Текст книги "Мир Мертвых (ЛП)"

Автор книги: Джек Хэмлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Но зомби нас игнорировали.

Обычно даже малейшего движения внутри ограждения хватало, чтобы привлечь их к забору, но не сегодня. Они продолжали смотреть в небо, и я задавался вопросом, не купаются ли они, даже в тот момент, в каком-то экзотическом излучении, извергаемом древним гамма-всплеском в далеких глубинах космоса.

Папаша считал, что это возможно.

Мне нравился Папаша. Он был нормальным человеком. В отличие от других "обезьян" в лагере, я действительно его любил и доверял ему. Поверьте, в те дни доверие было нелегкой вещью. Выживание, как и война, выявляет в людях и самое лучшее, и самое худшее, но я доверял Папаше. Он рассказал мне все о своей жизни до "Пробуждения, – а я сидел там, на башне, курил и впитывал каждое его слово, пока он обрисовывал свою историю, и он стал для меня не просто парнем, которого я знал из шахты, а настоящим человеком. Наверное, именно поэтому я начал признаваться ему в разных вещах. Я знал, что рассказывать ему о других – опасно, но все равно сделал это. Я рассказал ему о своей жене и сыне, о девушках из лагеря АРМ, о Диане и Джимми, а также о том, как нам пришлось нелегко, чтобы выжить и опережать АРМ и зомби на один шаг. Мне было приятно говорить о своих друзьях. Благодаря этому они казались не призраками в моей голове, а людьми из плоти и крови, и мое сердце сжималось от боли за них. Одно я не упомянул – куда они направлялись. Я ничего не сказал о Катскиллских горах, и, учитывая то, что произошло позже, я был рад этому.

Мы услышали, как кто-то поднимается по лестнице.

Это был Пил.

Пил – тот парень, который постоянно швырял мне в голову бутылки с водой, когда я был в "яме. – Между нами царило напряжение. Он, наверное, пытался запугать меня, чтобы закрепить свое место в иерархии, которое было намного выше моего. Я не собирался на это вестись. Я не знал ни о какой иерархии, я знал только, что Пил – придурок. Так что, точно так же, как в десятом классе, он злобно посмотрел на меня, а я посмотрел на него в ответ. Он презрительно ухмыльнулся, а я ухмыльнулся в ответ. Он выпятил грудь, а я выпятил свою еще сильнее. Мы были похожи на пару обезьян, борющихся за территорию.

И вот он снова появился.

– Почему вы, идиоты, никому не сказали, что там снаружи скопились ЛДП? – сказал он. – Вы что, оба тупые, как пробки, или как?

– ЛДП" – так в бригаде "Брайтвотер" называли "живых мертвецов. – Может, армия как таковая и не существовала больше, но военные аббревиатуры – от зомби до туалетов – жили по-прежнему.

Я отдал ему небрежный салют. – Сержант Пил. За колючей проволокой находятся ЛДП.

– Заткнись, умник. Я это вижу. Я это знаю.

– Так в чем проблема?

– Проблема в тебе, Найлз. Ты болтливый придурок, а я не люблю болтливых придурков, не уважающих авторитет. -

– Уважение нужно заслужить, – ответил я ему. – А ты его не заслужил.

Он злобно уставился на меня. – Чем вы, мудаки, вообще занимались?

– Говорили о твоей матери. Гадали, остались ли у нее живые дети.

Пил, казалось, раздулся в своей боевой форме, как ядовитая змея. – Ты... ублюдок, – прорычал он, вытаскивая нож "Гербер" из ремня.

Я снял с TR-15 предохранитель, переключив селектор. – Ну, давай, – сказал я ему. – Иди и попробуй. Хотя было бы жаль, если бы мне пришлось застрелить тебя, пока я на часовом дежурстве. Но если бы ты пытался сбежать...

Ошеломленный, он убрал нож и отступил вниз по лестнице. – Подожди-ка, пока Сонни Бой об этом услышит.

– Ты ему не расскажешь, а если и расскажешь, он разозлится, когда я скажу ему, что ты спал и тебе было лень. Готов поспорить, он устроит из твоей черной задницы целое представление.

Пил не собирался докладывать об этом Сонни Бою, и я это знал. Он панически боялся Сонни Боя (и не без оснований). Сонни Бой, как я уже говорил, был садистом, и его главным развлечением были устраиваемые им представления, на которые он собирал всю бригаду, чтобы публично унижать и наказывать нарушителей. Причинами могли быть что угодно: от плохого выполнения боевых задач до попытки сбежать из лагеря, от кражи куска хлеба до того, что ботинки завязаны не по военным стандартам.

– Посмотрим, Найлз, – услышал я, как он сказал. – Посмотрим.

– Он тебя убьет, Стив, – сказал Папаша, когда тот ушел.

Я пожал плечами. – Может быть... с другой стороны, у меня просто такое предчувствие, что все это обернется для него совсем не в его пользу.

Возможно, я бы подумал иначе, если бы знал, что Пил не только что пришел. Он стоял у подножия лестницы в темноте и подслушивал все, что мы говорили.

СПЕКТАКЛЬ

Когда я проснулся на следующий день, мне следовало бы понять, что я по уши в беде. Мой TR-15 пропал, а ведь каждый солдат в казарме спал с оружием, боеприпасами и полным боевым снаряжением у своей койки, чтобы в любой момент быть готовым к бою.

Мои заспанные глаза едва успели это осознать, как вошел Маленький Джон с парой солдат, и они вытащили меня из постели во двор, через всю территорию лагеря к без оконной лачуге размером с небольшой гараж. Она находилась на самом краю территории, где стояли и обслуживались вертолеты. Я заметил, что у них был один "Апач" и два "Блэкхока. – Я все время спрашивал Маленького Джона, какого черта все это значит, но он просто велел мне заткнуться, блядь. Он был в ярости, в настоящей ярости.

Когда дверь лачуги открылась, он ткнул мне пальцем в лицо. – Я доверяю тебе, а ты вот что делаешь, – сказал он.

– Что?

– Ты нам врешь. Ты, блядь, нам врешь.

Потом меня зашвырнули в лачугу, и дверь с грохотом захлопнулась. Ее заперли и задвинули с другой стороны, и я услышал, как Маленький Джон и его головорезы удаляются. Ну и что я наделал на этот раз? Я прочесал память, но ничего не смог вспомнить.

Он сказал, что я соврал... соврал о чем?

Пока я размышлял над этим, я заметил, что был не один.

Там были два грозно выглядящих латиноамериканца, которые злобно смотрели на меня. С ними была женщина. У противоположной стены я увидел худощавого чернокожего парня, о котором точно знал, что он один из солдат "Бригады. – Я видел его раньше, и он казался нормальным. Мне показалось, что его зовут Морис.

Я подошел к нему и предложил ему сигарету из своей пачки.

– Нет, спасибо, чувак, – ответил он. – У меня слишком много на уме, чтобы теперь наслаждаться их вкусом.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Латиноамериканцы рассмеялись.

Женщина хихикнула каким-то резким, горьким звуком.

Морис вздохнул. – Мы – жертвы. Мы – преступники. Или, говоря словами того сумасшедшего Сонни Боя, мы – еретики. Мы облажались, и теперь они нас накажут. Они устроят из нас зрелище. Нужно ли мне говорить больше?

Я почувствовал, как сердце у меня упало прямо в живот.

Папаша рассказывал мне достаточно о "спектаклях" Сонни Боя, чтобы я внутри побледнел от страха. Эти "спектакли" сопровождались избиениями, пытками, а зачастую – смертью и расчленением. Морис, казалось, прочитал мои мысли и сказал: – Если кто-то из нас выберется отсюда живым и с целым телом, это будет чудо. Настоящее чудо, ниспосланное с небес.

Я все еще пытался понять, о чем именно я соврал.

Два парня-латиноамериканца выглядели как плохая новость. Они не спускали с меня глаз, словно хотели причинить мне боль. Скорее всего, так и было. Женщина просто сидела там – полная девушка с грудью, похожей на перезрелые дыни "ханиду, – и смотрела на меня с совершенно тупым выражением лица.

Она выглядела совершенно отрешенной, словно кто-то забыл ее завести. Один из ее парней был мускулистым чуваком в соломенной ковбойской шляпе; другой – парень без рубашки, довольно толстый и с жирным блеском на лице, словно он натер его медвежьим жиром.

Его грудь была лишь чуть-чуть меньше, чем у той женщины. У меня сложилось впечатление, что Соломенная Шляпа работал на него.

Пока я курил там с Морисом, он рассказал мне, что наставил нож на Маленького Джона и теперь ему, по сути, конец. А ведь это произошло сразу после того, как он украл пачку сигарет у другого парня из его отряда. – Он украл их у меня первым, но он и Маленький Джон служили вместе, так что все, что я сказал, было чушью. Теперь я умру. Хреневная история, да, Стив? Пережить всю эту заварушку, а потом быть убитым Сонни Боем просто для развлечения. Черт. Вся моя жизнь – это одна заварушка за другой, одна упущенная возможность за другой, один плохой выбор, за которым следуют еще три.

– И не говори.

Морис наклонил голову и посмотрел на меня так, будто это было не мое чертово дело. Потом он пожал плечами и начал.

– Мой старик был просто отвратительным человеком. До того, как мать нас бросила, он и так был не лучше, но после этого стало еще хуже. Он превратился в какую-то... какую-то... человеческую злобу. Может, это было потому, что его жена сбежала и оставила его со мной и Бет. Может, в этом и дело. Может, он ненавидел нас обоих, потому что мы напоминали ему о ней. Может, поэтому он избивал нас, когда был пьян, может, поэтому он делал с Бет вещи похуже. Может, он думал, что сможет отомстить своей жене, мучая ее детей. Это же полный бред, да? Если он причиняет нам боль, то каким-то образом он заставит ее страдать. Черт его знает. Я много об этом думал, но так и не пришел ни к какому разумному выводу.

– Мама ушла, когда мне было двенадцать. И это стало катализатором многих событий. Мой старик начал пить, и что-то в нем потемнело. А я? Полагаю, я тоже стал плохим. В седьмом классе я вонзил шило в руку одному мальчишке. В девятом меня поймали на продаже травки, в четырнадцать – на угоне машины, и я провел год в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

В то время я не понимал, зачем я все это делал. Сейчас я понимаю, более или менее. Но тогда – нет. Я сошел на дно, а мой старик превратился в какую-то тварь. Только Бет осталась прежней, несмотря ни на что. Ей, конечно, было грустно, что мать нас бросила, но не настолько, чтобы она впадала в какое-то, ну, знаешь, безрассудное, саморазрушительное поведение, вроде наркотиков и прочей ерунды.

Она по-прежнему оставалась Бет. Беспокоилась о старике и обо мне.

– Но когда я вернулся из исправительного центра, что-то изменилось. Я сразу это понял. Черт, я чувствовал это в атмосфере того дома. Бет была бледной и худой, а в ее глазах читался страх. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять... он ею пользовался. Я не хотел в это верить, но у меня не было выбора. Совсем не было выбора. Я пришел в ярость и набросился на старика, требуя объяснений. На самом деле, наверное, я просто хотел, чтобы он сказал мне, что я ошибаюсь. Но он не стал этого делать. И ему не нужно было этого делать, потому что я видел правду в его пьяных глазах. Мы подрались, и я получил по полной программе. Неделя за неделей я вступал с ним в схватку, и каждый раз он мне надирал задницу. Но я становился крупнее и сильнее.

Мне было пятнадцать, и вскоре я уже избивал его до полусмерти. Кажется, я надрал ему зад три или четыре раза, прежде чем он сдался. В последний раз я так сильно пнул его по голове, что подумал, будто убил его. После этого, по-моему, он стал бояться меня, и это помешало ему трогать Бет.

По крайней мере, на некоторое время. Наверное, мне было все равно, когда он избивал меня в пьяном виде. Он довольно хорошо научился этому, пока я не попал в исправительную школу. Побои меня никогда не беспокоили. Я терпел их и в школе, и дома. Они лишь проясняли мне голову, позволяя увидеть, какими животными населен этот мир. – Он рассмеялся и покачал головой.

– Я мог с этим жить. Каждый раз, когда кто-то меня избивал, я просто становился еще злее. Но Бет... нет, то, что он с ней делал, было просто невыносимо. Мне от этого становилось тошно. Бет была милой, порядочной и чистой. Она была для меня всем. Единственным светлым пятном в моей испорченной жизни. И когда я узнал, что он с ней делал, я просто не отступал, пока не побил его.

– Я думал, что положил всему этому конец. По крайней мере, я на это надеялся. А потом, сразу после моего шестнадцатилетия, я вернулся домой из школы. В доме было тихо. Старик сидел внизу, в своей мастерской, и избавлялся от похмелья. А Бет? Вот о ней я и беспокоился, чувак. К тому времени, знаешь, после всего, что ей пришлось пережить, она не была особо общительной. Она была тихой и замкнутой. Так что тишина в доме, наверное, не была такой уж неожиданностью. Но что-то в этой тишине меня беспокоило. Помню, как я прошел по коридору и заглянул в ее комнату. Она сидела на кровати. Смотрела в пустоту, в глазах не было жизни. Ей было тринадцать, но она могла бы сойти за сорокалетнюю. – Бет? – тихо сказал я. – Бет? – Она услышала мой голос и съежилась, как избитая собака. Она подползла к изголовью кровати, задрожала и заскулила. Это разбило мне сердце, а к тому моменту оно и так было уже практически разбито на куски. Но я знал. Я точно знал, что произошло.

– Старик снова набросился на нее. Домогался ее. Я тогда потерял рассудок и не знаю, вернулся ли он ко мне если когда-нибудь. Я просто сошел с ума и бросился вниз, в подвал, где мой отец занимался тем, чем обычно: пил. Когда я спустился, он был уже наполовину пьян.

Он увидел выражение моих глаз и понял, что ему грозит такая порка, после которой он окажется в больнице. Поэтому он схватил с доски для инструментов гаечный ключ и замахнулся им на меня. Не просто чтобы сбить меня с ног, а чтобы разбить мне череп. Ну, он был пьян, и его прицел немного не сработал. Он замахнулся этим предметом по дуге, промахнулся мимо меня и умудрился разбить несколько банок с гвоздями. И тогда это произошло. И тогда это просто случилось.

– Что? – спросил я его.

– Я убил его. Я схватил этого тощего ублюдка за шею и не переставал сдавливать, пока его глаза не закатились белыми, а лицо не посинело. Я убил собственного отца. Это было единственное достойное дело, которое я когда-либо, когда-либо совершил.

Я не знал, как на это ответить, поэтому и не стал заморачиваться.

После всех страданий, через которые прошел этот парень, вот какая, блядь, ему досталась награда: игрушка для "малыша Сонни.

Нет, это было неправильно, но, с другой стороны, правильного здесь было не так уж и много.

Исповедав всю муку своей жизни, Морис замолчал и не отвечал ни на одно из моих слов. К тому времени остальные, сидевшие у противоположной стены, перестали с интересом пристально смотреть на меня. Они сидели там, курили и болтали на чем-то, что звучало как португальский. Я не стал спрашивать, кто они и почему оказались здесь. Папаша рассказал мне, что один из отрядов "Биокон" взял нескольких пленников во время рейда, и я догадался, что это трое из них. Они выглядели по-настоящему отчаянными, поэтому я оставил их в покое.

Я сел, прислонившись спиной к стене. Должно быть, я задремал. Когда я проснулся чуть позже, Морис курил одну из моих сигарет. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я слышал хрипы и стоны с другой стороны барака, и на то была веская причина: толстяк трахал ту женщину. Он заставил ее встать на четвереньки, а сам стоял сзади и с силой входил в нее, пока она пищала, как мышь. – Соломенная шляпа" пристально наблюдал за Морисом и мной, словно вызывая нас вмешаться.

Мы не вмешались.

Мы просто начали смеяться.

Удивительно, что через некоторое время становится смешным, но это было определенно смешно так, что я даже не могу описать. Было время, когда такая картина оскорбила бы меня – люди, спаривающиеся как свиньи на глазах у всех, – но мой разум настолько погряз в унижениях и страданиях всего этого, что я бы рассмеялся даже над танцующим безголовым трупом.

– Некоторые люди, чувак, – сказал Морис. – У них нет ни капли приличия.

Через час, может быть, Маленький Джон вернулся с отрядом солдат, и нас вывели во двор. Все остальные, кроме охраны у забора, были там. Я увидел там Папашу. Наши взгляды встретились, и его лицо было полно боли.

Начали с Мориса.

Они схватили его, и я совершил глупость, пытаясь вмешаться. За это меня сбили с ног, но не более того. Они оттащили Мориса к столбу, торчащему из земли, как что-то, к чему привязывают мяч для игры в тетербол. Лодыжки Мориса были связаны вместе, как и обе руки спереди. Его привязали к столбу. Он даже не сопротивлялся. Это то, что я запомнил больше всего: он даже не сопротивлялся. Смерть пришла за ним, и он принял ее.

– Боже милостивый, – сказал Сонни Бой, глядя в небо, – почему все всегда заканчивается так? Почему мое терпение подвергается испытанию? Почему они заставляют меня делать те ужасные вещи, которые Ты запрещаешь?

Тогда я заметил, что он ходил с тростью. Одна из его ног была немного скованной, и ему было трудно передвигаться на ней. Упершись в трость, он два, три, четыре раза замахнулся ею на лицо Мориса. Морис только вздрогнул, словно боль и унижение были для него обычным делом и он не ждал ничего другого. К тому моменту он был едва в сознании: кровь струилась из его рта лентами, на лице вырисовывались пурпурные синяки, один глаз был почти закрыт. Голова его склонилась вперед.

Сонни Бой дал ему пощечину. – Имей хоть немного ума, сынок, и слушай меня внимательно. Господь мне свидетель: если ты не будешь внимательно слушать, я вытащу твои гребаные кишки голыми руками.

Морис посмотрел на него. Наверное, он увидел смерть.

– Ты снова и снова нарушал правила. Тебя предупреждали, угрожали, наказывали... но ты все равно продолжаешь испытывать мое терпение.

– Я просто взял... то, что изначально принадлежало мне.

Сонни Бой выглядел разъяренным. – Да ну? Послушай, я в это не верю, сэр. Редко бывает, чтобы я смотрел на человека, дитя Господа Бога, и видел полное заблуждение, но в тебе я вижу только это. И как Иисус изгонял бесов, так и я... так... и я...

Сонни Бой начал, черт возьми, насвистывать "Amazing Grace" и вытащил складной нож Gerber с зазубренным лезвием. Надо было видеть его глаза. Это были глаза какого-то первобытного зверя, готового принести в жертву девственное мясо. Они потемнели с серого цвета пушечного металла до черноты шахтных стволов и запечатанных склепов, отражая адский огонь. В них не было ничего даже отдаленно человеческого, только та тлеющая чернота бездны.

Морис что-то сказал. Я не помню, что именно. Думаю, он умолял Бога о спасении или что-то в этом роде.

Сонни Бой, по-прежнему насвистывая, схватил Мориса за правое запястье и прижал лезвие ножа к суставу указательного пальца. Морис начал кричать и извиваться. Тем не менее веревки удерживали его. Тонкая струйка крови текла из раны и стекала по его большому пальцу. Суровым, медленным движением Сонни Бой провел ножом вниз, вниз, пока не содрал кожу до мяса вплоть до ногтя. Одним простым движением лезвия он отделил лоскут кожи, и тот упал на землю, словно стружка с обтесанной березы.

Морис свалился, почти потеряв сознание.

Он был похож на нечто без костей.

Сонни Бой – слизкое, безумное пресмыкающееся – содрал кожу с обеих рук Мориса, а затем вырезал ему глаза. Когда Морис окончательно потерял сознание, он вырезал ему язык, а затем покончил с ним, нанеся ему около пятнадцати ножевых ударов в грудь. – Возьми то, что принадлежит Тебе, Господи, ибо нам это больше не нужно.

Труп Мориса бросили через колючую проволоку. Зомби тут же набросились на него. Их было не так много, как прошлой ночью, но все же оставалось около дюжины отставших, и они быстро расправились с телом.

Сонни Бой оглянулся на свою паству. – Он будет вознесен, возрожден и доставлен во плоти в дом Господень. Аминь.

Толпа ответила: – Аминь.

Это было отвратительно и извращенно. Как сцена из фильма "Дети кукурузы" или одного из тех фильмов про языческие жертвоприношения. Я не мог поверить, что вижу это. Но я видел, и моя очередь приближалась.

Следующими были трое латиноамериканцев.

Женщину привязали к столбу.

Двоих мужчин связали и заткнули рты, заставив преклонить колени у ее ног.

– Вас троих поймали на браконьерстве на нашей территории. Вы украли у нас. Вы стреляли в нас. Вы убили одного из моих людей. Вот обвинения, выдвинутые против вас. Как вы на них отвечаете? – произнес он, словно какой-то безумный инквизитор.

Двое мужчин пытались что-то сказать сквозь кляпы, но слышна была только женщина. – Мы брали только то, что было необходимо для выживания. Мы не грабили. Мы не воровали. Мы просто пытались выжить. – Она задыхалась от ужаса. – Пожалуйста... вы должны в это поверить. Мы хотим только защиты. Мы хотим лишь стать частью вашего сообщества. Разве вы этого не видите?

– А, да, я понимаю, – сказал Сонни Бой, опираясь на трость. – Вы – кроткие и смиренные. Да благословит вас Господь, ведь вы всю жизнь выполняли Его волю, и чего еще можно требовать от кроткого духа?

– Да, да!

– Вы лжете! Вы богохульствуете!

– Нет, нет, нет...

– Скажи мне правду, – сказал Сонни Бой, – пока я не вырезал твой язык, гребаная язычница.

Женщина была в истерике, в полной истерике. То, что я видел, было, вероятно, чем-то вроде последнего акта, разыгрывающегося, когда какой-то извращенный, психопатический охотник на ведьм нашел свою добычу. Один из солдат протянул ему укороченный дробовик. Женщина начала кричать и рыдать.

– Заткните эту суку, – приказал Сонни Бой солдатам, – "или я засуну ствол этого дробовика в ее аппетитную дырку и разбрызгаю по небу ее проклятые яичники. – Он махнул рукой в сторону двух мужчин. Солдаты послушно разрезали им кляпы. Они освободили и женщину, и она рухнула в грязь. – Ты, Пончо, и ты, Педро, заткните эту шлюху! Я не буду слушать ее бранные слова! И если вы, парни, думаете, что я шучу, то лучше передумайте, потому что я самый жестокий ублюдок в городе. Я сотворен удивительно и чудесно, и вам, щенки, лучше в это поверить, ибо Бог мне свидетель, слава и хвала. А теперь скажи своей шлюхе, чтобы заткнула свой гребаный мексиканский рот и пошла лежать рядом со своей миской, или я убью ее так же, как Иисус был пригвожден к этому гребаному кресту, а когда она остынет, я трахну ее труп сильнее, чем пудель трахает штанину, амиго.

Вот насколько этот парень был совершенно, блядь, безумным. Толпа просто смотрела, широко раскрыв глаза; полностью завороженная тем, что делал и говорил этот маньяк. Не могу сказать, что это касалось всех, потому что Папаша и еще несколько человек выглядели совершенно понурыми, но остальные были очарованы этим зрелищем.

– Сколько ты у нас украл, Санчес? – спросил Сонни Бой.

– Просто немного еды, – ответил Соломенная Шляпа.

– Ты убил моего солдата? – спросил Сонни Бой у толстяка.

– Нет, нет, нет, это не мы, – ответил Толстяк.

– Я спрошу тебя еще раз, – сказал ему Сонни Бой, – "и на этот раз вы, мать вашу трахающие чили, лучше, черт возьми, ответьте мне прямо, или к рассвету в городе станет на двух бобовых ниггеров меньше.

Это было зверство. И что сделало ситуацию еще хуже, так это то, что Соломенная Шляпа полз вперед, склонив голову, скуля у ног Сонни Боя, как избитая собака. Толстяк сделал то же самое. Словно они были в церкви, умоляя о прощении.

– Какого черта ты делаешь, Санчес? – сказал Сонни Бой. – Кто велел тебе и этому Фрито Бандито лизать мне ноги и ползать перед мной?

– Пощади нас, пожалуйста, пощади нас! – воскликнула женщина.

– Да, позволь нам жить! Пожалуйста, позволь нам жить, мы только и хотим, что жить, мы не хотим умирать, – пробормотал Соломенная Шляпа, слова сыпались из его рта одно за другим.

– Неужели? Слава Иисусу, ты тупой гребаный мексиканец, знаешь об этом? Как насчет того, чтобы, когда мы здесь закончим, я приготовил тебе ужин из трех блюд и позволил тебе трахнуть мою мать?

– Нет. Никакой еды. Только наши жизни.

Толстяк очень медленно поднял глаза. – Я не голоден, я только хочу...

К этому моменту они оба уже сошли с ума и понятия не имели, что говорят. Я тут же решил, что так умирать не буду. Когда солдаты затащат меня туда, я сойду с ума и заставлю их застрелить меня или забить до смерти. Это был единственный путь.

Сонни Бой злобно посмотрел на своих двух жертв. – В котле – смерть, а вы, сумасшедшие ублюдки, пытаетесь шутить. Знаете что? Я не считаю вас смешными ни капельки. И я не думаю, что Господь на небесах хоть немного этим развеселился. Но я скажу вам, что, по-моему, было бы смешно. Это было бы – смотреть, как вы двое и ваша шлюха умрете, а ваши мозги будут капать с забора. Разве это не было бы по-настоящему забавным?

Сонни Бой выглядел как какое-то чудовище. Я видел только розовую полосу его рта и эти желтые зубы. А его глаза, слава Иисусу, – широкие, черные и немигающие, совершенно бездушные и безжалостные, как у рептилии.

– Знаете, что еще смешнее? – обратился он к толпе. – Это смотреть, как пара таких язычников, техасских чили-ниггеров, танцующих "ту-степ, – трахают друг друга. Они ведут себя так, будто им такое не нравится, но, боже мой, как же им нравится. Как только они начинают друг на друга набрасываться, как собаки, это похоже на "счастливый час" в кожаном баре в Тихуане... больше хрюканья и пыхтения, чем в День святого Валентина на овечьей ферме в Арканзасе. До тошноты, Иисус и Мария, да. Эй, Санчес? Не хочешь выступить для нас?

Соломенная Шляпа посмотрел на него. – Иди на хуй, – сказал он.

Я почувствовал, как кожа на затылке напряглась; что-то в животе перевернулось. – Вот оно, – подумал я. – Вот оно, черт возьми, начинается.

– Что ты сказал? – спросил Сонни Бой, его глаза были черны, как мраморные шарики, обмакнутые в горячую нефть.

– Я просто сказал, чувак, что это не было...

Слишком поздно, он так и не закончил фразу. Сонни Бой тихо хмыкнул и выстрелил в него в упор из своего обреза. Я никогда раньше не видел, как кого-то подстреливают дробью с близкого расстояния. И, пожалуй, больше никогда не хочу. Лицо Соломенной Шляпы как будто исчезло в мясистом, мультяшном размытии. Его лицо, череп, даже кожа головы. Они превратились в жидкость и разбрызгались по мешкам с песком позади него, словно то, что собака вырвала, пожував мертвую горную белку. Примерно через долю секунды после этого труп Соломенной Шляпы упал назад в грязь.

– Пожалуй, мне стоит убить и тебя тоже, – сказал Сонни Бой Чабби, который плакал и хныкал, умоляя Бога о спасении и пощаде, и представлял собой довольно ужасающее зрелище с кровавыми брызгами Соломенной Шляпы, разбрызганными по его лицу. Но, возможно, то, что он втянул в это Бога, спасло ему жизнь, потому что Сонни Бой не выстрелил в него. Вместо этого он наклонился и закричал: – КОГДА ТЫ ВЫПАЛ ИЗ ЖОПЫ СВОЕЙ МАМЫ, ТЫ, ГРЯЗНЫЙ МЕКСИКАНЕЦ, ОНА ДОЛЖНА БЫЛА СМЫТЬ ТЕБЯ ВМЕСТЕ С ОСТАЛЬНЫМИ КУСКАМИ ДЕРЬМА! НО ОНА ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛА, И ЭТО ПРИВЕЛО ТЕБЯ К СЕГОДНЯШНЕМУ ДНЮ, КОТОРЫЙ ДЛЯ ТЕБЯ – ПЛОХОЙ ДЕНЬ, СЫНОК, НАСТОЯЩАЯ ГОВНОБУРЯ В ВЫСОКОМ СОЛНЕЧНОМ ХЛОПЧАТОБУМАЖНОМ ПОЛЕ... НО ПРОСТО ПОМНИ, ЧТО ЗАВТРА МОЖЕТ БЫТЬ ЕЩЕ ХУЖЕ! ЕЩЕ РАЗ ПРИКОСНИСЬ К ЧЕМУ-НИБУДЬ ИЗ МОЕГО, И Я МОГУ ГАРАНТИРОВАТЬ ТЕБЕ, ЧТО ТАК И БУДЕТ, КАК ХРИСТОС ИИСУС МНЕ СВИДЕТЕЛЬ!

Он бросил взгляд на солдат. – Отпустите его и его шлюху.

Они оба изо всех сил благодарили Санни Боя, когда их освободили. Они просто не поняли. Они не поняли всего. Пока их не повели к воротам под дулом пистолета. Они кричали и умоляли, но это было бесполезно. Их бросили зомби снаружи, которые тут же свалили их с ног и начали питаться ими, пока те лежали, крича и барахтаясь.

Настала моя очередь.

Пил стоял там, улыбаясь. У него были обнаженные зубы. – Вчера вечером ты рассказал Папаше нешуточную историю, – сказал он. – Я наслаждался каждой минутой. Сонни Бою тоже понравилось, когда я ему рассказал.

Солдаты оттащили меня к Сонни Бою. Они даже не пытались меня связать или заткнуть. Я ждал именно этого. Именно тогда я собирался заставить их действовать. Я рассчитывал, что смогу вырваться из их рук на достаточное время, чтобы добраться до Сонни Боя. Тогда им пришлось бы убить меня.

– Стив, – сказал Сонни Бой, вздыхая и вытирая пот со лба. – Я совершенно вымотался, ты же знаешь? У меня нет сил, чтобы убить тебя. Я просто спрошу, почему ты мне соврал? Почему не сказал, что у тебя есть друзья, которые еще живы, или что где-то там у тебя есть сын?

– Насколько я знаю, они мертвы. Их поймали ребята из АРМ.

– Ты так думаешь.

– Да.

– Свят, свят, свят Господь Саваоф, – сказал он мне. – Да, сэр. Эти евреи убили Христа, ты же знаешь. Так же верно, как бритва вскрывает живот, эти евреи убили сына Божьего. Что ты об этом думаешь, Джек?

– Я думаю, нам следует не отклоняться от темы и покончить с этим, – сказал я ему с глупой бравадой.

И снова мой язык втянул меня в дерьмо. Это был тот самый повод, которого он так и ждал.

Изменение, которое произошло с ним, было не только бурным и вулканическим, но и мгновенным. В старых фильмах, когда безумный доктор выпивал зелье, ему требовалось несколько мгновений, чтобы превратиться в чудовище, но не Сонни Бой. Он стал диким, плевался и пускал слюну. – Я принимаю тебя в свою общину, а ты вот так мне отплачиваешь, чертов кусок дерьма! Ты, гребаный грязный ублюдок-сукин сын! Ты мне лжешь! Ты что-то от меня скрываешь! Ты меня оскорбляешь! – ревел он на меня, пенись изо рта, как обезумевшая гончая. – Но ты за это поплатишься, Боже, да, ты, слизистый грязный ублюдок, сосущий члены и трахающий сестер, СЫН ШЛЮХИ, за это ты, блядь, поплатишься!

Ну, Сонни Бой сошел с ума и начал избивать меня своей тростью, как какую-то паршивую собаку. И я имею в виду – по-настоящему избивать. Для парня с больной ногой он был просто нечто. Он был быстр и силен, наносил удары, как удары молнии. Так быстро, так яростно, так сокрушительно. Два раза он попал мне по голове. В живот. По обеим рукам. Каждый раз, когда я пытался заблокировать удар, он бил меня в другое место. Я чувствовал, как эта трость обрушивается на меня, словно Железный брус, дубинка, и, казалось, летит со всех возможных сторон одновременно, сопровождаемая свистящим гудением, словно рой разъяренных убийц-пчел, устремляющихся на добычу.

Свист. ШЛЕПОК.

Свист. ХЛОП.

Я чувствовал, как эта трость скользит по моей спине, плечам и голове. Ударяла по моим рукам, когда я прикрывал лицо, и все это время я кричал: – ХВАТИТ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ХВАТИТ!

Но Сонни Бой не слышал.

Или не хотел слышать.

И трость продолжала обрушиваться, и моя кожа была избита до крови, и я больше не мог этого выносить, и тогда я увидел красный цвет, кроваво-красный. Сонни Бой замахнулся той тростью, а я поймал ее в полете и вырвал прямо из его рук – возможно, вместе с рукой, вывихнув ее из сустава, – потому что он издал такой высокий, пронзительный визг. Внезапность и сокрушительность его атаки загнали зверя во мне в самый погреб, но боль дернула за поводок, и он снова вылез наверх, царапаясь и щелкая зубами.

Я чуть не добрался до него.