она не боролась с ним, а считала его хорошим и полезным для себя. Если вид красиво сложенного тела и крепких мускулов доставляет ей удовольствие, зачем же лишать себя этой радости? Почему нельзя любить тело? Почему стыдиться этого? История ее расы да и всех других рас подтверждала правильность ее взглядов. Во все времена слабые и изнеженные самцы исчезали с мировой сцены. Только сильные наследуют землю. Фрона родилась от сильных и искала своего избранника среди сильных.

Однако она не менее горячо и быстро откликалась на все исходившее из мира духовного, хотя и от духа человеческого требовала силы и мужества. Слабость, нерешительность, робкое ожидание, бесполезное нытье всегда отталкивали ее. Мозг и душа должны быть так же быстры в решениях, уверены в себе и энергичны, как и тело. Дух создан не только для бесплодных мечтаний. Нет, подобно плоти, он должен бороться и трудиться. У него должны быть свои рабочие дни и свои праздники. Она могла понять и слабое существо, оценить его прелесть и благородство, могла даже полюбить его за эти качества; но любовь ее была бы полнее, будь оно сильно телом. Она считала, что поступает справедливо, отдавая должное телу и духу. У Фроны был свой идеал. Она стремилась найти гармонию духа и тела. Пророческий дар и дурное пищеварение не казались ей удачной комбинацией. Великолепный дикарь и рахитичный поэт! Она могла восхищаться мышцами первого и песнями второго, но предпочитала, чтобы то и другое было слито в одном лице.

Что же касается Вэнса Корлиса, то между ними, помимо всего прочего, несомненно, существовало физическое влечение, благодаря которому прикосновение его руки всегда доставляло ей удовольствие. Пусть души сливаются воедино, но если люди физически неприятны друг другу, все счастье их основано на песке, и здание его всегда будет шатким и ненадежным. Корлис обладал физической силой и обликом героя, однако без всякого намека на животную грубость. Его мускулы были скорее развиты в качественном отношении, чем в количественном, а только такое развитие и обеспечивает красоту форм. Великан не всегда отличается гармонией форм, а массивные мускулы – симметрией.

И наконец, хотя это отнюдь не менее существенно, Вэнса Корлиса в духовном отношении нельзя было назвать ни застывшим, ни вырождающимся человеком. Он производил на нее впечатление свежего, здорового и сильного мужчины, который умел возвышаться над землей, не проникаясь к ней презрением. Конечно, все эти впечатления возникли в ней бессознательно. Она не рассуждала, а чувствовала.

Они много спорили и чаще расходились, чем сходились во взглядах, но, несмотря на это, в основе их отношений лежала неизменная гармония духа. Ей нравились в нем и трезвость мысли, и юмор (ведь серьезность и шутка могут прекрасно уживаться друг с другом); нравилось его врожденное рыцарство, широта, с которой он предложил ей в Счастливом лагере проводника-индейца и денег на проезд в Соединенные Штаты, – дело у него не расходилось со словом. Нравились Фроне его благоразумие и великодушие, в которое она твердо верила, хотя он был скорее скуп на слова; его ум, правда, несколько академичный и затронутый схоластикой новейшего времени, но все же позволявший причислить его к «интеллигенции». Он умел отделять чувства и эмоции от разума. Выводы его были всегда безупречны, как только он принимал в расчет все обстоятельства. Но именно тут-то и сказывалось, по мнению Фроны, его слабое место – узость взглядов, часто мешавшая ему разглядеть некоторые факты и проявить всю ширину, на какую он был способен. Но Фрона не считала этот недостаток непоправимым и верила, что новая жизнь быстро излечит ее друга от этого зла. Он был чересчур пропитан культурой, а суровая действительность является в этом случае лучшим лекарством.

Наконец, он нравился ей сам по себе, независимо от тех отдельных качеств, из которых слагалась его личность. А это далеко не то же самое. Ведь известно, что при сложении двух величин в результате получается не только их сумма, но еще некая третья величина, не содержащаяся ни в одном из них. Так же и с Корлисом. Он нравился ей сам по себе, вернее, ей нравилось в нем нечто такое, что не могло быть выделено как особое свойство или сумма нескольких свойств, то нечто, которое всегда заводило в тупик философию и науку. Вэнс нравился Фроне Уэлз, но это отнюдь не означало, что она любит его; для нее это были две разные вещи.

Влечение Вэнса Корлиса к Фроне было очень сильным и объяснялось прежде всего страстным тяготением к земле. Этот инстинкт так глубоко сидел в нем, что женщины, давно оторвавшиеся, далеко отошедшие от земли, не могли ему нравиться. Таких женщин он встречал постоянно, но ни одна из них не заставила его сердце забиться сильнее. И хотя неудовлетворенность, которая всегда служит предвестником великой любви, все острее давала себя чувствовать, ни одной из дочерей Евы, встречавшихся на его пути, не удавалось заполнить своим блеском эту пустоту. Он никогда не испытывал к ним более или менее сильного влечения или того не поддающегося определению чувства, которое называется любовью. При встрече с Фроной чувство это сразу вспыхнуло в нем, широко расправив крылья. Но он совершенно неправильно истолковал его как влечение к новому и непривычному.

Много мужчин хорошего происхождения, вкусивших все плоды цивилизации, подчинялись этому тяготению к земле и, наперекор здравому смыслу, женились на деревенских девушках и кельнершах. Убедившись в своей ошибке, они проклинали инстинкт, заставивший их сделать такой выбор, забывая, что природа не считается с индивидуумом и действует всегда в интересах рода. В этом тяготении к земле безусловно сказывается здоровый импульс, но неблагоприятные условия времени и места большей частью влекут к гибели тех, кто следует ему.

К счастью для Вэнса Корлиса, время и место были вполне благоприятны. В Фроне он нашел и культуру, без которой не мог бы обойтись, и ясно выраженную крепкую связь с землей, так сильно притягивавшей его. Что касается образования и культуры, то в этом отношении она была настоящим чудом. Вэнс не раз встречал и прежде молодых женщин, напичканных поверхностной ученостью; но Фрона, помимо знаний, обладала способностью вливать новую жизнь в давно известные факты, и ее взгляды на самые обыденные вещи всегда отличались логичностью, свежестью и новизной. Благоприобретенный консерватизм Вэнса нередко приходил в смятение от смелости ее взглядов и предупреждал его об опасности, но, несмотря на это, он все же поддавался очарованию философских теорий Фроны и прощал ей ученость за искренность и энтузиазм. Он, правда, не всегда соглашался с тем, что она так страстно отстаивала, но сама эта страстность и пыл являлись в его глазах большой прелестью.

Главным ее недостатком он считал полное пренебрежение условностями. Женщина была в его глазах чем-то невыразимо священным, и он страдал при одной мысли, что она может ступить на не совсем безопасную стезю. Когда порядочная женщина решалась переходить границы, поставленные ей полом и положением, он объяснял это распущенностью. А распущенность такого рода была очень близка к… нет, он не мог произнести этого слова, раз речь шла о Фроне, хотя она часто огорчала его своими неосторожными поступками. Однако подобные мысли приходили ему в голову только тогда, когда он был вдали от нее. Вблизи же, глядя в ее честные глаза, пожимая при встрече или прощании ее руку, всегда отвечавшую ему искренним рукопожатием, он испытывал полную уверенность, что ничто дурное не может пристать к ней.

Кроме того, ему нравилось в ней еще многое, например, ее порывистость и страстная стремительность, которая всегда носила возвышенный характер. Теперь, подышав воздухом Севера, он полюбил в ней ту простоту отношений, которая так неприятно поразила его в начале их знакомства. Постепенно он научился ценить в ней отсутствие ложной стыдливости, которое он принял было за отсутствие целомудрия и скромности. Он сам очень скоро обнаружил свою ошибку. Произошло это на другой день после того, как он неосторожно вступил с ней в спор по поводу «Камиллы». Она видела в этой пьесе Сару Бернар и с любовью вспоминала незабываемое впечатление. Возвращаясь в этот вечер домой с тяжелой болью в сердце, Вэнс тщетно старался примирить образ Фроны с идеалом, внушенным ему матерью, идеалом, для которого невинность являлась синонимом неведения. Однако на следующий день он понял свою ошибку и сделал новый шаг к освобождению от пут, которые связывали его с детства.

Ему нравилось сияние ее волос, золотые искры, загоравшиеся в них при свете камина, их пышность и великолепие. Нравилась ее стройная нога и затянутые в серые гетры икры, увы, скрывшиеся в Даусоне под длинной юбкой, нравилась ее гибкая сильная фигура; гулять с ней, приноравливаясь к ее шагу, или только следить, как она проходит по комнате или по улице, было для него истинным наслаждением. Жизнь и радость жизни кипели в крови Фроны, в меру наполняя и округляя ее стройные мышцы и нежные изгибы ее тела. Все это нравилось ему. Но особенно любил он руки Фроны, упругие, сильные и соблазнительные, слишком быстро прятавшиеся в широком рукаве.

Стремление к гармонии между физической и духовной красотой чрезвычайно сильно у нормальных мужчин, и Вэнс Корлис не представлял в этом отношении исключения.

Увлекаясь ее красотой, он не меньше ценил ее душевные качества. Фрона нравилась ему и тем, и другим, а главным образом сама по себе, независимо от всех своих качеств; Фрона нравилась Вэнсу, и для него это означало любовь.

Глава IX

Вэнс Корлис, не теряя времени, начал приспосабливаться к жизни на Севере и нашел, что во многих отношениях это далеко не так трудно, как казалось с первого взгляда. Сам он никогда не божился и не ругался, но быстро привык к тем крепким выражениям, которыми другие мужчины часто пересыпали самую благодушную беседу. Карти, маленький техасец, работавший с ним одно время, через каждые два слова вставлял краткое восклицание: «Будь я проклят!». Этим возгласом он неизменно выражал удивление, разочарование, смущение, вообще всевозможные оттенки настроений. При соответствующих изменениях интонаций, ударений и экспрессии это восклицание успешно выполняло все функции обычной человеческой речи. Вначале эта привычка сильно раздражала и отталкивала Корлиса, но, спустя некоторое время, он не только стал терпимо относиться к сквернословию техасца, а даже полюбил в нем эту черту и с нетерпением поджидал очередной порции.

Однажды упряжная собака Карти лишилась уха в жаркой схватке с собакой с Гудзонова залива, и когда молодой человек нагнулся над животным и обнаружил рану, глубокая нежность и пафос слетевшего с его губ: «Будь я проклят!» явились для Корлиса настоящим откровением. И в Назарете можно найти кое-что хорошее, мудро решил он и, подобно Джекобу Уэлзу в молодости, подверг пересмотру свою жизненную философию.

Вообще говоря, общественная жизнь Даусона текла по двум руслам: люди, занимающие известное положение, собирались в казармах, у Уэлзов и в нескольких других семейных домах, где они встречали радушный прием и находились в обществе женщин того же круга. Там устраивались чаепития, обеды, балы и благотворительные вечера. Однако все эти светские увеселения не вполне удовлетворяли мужчин. В центре города развертывалась совершенно иная, хотя ничуть не менее оживленная картина общественной жизни Даусона. Поскольку страна была еще чересчур молода для клубной жизни, вся мужская половина населения собиралась в салонах. Исключение составляли только священники и миссионеры. В салонах обсуждались и заключались всевозможные сделки, вырабатывались проекты, совершались закупки, обсуждались последние новости и поддерживались добрые, приятельские отношения. Там сталкивались люди совершенно различного общественного положения: короли и погонщики собак, старожилы и чечако – все встречались у стоек бара на равной ноге. Кончилось тем, – должно быть, потому, что лесопилок было еще мало и места для строек не хватало, – что салоны обзавелись карточными столиками и вощеными полами для танцев. И с этим обычаем Корлис, подчинившись общему правилу, примирился очень быстро, так что Карти, глубоко уважавший своего патрона, был вполне прав, заявляя: «А главное, что все это ему чертовски нравится, будь я проклят!».

Но всякий процесс приспособления сопровождается мучительными периодами, и, хотя Корлис в общем довольно легко освоился в новых условиях, отношения с Фроной складывалисьь далеко не так гладко. У нее был свой собственный кодекс нравственных правил, совершенно непохожий на общепринятый. Она, по-видимому, полагала, что женщина имеет право делать вещи, способные смутить даже завсегдатаев салонов. На этой почве и произошла у нее первая размолвка с Корлисом.

Фрона любила в сильные морозы кататься на собаках, чувствовать, как горят щеки, волнуется кровь, а все тело, напряженно устремляясь вперед, движется в ритмическом беге. Раз в ноябре, когда ударили первые сильные морозы и спиртовой термометр показывал шестьдесят пять ниже нуля, она выкатила сани, запрягла в них собак и помчалась по дороге к реке. Оставив за собой город, Фрона пустила собак во всю прыть. Так попеременно, то в санях, то бегом, она пронеслась через индейскую деревушку под утесами, сделала круг в восемь миль по Оленьему Ручью, пересекла реку по льду и через несколько часов мчалась уже по западному берегу Юкона против города. Фрона знала, что там проходит дорога, укатанная розвальнями, доставляющими в Даусон дрова, и думала вернуться этим путем домой. Но, проехав с милю, она попала в мягкий снег и пустила уставших собак шагом.

Прокладывая себе путь, она направила сани вдоль берега реки, под нависшими скалами. Время от времени ей приходилось сворачивать в сторону и огибать вдающиеся в реку утесы, а иногда спускаться на лед вдоль крутых стен. И вот, ведя за собою собак, она наткнулась вдруг на женщину, которая сидела на снегу, устремив взгляд на противоположный берег, где вырисовывался подернутый дымкой Даусон. Женщина плакала, и этого было достаточно, чтобы Фрона остановилась. Слеза, превратившись в льдинку, застыла на щеке незнакомки, а в печальных, затуманенных глазах ее отражалось безнадежное, безграничное горе.

– О! – воскликнула Фрона, останавливая собак и подходя к ней. – Вы ушиблись? Не могу ли я помочь вам?

Но незнакомка отрицательно покачала головой.

– Но вам нельзя сидеть здесь. Сегодня без малого семьдесят градусов, и вы замерзнете через несколько минут. Ваши щеки уже отморожены. – Она начала растирать женщине снегом побелевшие места, следя за тем, как кровь теплой волной снова приливала к ним.

– Простите, – женщина с некоторым усилием поднялась на ноги. – Благодарю вас, мне вполне тепло, – она мягким движением глубже надвинула свой меховой капюшон, – я просто присела на минутку.

Фрона заметила, что она красива, и ее женский глаз тотчас оценил великолепные меха, покрой пальто и изящные мокасины, выступавшие из-под него. Незнакомое лицо и вся эта роскошь вызвали у Фроны инстинктивное желание отодвинуться.

– Со мной ничего не случилось, – продолжала женщина. – Просто захотелось вдруг посмотреть на эти бесконечные, унылые снега.

– Да, – ответила Фрона, овладев собой. – Я понимаю вас. В этом пейзаже, должно быть, много грусти, но только на меня он действует совсем иначе. Я чувствую в нем суровость и величие, но не печаль.

– Это происходит от того, что наши жизни идут различными путями, – задумчиво заметила незнакомка. – Дело не в пейзаже, а в том, кто и как его воспринимает. Если бы мы исчезли, он, разумеется, остался бы, но вместе с тем утратил бы свое человеческое значение, то есть то, что мы в него вкладываем.

Женщина резко остановилась и залилась вдруг серебристым смехом, в котором звенели нотки горького отчаяния, заставившие Фрону внутренне содрогнуться. Она сделала движение по направлению к собакам, но рука незнакомки быстрым движением – очень похожим на любимый жест самой Фроны – дотронулась до нее. И это движение сразу покорило сердце девушки.

– Подождите минутку, – сказала она с молящей ноткой в голосе, – и поговорите со мной. Я давно уже не встречалась с такой женщиной, как вы. Я вас знаю – вы дочь Джекоба Уэлза, Фрона Уэлз. Так ведь?

Фрона утвердительно кивнула в ответ и остановилась в нерешительности, внимательно всматриваясь в свою собеседницу. Она сознавала, что испытывает сильное, но простительное любопытство и откровенно стремилась узнать все до конца. Кто же эта женщина, так сильно похожая на нее и вместе с тем такая чужая, старая, как старейшая из рас, и юная, как новорожденный младенец, заброшенная на край света, где пылают костры, и вечная, как само человечество? В чем разница между ними? Пять чувств, которыми наделила ее природа, не могли дать Фроне ответа на этот вопрос. Естественные законы создали их одинаковыми, и только резко очерченные границы социальных каст и правила общественной мудрости возводили стену между ними. Такие мысли мелькали в голове Фроны, пока она торопливо изучала лицо незнакомки. Эта минута наполнила девушку благоговейным страхом, точно перед ней разверзлась вдруг завеса и открылось во всем своем мистическом величии божество. Ей вспомнились слова: «ноги влекут ее в ад; дом ее – путь к могиле, дорога в чертоги смерти», и в тот же миг живо вспомнила знакомый жест, которым эта женщина обратилась к ней с немым призывом. Она оглянулась по сторонам, охватила взглядом унылую бесконечную белизну, и ей также показалось, что все вокруг дышит печалью.

Фрона нервно вздрогнула, но, взяв себя в руки, произнесла довольно спокойным голосом:

– Пойдемте, согреемся немножко. Я не представляла себе, что так холодно, пока не постояла на месте. – Она обернулась к собакам. – Ну, вперед, Король! Сэнди, вперед! Я совсем застыла, а вы, должно быть…

– Мне очень тепло. Вы шли слишком быстро, и ваша мокрая одежда сохнет на теле. А я шла спокойным шагом, только чтобы не застыть. Я видела, как вы выскочили из саней за госпиталем и скрылись за сугробами, точно Диана снегов. Как я позавидовала вам. Должно быть, это доставляет вам огромное удовольствие?

– О, да, – просто ответила Фрона. – Я выросла вместе с собаками.

– Это напоминает Грецию.

Фрона ничего не ответила, и они шли некоторое время молча. Девушка чувствовала неудержимое желание (хотя и не осмеливалась привести его в исполнение) заговорить совершенно свободно и заставить свою случайную спутницу поделиться с ней горьким опытом и знаниями, которыми та несомненно обладала. Волна горячей жалости и братской скорби переполняла сердце Фроны, но она не знала, с чего начать, как найти доступ к этой замкнувшейся душе. И когда незнакомка заговорила, Фрона вздохнула с облегчением.

– Расскажите мне, – сказала женщина горячо и властно, – расскажите о себе. Вы недавно появились в этих краях. Где вы были до того, как приехали сюда? Расскажите.

Лед был сломан, и Фрона заговорила о себе, искусно подделываясь под девичью наивность. Она делала вид, будто не понимает, с кем имеет дело, и не замечает в своей собеседнице плохо скрытой тоски по давно утраченной чистоте, которою обладала она, Фрона.

– Вот тропа, на которую вы хотели выйти. – Они обогнули последний скалистый выступ, и спутница Фроны указала ей на то место, где стены утесов, расступаясь, открывали проход; из этого ущелья выбегала дорога, по которой сани перевозили дрова в город через реку. – Здесь я прощусь с вами, – закончила она.

– Но разве вы не вернетесь в Даусон? – спросила Фрона. – Становится поздно, и вам лучше не задерживаться.

– Нет… я…

Заметив ее мучительное колебание, Фрона поняла, как легкомысленно она поступила. Но шаг был сделан, и она решила, что отступать уже поздно.

– Мы вернемся в город вместе, – решительно заявила девушка. И, откровенно показывая, что знает, кто ее спутница, добавила: – Мне все равно.

Кровь горячей волной залила застывшее лицо женщины, и ее рука знакомым жестом протянулась к девушке.

– Нет, нет, я прошу вас, – пробормотала она. – Я… я хочу пройтись еще немножко дальше. Смотрите. Кто-то едет.

Они как раз дошли до санной тропы, и лицо Фроны вспыхнуло так же, как вспыхнуло перед тем лицо ее спутницы. Из ущелья большими скачками неслись им навстречу легкие санки, запряженные собаками. Рядом с упряжкой бежал мужчина, приветствуя их рукой.

– Вэнс, – воскликнула Фрона, когда он, столкнув передовых собак в снег, остановил сани. – Что вы тут делаете? Разве ваш синдикат решил скупить дрова, чтобы взвинтить цены?

– Нет, до этого мы еще не дошли. – Лицо его сияло радостью от встречи с ней, и они пожали друг другу руки. – Дело в том, что Карти покидает меня и собирается проводить изыскания где-то в окрестностях Северного полюса. Вот я и отправился поискать Дэла Бишопа, чтобы узнать, не согласится ли он работать у меня.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на ее спутницу, и Фрона увидела, как улыбка сползла с лица Вэнса и глаза его гневно сверкнули. Фрона сознавала свою полную беспомощность и тщетно искала способа овладеть положением. Эта сцена глубоко возмущала ее своей жестокостью и несправедливостью, но она понимала, что не в силах предотвратить развязку этой маленькой трагедии. Встретив его взгляд, женщина содрогнулась, точно ожидая удара, и на лице ее отразилась кроткая, жалкая мольба. Но он окинул ее холодным долгим взглядом и демонстративно повернулся спиной. Фрона увидела, как лицо незнакомки сразу постарело и поблекло. В выражении его появилась та же резкость, которую Фрона уловила раньше в ее смехе, а в глазах загорелись и запрыгали жесткие огоньки. Еще минута – и с языка ее несомненно сорвались бы не менее горькие и жесткие слова. Но тут взгляд незнакомки случайно остановился на Фроне, и злое выражение сразу исчезло с ее лица, уступив место бесконечной усталости и скорби. Она задумчиво улыбнулась девушке и, не говоря ни слова, пошла от них прочь. И точно так же, не произнося ни слова, Фрона прыгнула в сани и помчалась к городу. Дорога была достаточно широка, и Корлис со своими собаками побежал рядом с ней. Возмущение, тлевшее в Фроне, вдруг вспыхнуло ярким огнем; вся смелость и бесшабашность ее спутницы, казалось, перешла в этот момент к девушке.

– Животное!

Это слово слетело с ее губ резко, отчетливо, разрезая молчание, словно удар бича. Неожиданность и жестокость этого восклицания ошеломили Корлиса. Он не знал, что сказать, что предпринять.

– О, какой вы трус! Низкий трус!

– Фрона, выслушайте меня…

Но она оборвала его.

– Нет. Молчите. Вам нет оправдания. Вы поступили отвратительно. Я никогда не ожидала этого от вас. Ужасно! Ужасно!

– Да, это было ужасно, – ужасно, что она шла рядом с вами, говорила с вами, что вас видели вместе.