Текст книги "Призраки бизонов. Американские писатели о Дальнем Западе"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Уильям О.Генри,Марк Твен,Фрэнсис Брет Гарт,Макс Брэнд,Дороти Джонсон,Стивен Крейн,Джек Шефер,Уолтер ван Тилберг Кларк,Уилла Кэсер,Вэчел Линдсей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

– Ты ведь у Дрю работаешь?

– Будто вы не знаете.

– В сущности, ты у него приказчик?

– И что с того?

– Как долго ты работаешь у Дрю?

– Шесть лет.

– Знаешь ли ты случаи, чтобы Дрю продавал скот, не оформив купчей?

– Не скажу, чтоб знал. Но не могу помнить каждую корову, которую он за шесть лет продал.

– Однако обычно Дрю выдает купчую?

– Да.

– Так. И еще, Мур, случалось ли тебе когда-нибудь слышать, чтобы Дрю продавал скот после весеннего отгона?

– Нет, такого не припомню.

– Была ли какая-нибудь причина, чтобы он изменил своему обычаю этой весной?

Мур медленно покачал головой.

Грин, стоявший перед Дэвисом, крикнул:

– Я сам слыхал, как он говорил два дня назад, что самому Господу Богу не продал бы этой весной ни одной коровы!

– Итак? – обратился Тетли к Мартину.

– Я понимаю, выглядит это скверно, – сказал парень тихим усталым голосом. Надежда, что ему поверят, исчезла окончательно. – Больше ничего сказать я вам, пожалуй, не могу, разве что попросить Дрю подтвердить мои слова. Уговорить его продать и правда было непросто. Мы с ним долго разговаривали, пришлось рассказать, как меня облапошили и как никто не хочет продавать скот этой весной из-за скудного приплода. Думаю, он продал мне только потому, что хотел выручить. Вот и все, что я имею сообщить вам; больше мне сказать нечего, хотя вряд ли это может иметь для вас какое-то значение.

– Да, – сказал Тетли, – полагаю, что так.

– Вы мне не верите?

– А ты бы на моем месте поверил?

– Я б допытался, доискался правды, выяснил, – сказал Мартин посмелее, – прежде чем рискнул повесить троих человек, которые, может, и невиновны.

– Если бы только угон, то вполне возможно. Но не убийство. Тут уж я буду сперва вешать, а потом выяснять. Закон, как он представлен в уголовном кодексе, неповоротлив и содержит много лазеек.

Было слышно, как в тишине потрескивает костер и шипят, падая в огонь, снежинки. Пламя то никло, то разгоралось, отбрасывая красный отсвет на сосредоточенные лица. Мамаша повернулась к Тетли. Губы у всех были плотно сжаты, глаза горели беспокойным огнем. Наконец Мамаша сказала негромко:

– Я так считаю, Уиллард, этого будет достаточно даже для Тайлера.

– Возможно, что касается Мартина, – сказал Тетли.

– Остальные-то, кажется, при нем? – осведомился Фернли.

Стоявшие вокруг подтвердили негромкими голосами, что все ясно. Даже Мур сказал:

– Неладно как-то зря их томить…

Однако Тетли продолжал молчать, и Мамаша наконец вспылила: – Ты что это, Тетли, задумал поиграть с ними, как кошка с мышью? Ишь, разлакомился!

– Я бы предпочел получить признание, – Тетли обращался к Мартину, а не к нам.

Мартин сглотнул и провел языком по губам, но так и не смог выдавить ни слова. Кроме Смита, веревки теперь готовили и Фернли с Уайндером. Наконец Мартин простонал что-то, чего мы не разобрали, и прекратил всякие попытки сохранить достоинство. На лице у него проступил пот и потек струйками вниз; челюсть тряслась. Старик разговаривал сам с собой, время от времени покачивая головой, будто спорил с кем-то на важную тему. Мексиканец стоял твердо на слегка расставленных ногах, как боксер, ожидающий удара противника, молча, с ничего не выражающим лицом. Даже Джил не выдержал:

– Куда вы гнете, Тетли, что-то я не пойму. Если у вас какие сомнения есть, так давайте бросим эту канитель и свезем их к судье, как Дэвис хочет!

Это было первое замечание, несколько поколебавшее холодное презрение Тетли к окружающим. Он посмотрел на Джила в упор и сказал:

– Если тебя и касается здесь что-то, мой друг, то в очень небольшой степени, запомни это.

Джил вскипел:

– А по-моему, так повешенье всех касается, кто тут присутствует!

– Ты что, имеешь какое-то доказательство невиновности этих людей? – спросил его Тетли. – Или желание вершить правосудие поостыло?

– Полегче на поворотах, мистер, – Джил враскачку вышел из круга и засунул большой палец за ремень. Двое ковбоев попытались удержать его, но он стряхнул их одним нетерпеливым движением, даже не обернувшись, и уперся в Тетли взглядом, который, как я знал по опыту, не предвещал ничего хорошего. Я поднялся на ноги, еще не зная, как мне действовать. – Никому, – сказал Джил, остановившись прямо у костра напротив Тетли, – никому не позволю назвать меня трусом! Если вы это хотели сказать, так выражайтесь ясней.

Тетли сумел вывернуться:

– Вовсе нет, просто похоже, что среди нас имеются люди, которые с радостью свалили бы не особенно приятную работу на других, даже если эти другие, как всем известно, могут оставить ее несделанной. Я просто хотел бы знать, сколько у нас таких. На мой взгляд, им же будет лучше, если мы их отпустим, прежде чем продолжать. Их вмешательство начинает надоедать.

Джил остался стоять на месте.

– Ну так я не из тех, понятно вам? – сказал он.

– Вот и отлично. – Тетли кивнул с таким видом, будто рад был услышать это. – Значит, ссориться нам не о чем.

– Не о чем, – согласился Джил. – И все-таки я не вижу, куда вы гнете. Вешать – это одно. Но заставлять их ждать и трястись, пока вы тут забавляетесь, – совсем другое. Не нравится мне это…

Тетли внимательно посмотрел на него, словно хотел запомнить на будущее:

– Поспешность в таких вопросах едва ли уместна. Получилось так, что основная ответственность легла на меня, и я не собираюсь действовать опрометчиво, вот и все.

Я видел, что Джил поверил ему не больше, чем я сам, но возразить было нечего, указать, что именно смущает нас в этом деле, не мог ни он, ни я. Джил так больше ничего и не произнес. Положение для отступления у него было незавидное: Мартин с надеждой во взоре следил за ним, но Джил продолжал стоять в нерешительности, а Тетли сказал:

– Раз они не желают облегчить нам нашу задачу, будем продолжать.

И парень снова сник, закрыл глаза и принялся кусать губы.

– Наспрашивались уже, хватит, – сказал Уайндер. – Все равно они не желают говорить.

Тетли обратился к Мартину:

– Ты старика отцом назвал. Он что, твой отец?

– Нет, – сказал Мартин и опять прибавил что-то невнятное.

– Говори громче! – прикрикнул на него Тетли. – А то ведешь себя как баба!

– Что, сынок, нос повесил? Все равно ведь всем помирать придется, – вставила Мамаша. Утешение было довольно жестокосердное, но я понимал, что Мамаша заботится не столько о нем, сколько о нас. Его малодушное поведение вызывало у нас неприятное ощущение, будто мы не мужика судим, а собачонку зря обижаем.

Парень поднял голову и посмотрел на нас. Тут нам и того хуже стало. Слезы катились у него по щекам, губы тряслись пуще прежнего.

– Бог ты мой, да он никак ревет! – Уайндер с отвращением плюнул.

– Нет, – сказал Мартин хрипло и со всхлипом. – Он у меня работает.

– Как тебя зовут? – спросил Тетли, поворачиваясь к старику. Старик его не расслышал; он продолжал разговаривать сам с собой. Мэйпс подошел, встал перед ним и сказал громко, прямо ему в лицо:

– Как тебя звать?

– Я этого не делал, – убеждал старик. – Да как же я мог? Всем же ясно, что я этого не делал, разве нет? – Он остановился, обдумывая, как бы сказать повразумительнее. – У меня же и ружье заряжено не было, – пояснил он. – Мистер Мартин не дал бы мне пуль, значит, как бы я мог? Бояться-то я не боялся, да вот пуль у меня не было…

– Чего ты не делал? – снисходительно спросил его Тетли.

– Не делал я, правда, нет! – Тут его мокрое сморщенное лицо осветилось новой мыслью. – Он это, – заявил старик, – Он!

– Кто он? – спросил Тетли, все еще снисходительно, но медленно и внятно.

– Да он же, – бормотал старик. – Хуан. Он сам так сказал. То есть нет, не сказал, я сам видел. А раз я видел, – добавил он с хитрым видом, – значит, я знаю, верно? Я не мог этого сделать, раз я видел, что он это делает, как по-вашему?

Мексиканец и не шелохнулся. Фернли не отводил глаз от мексиканца, даже недобрая усмешка сошла с его лица. Он задерживал дыхание, а потом с шумом выдыхал воздух.

Заговорил Мартин:

– Хуан ничего сделать не мог. Он все время был у меня на глазах.

– А вот и сделал, мистер Мартин! Он спал, он не собирался мне рассказывать, но я-то не спал и слышал, как он про это говорил! Он во сне мне все выложил!

– Старик не в своем уме, – сказал Мартин тихо, стараясь, чтобы тот не услышал. – Мелет, сам не знает что. Наверное, приснилось ему. – Он потупился. То ли это неприятно ему было говорить, то ли уж больно хорошо роль играл, что в его положении трудно было предположить. – Ни одному его слову верить нельзя. Ему вечно что-то снится. А когда он не спит, то сам что-то выдумывает и потом ему кажется – так оно и было на самом деле. Он славный старик. Вы его напугали, вот он и начал сочинять всякие небылицы, думает жизнь свою таким образом спасти. – И вдруг вскипел: – Если вам обязательно продолжать вашу гнусную комедию, не могли бы вы хоть его-то в покое оставить?

– Ты не в свое дело не лезь, – заорал Мэйпс, быстро шагнув вперед мимо мексиканца и становясь перед Мартином. – Поговорил, и хватит!

Мартин посмотрел на него сверху вниз:

– Тогда оставьте старика в покое.

Внезапно Мэйпс размахнулся и ударил Мартина по лицу с такой силой, что тот удержался на ногах только потому, что был связан с остальными. Но и то, одно колено у него подогнулось, и он наклонил голову, то ли пытаясь справиться с болью, то ли уворачиваясь от нового удара.

– Не тронь его! – крикнул кто-то, и Мур сказал:

– Ты, Мэйпс, рукам воли не давай.

– То говорить не хотел, а то, видите ли, разговорился, – проворчал Мэйпс, однако оставил Мартина в покое.

Мы сузили круг настолько, насколько позволял костер. Тетли подошел к Мартину поближе, и Мэйпс, хоть и недовольный тем, что на него прикрикнули, отступил, давая ему место.

– Ты хочешь сказать, что он не в своем уме? – спросил Тетли.

– Да.

– Как его имя?

– Алва Хардуик.

– А тот, второй, не говорит по-английски?

Мартин промолчал.

– Как его имя?

– Хуан Мартинес.

– А вот и нет, – сказал старый Бартлет.

Тетли обернулся и посмотрел на Бартлета:

– Вы, кажется, что-то знаете об этом типе?

– Я ж с самого начала этого дурацкого допроса вам толкую… Но вам обязательно, чтоб все по правилам.

– Хорошо, хорошо, – сказал Тетли нетерпеливо. – Итак?

Бартлет вдруг заосторожничал:

– Я сперва увериться должен, – и подошел к мексиканцу. – Узнаешь меня? У Драйвера встречались, в прошлом сентябре?

Тот будто и не заметил, что к нему обращаются. Бартлет обозлился; когда он злился, его отвисшие щеки начинали трястись: – Я с тобой разговариваю, тварь ты этакая!

Мексиканец глянул на него что-то уж больно шустро и внимательно для человека, который не понимает, но больше никак не проявил себя, а только покачал головой:

– Не понимай.

– Как бы не так, – возразил ему Бартлет. – Зовут тебя Франсиско Морес, и Комитет бдительности все еще по тебе скучает. – Мексиканец упорно не понимал. – Он по-английски лучше моего говорит, – сказал Бартлет Тетли. – Он шулер, а врал, будто ранчо имеет где-то под Сонорой. Его по делу об убийстве разыскивали.

– А ты что на это скажешь? – Тетли спросил Мартина.

– Ничего не скажу, – ответил парень безнадежно.

– Говорит он по-английски?

Парень посмотрел на мексиканца и сказал:

– Да.

Мексиканец и бровью не повел.

– Как долго ты его знаешь?

– Он пристал к нам в Карсоне. – Мартин опять поднял глаза на Тетли. – Я ничего о нем не знаю. Он отрекомендовался объездчиком, сказал, что знает эти места и хотел бы объединиться со мной. Вот и все, что мне известно.

– Хорошая парочка, – вставил Смит.

– И тебе это показалось достаточным, чтобы войти с ним в компанию? – спросил Тетли Мартина.

– Что вы все вокруг да около? Зачем задавать мне эти вопросы, если все равно вы не верите ни одному моему слову?

– И из вранья можно выцедить кое-какую правду, – сказал Тетли. – Если тебе достаточно наврут. Его имя Морес? – продолжал он.

– Говорю вам, не знаю. Он отрекомендовался Мартинесом, Вот и все, что мне известно.

Тетли без предупреждения перекинул допрос на старика:

– Что он сделал? – рявкнул он.

– Он сделал, – залепетал старик. – Как же, как же, сделал он, сделал, я сам видел…

– Что он сделал?

– Он сказал, что… он сказал, – старик совсем запутался.

– Он сказал… – пытался помочь ему Тетли.

– Не знаю я. Я этого не делал. Вы же не убьете старика, мистер? Я же старенький, мистер, очень старенький. – И опять у него на лице появилось хитрое выражение. – Мне ведь так недолго жить осталось, – сказал он искательно.

– Облегчил задачу, нечего сказать, – вздохнул Бартлет.

– Да уж, – сказал Фернли, ухмыляясь в сторону Тетли. – Теперь нам все ясно.

– Что ты знаешь о старике? – спросил Тетли Мартина.

– Ничего дурного о нем сказать не могу. Он мухи зря не обидит.

– Давно он у тебя работает?

– Три года.

– Объездчиком?

– Я б предпочел здесь об этом не говорить. Может, вы меня отведете в хижину или еще куда-нибудь?

– Кстати, если они слышать друг друга не будут, легче проверить, кто что наврал в своих рассказах, – вставил Уайндер.

– Какие еще рассказы?! – вскинулся Фернли. – Один не говорит, другого не поймешь. Вот и всего рассказов!

– Ничего, сойдет и здесь, – сказал Тетли. – Значит, старик работает у тебя объездчиком?

– Всего лишь погонщиком. Он не ковбой. Когда понимает, чего от него хотят, работает хорошо, но ему нужно точно объяснить, что он должен делать.

– Словом, проку в деле от него было немного. – Тетли говорил рассеянно, будто хотел для себя решить этот вопрос, но в то же время внимательно следил за Мартином. Мартин не попался на удочку.

– Он хороший работник.

– Зачем же ты его взял, если он таков, как ты рассказываешь?

Мартин смутился. В конце концов он сказал:

– И вы бы взяли.

Тетли улыбнулся:

– Что он делал до того, как поступил к тебе?

– В армии служил. Не знаю, в какой; он и сам, кажется, на этот счет не уверен. Может, в разное время в обеих побывал. Мне иногда так казалось из его рассказов. А, может, все это просто его выдумки. У него не всегда поймешь, где быль, где небылица.

– Знаю, – сказал Тетли все с той же улыбочкой. – Ты это не раз подчеркивал. Но ты уверен, что он был в армии?

– Во всяком случае, в одной из них был. Не из пальца же он это высосал.

– Слабоумный солдат? – недоверчиво сказал Тетли, склонив голову немного набок.

Мартин снова облизнул губы.

– Должно быть, был, – упорствовал он.

– Но, говоришь, он мухи не обидит?

– Не обидит. Головой слаб, но зато кроткий. – Тетли слушал его улыбаясь и только головой покачивал. – Мне кажется, – настаивал Мартин, – что разум у него помутился после какого-то случая на войне. Он вечно о чем-то таком начинает рассказывать, только рассказ свой никогда до конца не доводит. Наверное, прежде был он нормальный, да что-то на войне на него подействовало.

Тетли присмотрелся к старику. Потом вытянулся, щелкнул каблуком и гаркнул: «Смир-рна!» – с упором на последний слог.

Старый Хардуик испуганно оглядел всех нас; еще более робко и неосмысленно, наверное, оттого, что он чувствовал устремленные на него взгляды.

Тетли снова стал самим собою.

– Сомневаюсь, – сказал он Мартину.

– Он забыл. Он все забывает.

Тетли покачал головой, улыбка так и не сходила с его губ.

– Такое не забывают. А ты по-прежнему не говоришь по-английски? – спросил он мексиканца. Мексиканец молчал.

Тетли послал двоих ковбоев помочь братьям Бартлетам пригнать скот, который они караулили. При виде костра, и людей, и лошадей стадо, и так одуревшее от длительного перегона и непогоды, выйдя на открытое место, сбилось в кучу. Но подгонять его ближе нужды не было. Стоило отблеску костра высветить чей-то бок, и сразу становилось отчетливо видно тавро Дрю и его метины.

– Может, ты хотел бы еще что-то сказать? Выскажись, – сказал Тетли Мартину.

Мартин сделал глубокий вдох, собирая остатки самообладания. Он не мог не почувствовать, что один взгляд на этих коров значил гораздо больше, чем все разговоры.

– Я уже сказал, откуда они у меня.

– Да, мы слышали, – согласился Тетли.

– Ведь скот в ваших руках? – Мартин с трудом переводил дыхание. – Значит, никто не пострадал. Так неужели вы не можете подождать вешать нас, пока не поговорите с Дрю?

– И это мы тоже слышали, – сказал Тетли. – Что ж, мы ждали, подождем еще. – Он пристально посмотрел на Мартина. – Ладно, я готов пойти на сделку, – вдруг предложил он. – Скажи нам, кто из вас убил Кинкэйда, и тогда двое других могут подождать.

Мартин глянул было в сторону мексиканца, но если он и собирался что сказать, то, видно, передумал. Покачал головой, отвечая на какую-то свою мысль. – Никто из нас никого не убивал, – сказал он устало. – Мы были все время вместе.

– Тогда, пожалуй, все, – сказал Тетли с сожалением. Он указал на самое большое дерево.

– Боже мой, – сказал Мартин хриплым голосом, – неужели вы вправду собираетесь? Вы этого не сделаете! Вы не можете! – запричитал он вдруг и начал рваться на своей привязи, мотая из стороны в сторону двух других пленников. Старик споткнулся и упал на колени, снова поднялся, будто ему непременно нужно было стоять на ногах, но из-за связанных рук сделал это неуклюже, как корова.

– Свяжите их порознь, Мэйпс, – распорядился Тетли.

Отовсюду стали протягивать веревки, Смит и Уайндер помогали Мэйпсу. Только с одним Мартином оказалось непросто справиться. Он потерял голову. Наконец все трое стояли порознь, с руками, плотно примотанными по швам несколькими оборотами веревки. Ноги оставались несвязанными, чтобы сами могли дойти до места. У каждого на шею была надета петля; к каждому был приставлен человек, чтобы придерживать конец веревки.

Несмотря на все старания, Мэйпс не смог удержать Мартина в стоячем положении – тот повалился на колени. Что он там бормотал, разобрать было невозможно. Когда Мэйпс снова поднял его на ноги, он устоял, но шатался, как деревце на переменчивом ветру. Теперь можно было разобрать отдельные фразы:

– Один ведь совсем маленький, – лепетал он, – совсем еще дитя. Им жить будет не на что, они же нищие. Никого у них нет, и жить не на что, совсем одни останутся…

– Отведите их, – велел Тетли, указывая на дерево. Это была сосна с отколотой молнией вершиной. Один сук, длинный и прямой, протянулся над поляной футах в двадцати от земли. Этот сук мы уже все приметили.

– Мексиканца беру я, – сказал Фернли. Тетли кивнул и послал кого-то из ребят за конями угонщиков.

Мартин продолжал упираться, и когда его подпихивали вперед, не закрывая рта, молил:

– Погодите немного, ведь это совсем не по-людски. Погодите немного…

Старый Хардуик споткнулся и чуть не упал, но удержался на ногах. Он молчал, только рот был приоткрыт и глаза выпучены до невозможности. Мексиканец шел твердо и только криво усмехался, будто с самого начала ничего другого не ожидал.

Когда всех троих выстроили в ряд под суком, в ожидании их лошадей, Мартин сказал:

– Я должен написать письмо. Если в вас осталось что-то человеческое, вы должны хотя бы это мне позволить. – Дыхание у него вырывалось со свистом, но голова, по-видимому, снова работала.

– Что ж нам всю ночь здесь торчать? – сказал ему Мэйпс, готовясь накинуть на сук веревку с толстым узлом на конце, специально для этого завязанным.

– Так ли уж он много просит, Тетли, – сказал Дэвис.

Старый Хардуик, по-видимому, сообразил что к чему и забормотал, что боится темноты, что де умирать в потемках не хочет, в потемках ему разное мерещится.

– Он и правда темноты боится, – сказал Мартин. – Неужели до рассвета подождать нельзя? Так ведь и принято как будто.

Ребята, приведшие трех лошадей, остановились с ними в стороне. Фернли держал конец веревки от петли на мексиканце. Он злобно сказал Тетли:

– Ну, что вы там раздумываете, Тетли? Они оттянуть стараются, вот и все! Трусят, вот и стараются оттянуть! Вы что, хотите, чтобы Тайлер с шерифом нас здесь накрыли и не дали б дело сделать? – И, словно считая вопрос решенным, перекинул конец веревки через сук.

– В такой снег они не поедут, – сказал Дэвис.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Тетли Дэвису. – Хотя я и не уверен, что вас это порадует. – Он спросил Бартлета: – Который теперь час?

Бартлет вытащил из кармана жилетки толстые серебряные часы и посмотрел на них.

– Пять минут третьего.

– Ладно, – сказал Тетли, подумав немного. – Подождем до рассвета.

Фернли стоял, держа конец веревки и испепеляя взглядом Тетли. Потом усмехнулся одной половиной лица и сдернул с ветки веревку с таким видом, что, мол, с него хватит.

– А что? – сказал он. – Пускай сукины дети как следуют прочувствуют! – Затем вяло пошел к костру и встал сбоку, в стороне от всех. Он внутри так и кипел, даже со спины было видно.

Собственно говоря, никто из нас этой отсрочки не приветствовал, поскольку предстояло пройти через все снова. Но как откажешь людям в таком положении в этих трех или четырех часах, если они им так уж нужны?

– Ну-с, ваше преподобие, – сказал Тетли Спарксу, – можешь со своими обязанностями не спешить.

Кто-то предложил запереть пленников в хижине, но Тетли сказал, что там слишком холодно и печки нет. В костер снова подбросили, и всех троих рассадили вокруг него, подальше друг от друга. Я никак не мог решить, куда мне деваться – с одной стороны, хотелось быть поближе к огню, с другой – подальше от этих людей.

Мартин попросил, чтобы ему развязали руки.

– Я так писать не могу, – объяснил он. Мексиканец тоже что-то сказал по-испански.

– Он есть просит, – Амиго ухмыльнулся. – Говорит, голодный очень, говорит, дорога была длинная и разговор очень-очень длинный. – Мексиканец улыбался нам, пока Амиго переводил его слова.

– Развяжите всех, – распорядился Тетли и назначил Смита, Мура и Уайндера держать их под прицелом.

Когда Мартина развязали, он пересел на бревно. Потирая запястья, попросил карандаш и бумагу. У Дэвиса в кармане оказалась небольшая бухгалтерская книжка в кожаном переплете и карандаш. Он передал их Мартину, указав на пустые страницы в конце книжки. Однако, у Мартина так дрожали руки, что писать он не мог. Дэвис предложил написать за него. Но тот сказал, что это скоро пройдет; он предпочитает писать сам.

– А может, и другие хотят написать? – спросил его Дэвис.

– Спросите Хуана, – сказал Мартин, взглянув на мексиканца. Каждый раз при взгляде на него лицо у Мартина становилось озадаченным, будто он хотел что-то сказать, да не решался. – А старика и спрашивать нечего, – прибавил он, подняв глаза на Дэвиса и не забыв улыбнуться в знак благодарности. – Он и знать-то не будет, что написать и как. Да и есть ли у него кто-нибудь? Он помнит только тех, кто с ним рядом.

На вопрос Амиго мексиканец ответил, что нет, писать он не хочет. Почему-то его даже развеселила мысль, что он может кому-то писать.

Мамаша собралась покормить мексиканца и теперь обследовала вьюки угонщиков, прислоненные к стене хижины. Она вытаскивала предмет за предметом, громко объявляя, что ею обнаружено. Продуктов было куда больше, чем могло понадобиться троим людям поесть два раза в пути. Например, целый куль свежей говядины – она была завернута в бумагу и сложена в мешок, а мешок наполовину закопан в старый сугроб с подветренной стороны хижины. Был и кофе.

Мамаша успела перечислить всего лишь часть обнаруженных продуктов, когда Смит заорал, чтоб она готовила ужин на всех. Он стал громко объяснять: раз уж нужно мерзнуть и лишаться сна из-за того, что кто-то боится темноты, необязательно к тому же голодным сидеть, да и хищением это никак не назовешь, потому что к тому времени, как еду мы съедим, она все равно будет уже ничьей. Он ухитрился притащить с собой бутылку и теперь, в минуты временного затишья, к ней прикладывался. Сам он был в восторге от своего остроумия.

Несколько человек оглянулись и смерили Смита недобрым взглядом, но большинство сделали вид, что заняты своими мыслями и не расслышали. Не промолчал только Мур, который сказал Мамаше, что есть ничего не будет; его поддержали и другие. Смит обозвал нас слюнтяями, но, не получив ответа, заткнулся: понял, отчего мы так. Как можно есть на глазах человека принадлежащую ему еду, а потом его же повесить?

Однако, когда Мамаша принялась с помощью Спаркса готовить, многие изменили свое решение. Нестерпимо аппетитный запах шел от жарившегося мяса, капающего жиром и подгорающего на угольях. Никто из нас с полудня толком не ел, а то и с раннего утра, воздух был морозный, со снежком, и припахивал хвоей. На таком воздухе жарящееся мясо пахнет особенно хорошо.

Джил заставил меня выпить кофе, потому что зубы у меня стучали. Я не то чтобы замерз, а просто захирел от потери крови. Кофе доставил мне большее удовольствие, чем прежде выпитое виски, после чего я украдкой взял кусочек мяса, постаравшись, чтобы Мартин не видел. Однако, пожевав немного, я понял, что все равно есть не смогу. И налил себе еще кофе.

Спаркс отнес пленникам мяса, хлеба и кофе в их собственной посуде. Мексиканец ел, понемногу накладывая в рот, не спеша и с удовольствием. Его крепкие челюсти равномерно двигались, и отблески костра играли на них. Он запивал мясо большими глотками кофе, и в знак одобрения кивал Мамаше. Покончив с едой, он глотнул виски, предложенного Джилом, скрутил и закурил сигарету и уселся, скрестив ноги, пуская дым двумя тонкими струйками через нос и одной широкой, разраставшейся в облако, изо рта. Он смотрел на костер и подчас улыбался про себя, наверное, своим воспоминаниям.

Старый Хардуик тоже поел и мяса, и хлеба, только он едва ли соображал, что делает. Он жевал с полуоткрытым ртом и при этом не переставал таращить глаза. Иногда он продолжал жевать, уже проглотив кусок. Часть хлеба раскрошил и рассыпал на землю, пока сам пережевывал мясо.

Мартин выпил кофе, а от еды и от виски отказался. Он сидел задумавшись, держа в руке записную книжку и карандаш. Нелегко было писать такое письмо. Он то смотрел остекленевшими глазами в огонь, то, встрепенувшись, оглядывался по сторонам, начинал водить карандашом по бумаге, а потом опять вперивался невидящим взглядом в огонь. Прошло немало времени, прежде чем он вплотную взялся за письмо, и то дважды выдирал странички, написав всего несколько строк, и начинал заново. В конце концов он как будто забыл, где находится и что его ждет, и стал писать ровно, не спеша, только изредка вычеркивал строчку или слово двумя твердыми прямыми линиями.

Джил заставил меня прилечь, укутавшись в несколько одеял и привалившись спиной к хижине, но в просвет между сидевшими у костра Мамашей и Тетли, которые ели, курили и лишь изредка перебрасывались словами, мне видно было лицо Мартина и его руку с карандашом.

Кто-то подменил молодых Бартлетов, они пришли к костру, но есть тоже отказались, только выпили кофе и покурили. Было очень тихо, хотя вокруг костра теперь уселись все, кроме охраны, Тетли распорядился, чтобы караульные несли службу стоя. Некоторые разговаривали пониженными голосами, временами кто-нибудь начинал смеяться, но тут же осекался. Тетли все посматривал на Джералда, который не поел и даже не стал пить кофе и курить, а только подбирал хворостинки и старательно ковырял ими землю, а потом, заметив их у себя в руке, отшвыривал прочь. Когда с новым порывом ветра снег опять понесло волнами, все стали поглядывать на небо, хотя смотреть там было решительно не на что. Ветер, однако, вскоре упал и снег поредел. Он, главным образом, сыпался с сосен. Меня клонило ко сну, и все казалось, что я смотрю издалека на какую-то картину. Поев, Гэйб Харт укутался в одеяло и улегся спать тут же, рядом со мной, но все остальные силились бодрствовать, хотя многие клевали носами и тут же, встрепенувшись, начинали озираться по сторонам, будто что-то случилось. Только молодой Тетли мешал нашему привалу превратиться в сонное царство. Временами, отложив свои хворостинки, он вскакивал, отходил быстрыми шагами на самую грань света и тьмы и останавливался там, спиной ко всем, потом внезапно поворачивался, возвращался к костру и подолгу стоял, прежде чем снова сесть. На третий или четвертый раз отец, подождав, чтобы он сел, наклонился к нему и что-то сказал. После этого парень уже больше не вставал, и только руки его были все время в движении.

Потом и у меня глаза отяжелели, я уснул. Проснулся вдруг с сильно разболевшимся плечом, с шумом в голове и с пересохшим ртом. Я чего-то испугался и хотел выскочить из своих одеял и встать, но какой-то груз удерживал меня, не давая подняться. Казалось, свались он с меня, и я взлечу, как лист, подхваченный ветром. Все стало каким-то призрачным, и только боль была явью, да еще груз.

Груз оказался Джилом. Он под мою больную руку просунул ладонь, положил мне ее на ребра и осторожно, но твердо держал меня, не давая встать.

– Что с тобой? – спросил он.

Я сказал, что ничего, и он помог мне сесть и прислониться к хижине. После сна я ослабел и совсем разнемогся. Плечо округлилось и отвердело, как речной окатыш, и боль достигала грудины впереди и позвоночника сзади. В самой середине засел маленький, но очень настырный раскаленный шарик.

– Ты околесицу какую-то нес, – сказал Джил, – бился, как рыба на суше. Я подумал, может, бредишь.

– Да нет, я ничего.

– Приснилось тебе, видно, что-нибудь.

Он немного помолчал.

– Я б тебя не стал будить, да побоялся, как бы плечо твое снова кровоточить не стало.

– И хорошо, что разбудил. – Мысль, что я могу тут во сне разговаривать, мне не понравилась. – Долго я спал?

– Час, наверное, или два.

– Час или два? – Я почувствовал себя предателем, будто, уснув сам, растратил то немногое время, которое оставалось тем троим.

– Ты ничего интересного не пропустил, – сказал Джил. – Разве только как Смит Мамашу обольщал.

Это еще продолжалось. Они сидели перед нами, и Смит обнимал ее одной рукой за неохватную талию, а другой держал бутылку, поднося ее к самому рту Мамаши. Однако, безуспешно. Мамаша была неподатлива, как пень.

Мартин закончил свое письмо и сидел, сгорбившись, сжимая ладонями лоб. Он глянул раз на Смита с Мамашей, но снова понурил голову и, сцепив на затылке руки, с силой пригнул ее вниз, будто решил размять шею и плечи. Потом напряжение слегка спало с него, и он, обхватив колени, уткнулся в них головой. Сильно, видно, маялся.

Спаркс возился со старым Хардуиком. Он сидел перед ним на корточках и что-то говорил, увещевая, трепля время от времени за плечо, чтоб привлечь к себе внимание. Но старик от страха растерял остатки мозгов и не слушал, а только таращил глаза и разговаривал сам с собой. Дэвис показывал Тетли что-то и хотел, по-видимому, поговорить с ним об этом, но тщетно. Мексиканец сидел сонный, положив локти на колени.

Только два человека оставались на ногах, один – караульный с карабином на плече, другой – Фернли, который отошел к тому самому дереву и стоял, прислонившись к нему спиной, причем, с видом куда более настороженным, чем у караульного.