Текст книги "Призраки бизонов. Американские писатели о Дальнем Западе"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Уильям О.Генри,Марк Твен,Фрэнсис Брет Гарт,Макс Брэнд,Дороти Джонсон,Стивен Крейн,Джек Шефер,Уолтер ван Тилберг Кларк,Уилла Кэсер,Вэчел Линдсей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Дороти Джонсон
ПОРА ВЕЛИЧИЯ

Мнe исполнилось десять в то лето, когда я работал на старого Кэла Кроу-форда. Долго потом вспоминал я об этом времени как о поре сплошного кошмара. И лишь когда подрос, понял, что-то была еще и пора величия.

Не Кэл Кроуфорд нанял меня – он и не знал, должно быть, что я работаю на него. Моего имени он так и не запомнил – звал меня просто «парень», когда вообще замечал мое присутствие, а потом решил почему-то, что должен, к своему несчастью, сам присматривать за мной, а вовсе не я за ним, как это предполагалось.

Меня наняли как раз для того, чтобы заботиться о нем, потому что был он слепой и очень старый. Не нуждайся отец мой так отчаянно в деньгах, он не дозволил бы мне поступить к Кроуфордам. К тому же дочь старика Кэла, нанявшая меня, была полуиндианка, а белые не работают на индейцев. Такое ни в какие ворота не лезет.

Она казалась ужасно старой, старше самого Кэла Кроуфорда, потому что он был высокий и прямой, а она – низкорослая и сутулая. Я никогда не знал ее имени, но обходился без него, обращаясь к ней просто «миссис». Вообще же люди звали ее Мартышкой.

В тот день, когда она приехала к нам, на ней было платье из пурпурного шелка. Сестра Джеральдина, увидев ее в окно, сказала:

– Сюда направляется старуха скво. Кажется, нам оказывают честь! И вся в шелку… У меня-то нет шелкового платья. – Джеральдина хмыкнула. А в те дни у нее было мало причин для смеха. Ее парень уехал на Запад, а ей пришлось остаться дома, чтобы ухаживать за отцом. Она не верила, что когда-нибудь они свидятся снова.

Рассмеялся и я, глядя на старую индианку, а потом пожалел об этом. Не рассмейся я над Мартышкой – мне, может, не пришлось бы уехать с нею в тот день. Похоже, я получил по заслугам за свое легкомыслие. Но она и вправду выглядела потешно в своем пурпурном шелковом платье, верхом на старой белой кляче, на которой раскачивалась как куль с мукой. Седые волосы свисали из-под красного платка растрепанными космами. Когда она подъехала близко, стало видно, что платье заляпано жиром и выпачкано грязью.

Мартышка была не сильна в английском и беспрестанно повторяла: «Миста? Миста?», подкрепляя это знаком «мужчина» на языке жестов.

– Она хочет видеть папу, – пояснил я Джеральдн-не. Ответив старухе знаком «болен», я добавил: – У него сломана нога.

Но она по-прежнему настаивала на встрече, так что Джеральдине пришлось провести ее в спальню. В конце концов, любой гость хорош, если он развеет тоску больного.

Разговор у отца с Мартышкой вышел долгим – при ее исковерканном английском и языке жестов, и я содрогнулся, потому что она все время указывала на меня.

Десятилетнему мальчишке трудно представить себе, чтобы отец отослал его куда-то, но похоже было, что все выглядит именно так. А ведь в нашем доме с недавних пор стало невесело: сестра до сих пор плакала ночами из-за того, что ей не пришлось уехать на Запад со своим избранником. Но не отец вынудил ее остаться. То была совесть.

– Бак, ты разве не ищешь работу на лето? – спросил меня отец.

– Само собой, – взбодрился я. Может, понадобился пастух или кто еще в этом роде. Тогда я не дорос до многих из возможных работ.

– Ей нужно, чтобы ты присмотрел за ее отцом, – объяснил отец. – За Кэлом Кроуфордом, старым разведчиком гор.

– Как это – присмотреть за ним? – переспросил я недоуменно. Я не отличался ни опытом, ни способностями, вообще ничем таким, чем стоит гордиться. Будь я достаточно взрослым для чего-нибудь стоящего, то присмотрел бы уж за собственным отцом, чтобы Джеральдина смогла отправиться в дорогу. Она часто сама мне так говорила.

– Просто следить, чтобы его не слишком заносило, – продолжал отец. – Он ослеп и временами забывается. Она не хочет, чтобы он ушибся или заблудился.

– Тебе дают стол и содержание и сверх того доллар в месяц.

Ей-богу, у меня не оставалось выбора. Большое дело – слезть с шеи родных и еще большее – заработать столько денег.

Вот так я и отправился к Кроуфордам, за двадцать миль, верхом на крапчатом пони, следом за полуиндейской дочерью Кэла. И на всем пути здорово побаивался, да и потом, в течение долгого лета, тоже.

Тогда, можно сказать, Кэл еще не стал легендарным героем, но уже перестал быть им в своей жизни. Оказался чем-то вроде божества в отставке. В свое время он изведал славу, допьяна напившись ею вместе с другими, равными себе, на многое дерзал, немало претерпел, выигрывал и проигрывал. Но теперь все его товарищи поумирали. По тропам, которые так опрометчиво он первым проложил когда-то, катились на Запад, раскачиваясь, фургоны; и по мере того, как граница ползла вперед, свивали гнезда поселки – на тех местах, где отпылали звездные костры его ночлегов среди бескрайнего молчания ночи.

Когда его не стало, историки воскресили легенды о нем, и оказалось, что чуть не все в них было правдой. Он вел жизнь бобрового траппера, торговал пушнину у индейцев, жил среди них и дрался с ними. Он прошел по всей дикой Миссури и по Рош Жен, Йелло-устону и видел большую гору из черного стекла и то место, где разверзается адом земная твердь, извергая в небо кипящую воду. Он сиживал в советах вождей, снимал скальпы и ухитрился сберечь собственный. Но в то время, когда я попал к нему, уже не было никого из тех, кто знал его молодым, исполненным сил и славы.

В то последнее лето своей жизни это был всего лишь слепой старик, за которым присматривала дочь-индианка.

Она ничего не объясняла и не приказывала мне. Молча указала знаками на соломенный тюфяк, лежавший на полу у его койки: «Здесь тебе спать». Хижина состояла из двух помещений. Сама она спала в другом, на кухне.

Во двор въехал Кэл Кроуфорд верхом на измочаленной старой кобыле белого цвета, которой предводительствовал дряхлый черный пес. Мартышка указала мне на него, словно говоря: «Вот для чего ты здесь – ты должен помочь лошади и собаке не потерять его».

Поэтому я подошел и ждал, пока он спешится. Откашлявшись, я проговорил:

– Не желаете ли снять седло, мистер Кроуфорд?

Бросив свирепый взгляд своих ярко-голубых незрячих глаз куда-то поверх моей головы, он вызывающе задрал подбородок и проговорил:

– Нет! – Я был не нужен ему, и раз уж оказался тут, он не желал, чтобы ему об этом напоминали.

Ужин прошел в молчании. Мартышка сменила шелковое платье на выцветшее серое, такое, как у всякой фермерши. Нарезая для него мясо, она пробормотала что-то, но он не ответил.

Он не любил торчать дома или вблизи него, и даже дождь не был ему помехой; он только подставлял лицо, словно ловил капли. Временами он слезал с лошади и опускался на колени среди поля, шаря вокруг руками, чтобы узнать, сильно ли подросла пшеница.

Бесчисленные мили обрывистых гор и просторных прерпй пролегли у него под ногами, обутыми в мокасины, в ту пору, когда был он еще молод и зорко глядел вокруг. Он чувствовал себя как дома внутри индейских типи и крытых ветвями хижин, и миновало единым махом пятнадцать лет, проведенных им вдали от всякого людского жилья. И состарившись, он не полюбил крышу над головой, все время передвигался верхом в компании старого пса, всегда приводившего его к дому.

Если он не выезжал верхом, то просто бродил по двору, тыча впереди себя длинной палкой. Я помалкивал и старался не попадаться ему под ноги, а когда он седлал старуху лошадь, я влезал охлюпкой на своего крапчатого.

Кэл знал, что я рядом, но держался так, словно меня нет в природе. Раза два он раздраженно спрашивал: «Ты все еще здесь, парень?» Но чаще предпочитал забывать обо мне.

Однажды, направляясь к дому, он ткнул меня нечаянно своим посохом, но и не подумал пожалеть или извиниться. Только бросил вызывающе:

– Ну, что там? – пока я потирал голень.

Я пробормотал виновато:

– Извините, что помешал вам, мистер Кроуфорд, – и разозлился, что веду себя как мокрая курица.

Но настало утро, когда он свистнул, как обычно, своему псу, а тот не поднялся нехотя из-под навеса. Снова отрывисто свистнул – и, казалось, растерялся в обступающей его тьме. И тут в первый раз я почувствовал жалость—, настолько, чтобы забыть о страхе.

– Я приведу его, – вызвался я. Но псу уже было трудно подняться. Я вышел из-под навеса и пояснил: – Псу нездоровится, мистер Кроуфорд.

Старик ткнул своей палкой и не сказал «спасибо», когда я, дотронувшись до его руки, проговорил:

– Он справа от вас.

Он присел на корточки, а пес подполз и ткнулся мордой в шарящие руки старика, слабо помахивая хвостом. Чуть погодя Кэл Кроуфорд перестал гладить его и проворчал:

– Что ж… он помер.

Когда и Мартышка убедилась в этом, она вручила мне лопату. Я вырыл для пса могилу. Кэл не выражал никаких чувств, лишь только нетерпение – оттого что дочка не пускала его одного верхом, пока я засыпал яму.

Когда пса не стало, я почувствовал, что стал ему нужнее, но не командовал старым Кэлом. Я следовал за ним повсюду, предупреждая, когда близилась изгородь или ручей.

Я чувствовал страшное одиночество, тосковал, но дому, но некому было высказать это. Индианка никогда не заговаривала со мной, а этот ревматик, разведчик гор, обычно не желал признавать мое присутствие. По-моему, каждый из них тоже был одинок. Старик глядел сквозь или поверх меня слепыми глазами, а Мартышка глядела порой без всякого выражения – мне кажется теперь, что прикидывала, надолго ли здесь этот мальчишка, ее последняя опора, он ей так нужен…

Там, у нас дома, сестра часто оплакивала свою любовь и, случалось, сердито покрикивала на отца, а тот казался беспомощным и подавленным и таким же зависимым, как Кэл Кроуфорд, только без надменности и способности к самозащите. Но все же то был мой дом, и меня очень тянуло туда.

Тоска по дому была тяжким испытанием, а тут началось и кое-что похуже. Кэл начал беседовать с людьми, которых я не мог видеть. Мы скакали бок о бок по роще. Я пристально глядел вперед, чтобы вовремя предупредить старика, если нам попадется ручей с крутыми берегами. И вдруг он хохотнул.

Указывая Еперед, он проговорил:

– Славно было бобров здесь в прошлом году! И полным-полно черноногих. Хау!

– Не пора ли нам домой, мистер Кроуфорд? – спросил я.

Он злобно вскинулся в мою сторону и произнес что-то, только не по-английски. Потом, словно его и не прерывали, заговорил громко, на каком-то незнакомом мне наречии и, помогая жестами, повел рассказ. Он прибегал к языку знаков, принятому у племен прерий, но куда изящнее и быстрее, чем все, кого я когда-либо видел. Мне удалось уловить несколько знаков: «исадник», «враги», «смерть». Он держал речь, обращаясь к всаднику, скакавшему по левую руку, и к всаднику, скакавшему по правую. Справа от него был я, но не мне рассказывал он свою историю. Она предназначалась кому-то невидимому для меня, кому-то, кого здесь не было. И спутники прошлого, должно быть, отвечали ему, потому что время от времени он смеялся. Он простирал руку к той черте, где прерия встречает небо, и беспрестанно погонял свою лошадь.

Я побоялся предупредить его об очередном ручье. Но он сидел так уверенно в своем потрепанном седле, пока лошадь спустилась по склону, перешла вброд и вскачь вынесла его на тот берег. А я следовал за ним и весь трясся.

Много позже, когда историки воскресили легенду о Кэле Кроуфорде, я узнал, в чьей компании довелось мне скакать в тот день. Призраки оказались бородатыми трапперами в кожаных, отороченных бахромой нарядах, длинноволосые люди в лохматых меховых шапках, мужи в мокасинах, скакавшие позабыв страх, но не осторожность. И индейцы скакали с нами – полунагие, причудливые, суровые, с раскрашенными полосатыми лицами и волосами, убранными в длинные черные косы, как змеи.

На самом деле я был невидим. А Кэл Кроуфорд был снова молод и жил той порой, что миновала за много лет до того, как я родился.

И не я привел его в тот день домой. Лошадь сама повернула назад, к хижине. Но все же я не покинул его, проделал весь путь вместе с ним и не заметил, где оставили мы тех, других всадников, которых лишь он один мог видеть и слышать.

Сначала я хотел рассказать обо всем его дочери, только какой был в том прок? Все равно когда-нибудь да приходит пора решать самому, и я понял, что эта пора наступила. И я решил уйти этой же ночью – выскользнуть из хижины и отшагать все двадцать миль до дому.

Но в ту ночь он плохо спал, бормотал и метался, а когда начинал стонать—как мне было его покинуть? Он вскрикивал:

– Парень! У меня в плече наконечник стрелы! Вынь его! Да вынь же его!

С каким-то смутным ощущением, что просто трусость бросить раненого одного, я наклонился к нему и твердо сказал:

– Да, конечно, мистер Кроуфорд. Все хорошо. Все спокойно.

Он обернулся ко мне и протянул, нашаривая, руку, и я поймал ее.

– Не бросай меня, паренек, – прошептал он. Нет, это не касалось тех, ушедших, невидимых товарищей. К одному только мне обращался он.

– Я не покину вас, – обещал я.

На следующее утро он, как обычно, сделал вид, что не знает меня. Может, он и не помнил о моем обещании, да я-то помнил. И это меня беспокоило. Ну в самом деле, как можно жить в постоянном страхе? Но ведь я же не говорил, что останусь навсегда! И могу уйти в любой день, хоть сейчас, рассуждал я. Только так и можно было вынести все дальнейшее – день ото дня утешаясь мыслью, что смогу уйти сегодня же.

Как-то он рассказал мне одну историю – или, быть может, еще кому-то, а я подслушал; только говорил он в этот раз по-английски.

– Девочка моя, – говорил он, усмехаясь, – сообразительная малышка! Отдал ее в школу при миссии, там-то смогут ее воспитать как надо. Ни за что не пошел бы туда, не доведись мне пережить столько бед. Знаешь, ведь мать ее умерла.

Я промычал, чтобы показать, что слушаю.

– Мать-то ее была из шошонов. Умерла она, когда мы стояли лагерем на Болотцах. Знать, что ей так плохо, уж как-нибудь довез бы ее до сородичей, а то мы остались совсем одни. А ребенку всего три месяца от роду. Ну вот – как же мне накормить ребенка? Ни одной женщины поблизости, кому бы передать ее. Нужно было срочно добраться куда-нибудь, раздобыть молока. Но до поселений не меньше пятисот миль. И тогда я отправился в края бизонов. Я уже пробовал кормить малышку соком разжеванного мяса, но она все плакала и только час от часу слабела, как больной котенок. Первый бизон, какого я увидел, оказался старой иссохшей коровой, так что толку никакого. Потом я набрел на гурток и уже тут раздобыл что нужно. – Он рассмеялся, вспоминая. – Бизониху ведь не заставишь стоять смирно, пока подоишь ее. Приходилось их отстреливать. От только что убитой коровы можно было взять молока. Вместо посуды я приспособил сумку из бизоньей шкуры, и посмотрел бы ты, как набросилась она на это молоко! И каждый раз, как только она начинала пищать, требуя поесть, а сумка пустела, я убивал по одной бизонихе. Ну и скакал же я тогда! Последние два дня выдались особенно голодными, потому что чем ближе к поселению, тем реже попадались бизоны. Но в конце концов мы все-таки выбрались. Я спас ее. Сестры из миссии приняли ее к себе. Эта девчонка оказалась чертовским грузом. Были у меня и сыновья – шайены, сиу, кроу, не-персе по крови, полным-полно мальчишек – но, черт меня подери, если я знаю, что с ними сталось! Они не доставили мне хлопот, а я не стал доставлять им. А вот эта девчонка была сущей бедой. – Он опять замолк, а через время заговорил с кем-то невидимым.

К Кроуфордам редко кто приходил. Разве что дальний сосед въедет порой во двор в поисках отбившейся скотины и, оглядываясь с удивлением вокруг, чуть кивнет в знак приветствия Мартышке и, случается, крикнет:

– Эй, Кэл, привет! Как ты там?

Старик ответит сердито:

– По-твоему, раз я слеп, так и глух? – А то просто уставится своими ярко-голубыми зрачками и ничего не ответит.

Из гостей мало кто расспрашивал обо мне, но дальше вопроса о том, не родственник ли я, редко пускались в разговоры. Один важного вида парень лет пятнадцати как-то даже снизошел до беседы. Он спросил с ухмылкой:

– Ну, как, старик все еще воюет с индейцами?

Было ясно, что бредовый нрав Кэла известен ему, но, повинуясь неожиданному порыву, я удержался от каких-либо подтверждений. С нажимом я проговорил:

– Ты что, спятил? Какие еще тут войны с индейцами?

– А муж старухи скво появлялся здесь летом? – спросил он. – Ну, тот лохматый индеец, что приезжает иногда ее проведать?

– Не было тут никого. Не знаю, о ком речь.

– Да о ее муже. Он хочет, конечно, вернуть ее в племя; но она, вишь ты, желает остаться с отцом, – объяснил парень. – Ждет, чтоб ей досталось в наследство, имущество. Как бы там ни было, ей больше не по нраву жить с дикарями, уж теперь-то, когда у нее будет все лучшее, как у белых, – ну, шелковое платье и все такое.

Он еще пробыл со мной недолго. Это был единственный мой сверстник, какого я повидал за лето, и мне часто хотелось, чтобы он приехал еще.

А однажды явился сборщик налогов. Мы с Кэлом как раз вернулись с прогулки, и старик лежал в изнеможении на койке. Я был во дворе, загонял цыплят, бросая в них комками земли, когда с дороги завернула двуколка. Я зашел и сказал об этом Мартышке, и та явно всполошилась. Она разбудила отца, и он здорово рассердился.

Прикрикнув на нее, он стал нащупывать перед собой своей длинной палкой, готовясь встретить врага. Мартышка угрюмо зыркнула на меня и приказала:

– Оставайся в доме. – Единственный раз я получил от нее прямой приказ.

То было их личное дело, унизительное к тому же, и мне не следовало знать о нем.

Но даже изнутри мне было слышно беседу, потому что сборщик налогов был как раз из тех людей, кто считал, что раз Кэл Кроуфорд слепой, то должен быть и глухим.

– Право же, здесь не место для вас, Кэл, – убеждал он. – Придет зима, что вы станете делать? А у нас есть ферма – она принадлежит округу. Там-то уж за вами присмотрят как должно, и ни о чем не придется беспокоиться.

– А мне уже не о чем беспокоиться! – рявкнул Кэл.

Говорю же вам, этот участок подлежит продаже в счет уплаты налогов. Сохранить его можно, лишь сполна выплатив долги.

Тут Мартышка сорвала с гвоздя пурпурное платье, натянула поверх другого и вышла, встав подле отца, сверкая глазами.

И я заметил то, что пронзило меня жалостью, хоть был я юнец и далеко не все понимал. Протянув руку, Кэл коснулся шелкового платья и словно почерпнул новые силы.

Я в силах сам позаботиться о своих близких, – похвастал он. – Купить дочери славное платье, как у белой женщины. Думаешь, у меня нет денег? Да если пожелаю, я уплачу эти твои налоги в любое время!

– Так уплатите сейчас, Кэл, и дело с концом! – умолял сборщик налогов. – Дело не в том, что кому-то нужно согнать вас отсюда. Да только вам и не нужен этот участок. О вас смогут гораздо лучше позаботиться на нашей ферме.

– Сто шестьдесят акров, – пробормотал Кэл Кроу-форд. – А он говорит, что мне все это не нужно. – Незрячим взглядом он окинул человека из двуколки и сказал гордо: – Молодой человек, когда-то я владел половиной целого континента. Я да еще двое-трое, мы на равных делили его, все, что было на нем. У меня нет больше края, куда я мог бы уйти свободно, но все, чем я владею, мне действительно нужно. И я намерен держаться за это, пока не отправлюсь к праотцам.

Человек из двуколки, казалось, был очень расстроен.

– Я всего лкшь делаю то, что мне поручено, – оправдывался он.

Кэл поднял палку широким угрожающим жестом.

– Я намерен держаться за все, что имею, до тех пор, пока мне будет нужно, – проговорил он с расстановкой. – И убью любого, кто попытается меня выгнать.

Сборщик налогов, огрев свою упряжку кнутом, поспешил прочь.

В эту минуту я всей душой был за старого Кэла. Потому что в голосе его звучала неприкрытая правда. «Я убью его» – вот как он сказал. То же говорили, случалось, и другие мужчины, но слишком часто угроза служила способом скрыть свою слабость. А старому Кэлу приходилось в жизни убивать, он знал, как это делается при надобности.

Он повернул к дому, нащупывая путь палкой. Я шел за ним, расправив плечи. Я по-прежнему боялся его, но больше не чувствовал себя одиноким. Кэл вновь улегся на койку, прикрыв глаза рукою. Я присел на корточки, готовый ждать, сколько понадобится. Где-то был он сейчас? В этой канзасской хижине, размышляя о сборщике налогов? Или, быть может, за бревенчатыми стенами торговой фактории, далеко на Западе, планируя оборону против размалеванных дикарей? Где бы он ни был, он помнил, что я здесь. Потому что чуть погодя он сказал:

– Принеси мне ружье.

Я был польщен поручением, но не знал, какое именно ему нужно. У него было четыре, все они висели на стенах кухни, Я не смел до них дотронуться и только восхищался издалека. Теперь же я растерялся, но как было сознаться в своем невежестве? Ружья – дело мужское, поэтому мужчина, конечно, должен понимать толк в ружьях. Но лишь одно из ружей Кэла напоминало такое, как было у нас дома.

На жизнь Кэла Кроуфорда пришлись разные этапы в развитии огнестрельного оружия. В дни своей ранней юности постоянными спутниками его были кремневые ружья, а по мере продвижения цивилизации на Запад он начал пользоваться капсюльными. И еще до того, как померк свет его глаз, ему стали доступны металлические гильзы и магазинные винтовки. Поэтому на стене присутствовали все три типа. Одно из ружей было кремневым, с исцарапанным ложем, утыканным медными головками гвоздей.

Я взобрался на стул и достал кремневое из-за его причудливого вида. Мартышка сначала запротестовала: «Уг! Уг!» – но я пояснил: «Он требует ружье».

Больше она не пыталась мне мешать. Осторожно я перенес причудливое старинное длинноствольное ружье в другую комнату и вложил в руки Кэлу. Он узнал его на ощупь и улыбнулся:

– Не то, паренек. – Он повертел его, погладил. – Оно досталось мне от Горба Бизона в сорок третьем; потом я дважды терял его, а напоследок снова вернул себе. Вот, посмотри сюда, парень! – Он взвесил на руке прядь длинных черных волос на куске кожи, подвешенной к петле спуска. – Это скальповая прядь Горба Бизона.

Сжавшись, я прикоснулся к ней и подумал: вот и притронулся к индейскому скальпу и знаю человека, снявшего этот скальп.

– Принеси остальные, парень. И патроны тоже.

Я перенес ружья по одному и несколько раз ходил за грязными расшитыми бисером и иглами дикобраза сумками, где хранились свинцовые пули и капсюли, за двумя рогами с порохом, такими тонкими, что сквозь них можно было смотреть на свет, и за парой металлических пороховниц, и за коробкой патронов.

– Положи здесь, – велел Кэл Кроуфорд. – И можешь идти.

Но через полчаса, вернувшись, я был разочарован. Старик спал, и Мартышке пришлось переносить ружья на прежнее место.

С того дня Кэл никуда не выезжал больше. Он оставался дома, чтобы защищать последний бастион своей империи, ничтожные сто шестьдесят акров. И тут впервые стал проявлять беспокойство. Дважды принимался он свистом подзывать свою собаку, а я не осмеливался напомнить, что пес не откликнется больше. Часами просиживал Кэл в хижине, ощупывая бревна стен, обмеривая окна, перебирая вещи. Его дочь-индианка тоже забеспокоилась, но молчала. Она застывала порой, глядя на Запад, всегда на Запад, словно ожидая кого-то. Ждал и Кэл Кроуфорд, но совсем другого гостя.

И все же за мной пришли раньше, чем за ними. Один человек, возвращаясь в наши края из городка, завернул сюда на фургоне с тесом, чтобы сообщить:

– Бак, твой папка сказал, что можно тебя захватить и подвезти до дому, раз уж я все равно еду мимо.

Он слез с фургона и стал бродить взад-вперед, разминаясь и посматривая по сторонам. Мартышка вышла к нам, но ничего не сказала, лишь взглянула на меня с вопросом,

– Это приятель отца, – объяснил я. – Отец говорит, что мне нужно вернуться домой.

Она не ответила. Просто прошла в дом, чтобы там взять причитающуюся мне плату, три доллара серебром.

– Я только захвачу вещи, – сказал я проезжему, – и мигом обратно.

Собрать пожитки было делом нелегким. Но моя чистая рубаха была в той комнате, где лежал Кэл на своей койке; даже приличия ради следовало сказать ему, что я уезжаю.

– До свидания, мистер Кроуфорд, – сказал я вежливо, – За мной приехали, чтобы подвезти до дома.

Какое-то время он молчал, прикрыв рукой глаза. Потом сказал резко.

– Ладно. Можешь ехать. Я и один справлюсь с ними.

Значит, все-таки что-то должно случиться, и, уехав домой, я так и не пойму, что именно. Но главным было не это. Главным было то, что Кэл Кроуфорд нуждается во мне.

– Черт, мне не так уж важно уехать сейчас, – сказал я ему. – Что за спешка! Скажу, что решил остаться еще на время.

– Как знаешь, – ответил Кэл Кроуфорд. Просить он ни за что не стал бы. Но он подарил мне достоинство, которого раньше я не знал. Я сам мог сделать выбор. И если пожелаю, остаться.

Когда я объяснялся с проезжим, тот решил, что я спятил; так и сказал мне.

Ни Кэл, ни Мартышка не проронили ни слова о том, что я славный парень и что они благодарны. Они просто продолжали ждать.

Однажды перед рассветом меня из глубокого сна подняло прерывистое дыхание Кэла, а может, присутствие его дочери. Она держала высоко лампу и, глядя на Кэла и обращаясь к нему на своем языке, прикладывала корявую смуглую ладонь к его лбу, а он сердито сбрасывал ее.

С мольбой она поглядела на меня и вышла, но в неверном свете лампы я разглядел в ее руке веревку: она шла запрягать лошадь. По этому я догадался, что она отправляется за доктором. Я перепугался, как никогда в жизни. Мне стало ясно, чего ожидал Кэл Кроуфорд.

Он раньше уже встречался с этим – отражал, избегал, побеждал. Теперь ему предстояло вновь сойтись лицом к лицу – а может, он думал, что перед ним какой-то иной враг.

– Подай ружье, парень, – задыхался он. – И помоги мне сесть.

В прошлый раз он предпочел магазинную винтовку, поэтому я и принес это ружье, но он с презрением отверг его.

– Чего оно стоит? – возмутился он. – Подай такое, из которого мужчина может стрелять! И проверь, чтобы кремень был острым, а порох сухим!

Тогда я принес ему длинное старое кремневое ружье, у которого с петли свисала скальповая прядь Горба Бизона. Руки старика схватили и огладили ружье.

– Это, конечно, не то, что моя добрая Старушка Буря, – пробормотал он, – но сойдет. Огляди-ка скалы, парень, и дай знать о том, что видишь. Да держи голову пониже.

Ответ мой прозвучал не громче шепота:

– Пока никого, мистер Кроуфорд.

Держись в стороне и освободи мне обзор – вот и все, что нужно, – сказал он. Теперь его дыхание стало глубоким и частым. – И вот что, парень. Если я отдам концы, беги и прячься. Ничего не бойся. Если они поймают тебя, то, скорее всего воспитают как своего. – У него получилась кривая усмешка. – Бывает, люди живут куда мерзостнее индейцев.

Мне хотелось убежать, но не от индейцев, а от Кэ-ла Кроуфорда и от его врага. Не думал, что мне придется оставаться с ним один на один, пока Мартышка не явится с доктором. До сих пор удивляюсь, зачем вообще она затеяла это. Может, гордилась тем, что он содержал ее на манер белых женщин, и до конца хотела ради него поступать так, как поступала бы белая женщина.

Кэл зарядил помятое кремневое ружье. Для этого ему глаза были не нужны. Он взял на ладонь свинцовую пулю и насыпал пороху, так что пуля оказалась почти прикрытой. Добавить сколько нужно пороху на полку было труднее, и он просыпал немного.

Забив заряд, он совсем обессилел. Откинувшись назад, скомандовал мне:

– Будь начеку, парень, и дай мне знать, когда они перевалят через гребень холма.

Но я не заметил, как они пришли, а он больше не заговорил.

Когда Мартышка вернулась с доктором, был почти полдень. Я сидел, забившись в угол и отвернув лицо от койки. Но никуда не ушел.

Может, это вовсе не враг пришел за Кэлом Кроу-фордом. Может быть, то разведчики гор въехали верхами, чтобы проводить его в путь к той стране чудес, которую даже он никогда не смог бы себе представить.

В тот же день его дочь отпустила меня домой, и я уехал на ее крапчатом.

Славно было вернуться; но еще лучше, что я не вернулся раньше срока, испугавшись и отступив. Я вернулся человеком, который заслужил это право, – работа сделана, долг выполнен. Дома я мало что рассказал – просто о том, что старик умер.

Отцу сделалось лучше, он мог уже ходить, опираясь на трость, Джеральдина сновала вокруг с таким видом, словно узрела ангела наяву. Ей пришло письмо от любимого, первое с тех пор, как он отбыл па Запад. Нам не было позволено взглянуть на него. Но сестра стала напевать за ргботой, а псходка ее вновь обрела легкость.

Спустя почти неделю после моего возвращения Джеральдина сказала:

– Вот подъезжает какой-то старый индеец, а за ним скво. Что бы это могло им понадобиться?

Индеец остался в седле, а когда скво спешилась, я узнал дочь Кэла Кроуфорда. На ней уже не было пурпурного шелкового платья; на ней была полосатая шаль поверх старой хлопчатой юбки, на голове – платок, повязанный па индейский манер.

– Это Мартышка, – сказал я. – А вон то, должно быть, ее муж. Он приехал забрать ее назад, в племя.

– Долго же пришлось ей ждать, – сказала Джеральдина, – чтобы получить то, что оставил ей Кэл. Но она сполна заслужила это.

И тут я кое-что понял.

– Не для того она оставалась с ним. У нее всего и есть, что этот узелек на лошади. Ведь не было у него никакого наследства. Она просто оставалась ухаживать за своим старым отцом, оттого что была нужна ему.

– Верность, – прошептала тихо Джеральдина. – «Верная» – вот как назвал меня Джон. Он написал это в письме. – Она заплакала счастливыми слезами и побежала перекинуться словом с Мартышкой.

Они приехали за крапчатым, и я пошел, чтобы его заарканить. А потом Мартышка вручила мне кое-что на память о своем отце.

И они отъехали, мужчина впереди, а дочь Кэла Кроуфорда следом, с крапчатым на поводу. Путь их лежал домой, где бы этот дом ни был. Где-то на Западе, в той стороне, куда так часто она смотрела.

– Есть все-таки на земле преданность и вера, – сказала чуть слышно моя сестра. – Она знала, что муж будет ждать, пока она сможет остазить своего отца… Интересно, что она сделала со своим пурпурным платьем?

Мы узнали потом: платье осталось висеть в хижине на гвозде. Она оставила там почти все. Ей ничего не нужно было из того, что ценилось у белых женщин.

Не знаю, что сталось потом со всеми вещами Кэла Кроуфорда, вот только дочь его привезла мне кремневое ружье, то самое, которое сжимал он в руках, готовясь защищать свой последний рубеж.