Текст книги "Заключенная любовь Братвы (ЛП)"

Автор книги: Джаггер Коул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Когда фигура по-прежнему ничего не говорит, я медленно улыбаюсь. – Ты меня не пугаешь, – хрипло смеюсь я. – Так что, если не будет ничего другого, ты можешь отвалить и оставить меня нахуй...

– Я не пытаюсь тебя напугать.

Я замираю. Мягкий женский голос порхает по каменной камере, как бабочка в бурю. Я узнаю его мгновенно и чувствую, как учащается мой пульс.

Медленно Куинн – доктор – выходит на свет, и я стону. Это все равно что смотреть на ангела. Мои с ней колебания относительно плана побега могут быть причиной того, что я прикован к этой клетке. И все же, глядя на нее, я чувствую себя спасенным.

Мои глаза встречаются с ее. Мой пульс отдается в ушах, когда я вижу проблеск доброты за этими большими голубыми глазами – доброты, которая редко встречается в этом мире. Доброта, которую я почти никогда не знал.

– Тогда скажи мне, – тихо рычу я. – Доктор.

Она дрожит, когда я произношу ее титул в темноту.

– Почему ты здесь?

Она сглатывает. Но затем медленно поднимает руку с маленькой бутылочкой.

– Тебе нужны антибиотики.

Я ухмыляюсь. Медленно широко открываю рот.

– Ааааааа.

Она улыбается. Она улыбается, и кажется, что весь мир улыбается вместе с ней. Это рассеивает полумрак этой камеры. Это успокаивает боль от ран на моей спине.

– Я… Я не собираюсь заходить туда и класть их тебе в рот, – тихо говорит она.

– Почему нет?

Она густо краснеет.

– Потому что это было бы опасно.

Я улыбаюсь. – И почему же?

Она поджимает губы. Ее взгляд скользит по мне. – Ты знаешь почему.

– Просвети меня.

– Потому что...

– Потому что?

Она прикусывает пухлую нижнюю губу. – Потому что ты опасен. – Она смело смотрит мне в глаза. – Разве нет?

Я улыбаюсь и пожимаю плечами. – Правда?

– Да.

– Итак... мои антибиотики?

– Тебе дадут их со следующим приемом пищи. – Она сглатывает. – Охранник.

– И ты пришла сюда только для того, чтобы сказать мне это?

Ее лицо снова краснеет. – Я – она хмурится. – Да.

– Кажется, ты могла бы просто...

– Кто ты? – выпаливает она. Ее лоб нахмурен, когда она смотрит прямо на меня сквозь полумрак и решетку.

Я мог бы солгать. Я мог бы сказать себе, что не имеет значения, что она знает или думает обо мне. Но я не могу. Я не могу, так же, как раньше не мог использовать ее, чтобы выбраться из этого места. Я не причиню вреда этому ангелу. Так же, как я не буду лгать ей.

Я твердо смотрю ей в глаза. – Это то, о чем ты пришла сюда спросить меня?

Она кивает. – Да.

– Максим, – тихо говорю я. – Меня зовут Максим.

Она медленно улыбается. – Приятно познакомиться, Максим.

Глава 5

Я не должна быть здесь. Мне даже нет необходимости быть здесь. По крайней мере, официально. Дико загадочный мужчина – Максим, а не "заключенный пять-ноль-четыре-девять" – прав. Очевидно, мне нет необходимости спускаться сюда только для того, чтобы сказать ему, что кто-то другой даст ему лекарство вместе с его следующим приемом пищи.

Итак,.. почему я здесь?

Всю дорогу сюда, в яму, я говорила себе, что это всего лишь врач, наблюдающий за своим пациентом. Я лгала себе, убеждая осуждающий внутренний голос, что я просто проверяю, не разорвал ли он ни один из швов, не истекает ли кровью или не увядает от инфекции.

Но это ложь. Или, по крайней мере, белые выдумки, которые, как я сказала себе, маскируют гораздо более грязную и ужасную причину, по которой я здесь.

Я здесь, потому что со вчерашнего дня не переставала думать об этом человеке. Ни на мгновение наяву, ни – что позорно – ни на мгновение во сне. И многие из этих мыслей были... Грязными.

Я густо краснею, глядя сквозь решетку на мужчину, который преследовал меня во снах прошлой ночью. Преследуемый и воспламененный, я бы сказала. Я чувствую, как сжимаются мои бедра, когда вспоминаю парад незаконных фантазий о сказочной стране с его участием – грубый, мускулистый, покрытый татуировками заключенный прижимает меня к прутьям клетки, обхватив рукой мое горло.

Однако в моих снах на этом все не заканчивалось. Я помню, как прерывисто просыпалась, чувствуя себя разгоряченной и влажной от пота после того, как сонная версия Максима прижалась своим ртом к моему. После того, как он сорвал с меня одежду и запустил свои большие грубые руки туда, куда хотел.

Вздрогнув, я понимаю, что он только что дважды произнес мое имя. Ну, "доктор". Что на самом деле немного освежает, учитывая, что никто в этом гребаном месте, похоже, не может произнести лучше, чем «док» или «мисс». Я моргаю, возвращаясь к реальности, и снова смотрю на него.

Черт, он... Я густо краснею. Он великолепен. Темные волосы, пронзительные темные глаза, темная щетина на точеном подбородке и рельефные мышцы обнаженного торса, высеченные из камня. Его бицепсы подрагивают, когда он поводит мускулистыми плечами, его руки подняты над головой и закованы в цепи.

Мои глаза сужаются, гнев нарастает из-за того, что его посадили на цепь, как животное.

– Доктор, – снова тихо рычит он.

Я сглатываю, фокусируя на нем взгляд. – Да?

– Где я нахожусь?

Я напрягаюсь. – Я... – Мои брови хмурятся. – Я не могу тебе этого сказать.

Он ухмыляется. – Секретная тюрьма ЦРУ?

Я пытаюсь скрыть удивление на своем лице. Но я недостаточно быстра.

– Интересно, – тихо рычит он.

– Ты не... – Я хмурюсь. – Только не ЦРУ.

Я говорю слишком много. Я не могу доверять себе рядом с этим мужчиной, по какой-то безумной причине. Еще одна причина, по которой мне не следует быть здесь.

Его глаза удерживают мои, но он не настаивает. Он, к счастью, не спрашивает снова.

– Ты действительно врач?

Я ощетинилась. – Потому что я женщина? – Огрызаюсь я.

Он закатывает глаза. – Нет, потому что ты выглядишь так, словно только что закончила среднюю школу.

Я улыбаюсь, краснея. – О. Нет, мне двадцать два.

Брови Максима хмурятся. – И ты врач?

– Да, хирург.

– Это впечатляет.

– Я знаю.

Он хихикает, а затем внезапно морщится. Я хмурюсь, обходя его клетку сбоку. Мои глаза сужаются при виде белых повязок на проколах на его голой спине. Один из них окрашен в красный цвет.

– Черт, – бормочу я. – Ты, наверное, что-то порвал.

– Со мной все будет в порядке.

Я пристально смотрю на него. – Знаешь, тебя ударили ножом.

Лицо Максима кажется почти веселым. – Меня уже били ножом раньше.

Я сглатываю. – Возможно, ножами. Но люди, которые сделали это с тобой, использовали обрезки труб, добытые Бог знает где. Вчера я промыла эти раны, но если у тебя порвались швы, мне нужно убедиться, что они остаются чистыми.

Что ж, это плохая идея поверх плохой идеи. Вчера полковник буквально надрал мне задницу за то, что я вернулась в операционную после того, как он прямо сказал мне не делать этого.

Я оглядываюсь по сторонам и пожимаю плечами. Ну, он же ничего не говорил о том, что мне нельзя идти в яму, верно?

Я возвращаюсь к двери, через которую вошла, и поднимаю медицинскую сумку, которую уронила на пол. Поворачиваясь, я вздрагиваю, когда обнаруживаю, что взгляд Максима скользит по мне. В этом взгляде голод – почти как у волка, оценивающего кролика. И это не должно волновать меня так, как до того, как я прогоню эти мысли прочь.

Он молчит, но когда я подхожу к клетке в центре каменной комнаты, он хмурится.

– Что ты делаешь?

– Мне нужно проверить повязку у тебя на спине.

Его глаза сужаются, и он медленно качает головой. – Тебе следует оставаться по ту сторону решетки, – тихо рычит он.

Я резко останавливаюсь. – Почему?

Его мышцы слегка напрягаются. – Потому что есть причина, по которой я заперт в клетке с руками над головой.

Я сглатываю, чувствуя, как узел затягивается в моей груди. Он не ошибается. Это переходит грань между обязанностями врача и прямой угрозой моей безопасности. На самом деле я совсем не знаю этого человека. На самом деле, единственное, что я знаю о нем, кричит о том, чтобы держаться подальше.

Он из русской мафии. У него огромное телосложение, состоящее из мышц и татуировок. На днях он убил троих мужчин в душе голыми руками, будучи раненым и теряя кровь. Он вырвался из оков, когда не должен был стоять.

И он здесь, ради всего Святого. По какой бы то ни было причине он гость Йеллоу-Крик, и это много говорит о том, кто этот человек.

И все же вчера он не причинил мне боли. Он, конечно, мог бы. Он мог бы сделать со мной все, что хотел, думаю я, непристойно краснея. Мое естество сжимается с пульсацией. Вчера он мог сделать что угодно, и я была бы совершенно бессильна остановить его.

Но он этого не сделал. Он мог бы. У него даже были все основания использовать меня как щит или что-то в этом роде, чтобы освободиться. Но он этого не сделал.

К черту все.

Я подхожу к клавиатуре на клетке и начинаю вводить код.

– Доктор...

Дверь распахивается на ржавых петлях. Я сглатываю, глядя ему в глаза, когда стою в дверном проеме тускло освещенной клетки. И тогда я вхожу внутрь.

Я медленно подхожу к нему, чувствуя, как жар разливается по моей коже под его пристальным взглядом. С одной стороны клетки есть блок управления, который, как я знаю, управляет цепью, держащей его скованные руки поднятыми вверх. Я подхожу к нему и нажимаю кнопку. Его руки начинают немного расслабляться, когда они опускаются наполовину.

– Не открывай их.

Его голос прорезает тишину, как лезвие. Я замираю, мое сердце колотится, когда я поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо на меня с такой силой в своих темных глазах, что у меня перехватывает дыхание.

Я дрожу. – Почему нет?

– Потому что тебе не следует быть такой доверчивой, – рычит он.

– Ты мог причинить мне боль и раньше.

Его взгляд становится жестче.

– Но ты этого не сделал.

Максим ничего не говорит. Он просто смотрит прямо на меня.

– Почему ты этого не сделал?

Он по-прежнему не произносит ни слова. Я медленно дышу и киваю.

– Прекрасно.

Я хватаю свою сумку и иду за ним. Я придвигаюсь ближе, сглатывая, когда мой взгляд скользит по его мускулистой, покрытой чернилами спине. Мой взгляд останавливается на двух бинтах. Но затем они охватывают все остальное тело. Шрамы – некоторые старые, некоторые поновее – усеивают его кожу под чернилами. Когда я подхожу ближе, годы, проведенные мной в ординатуре в травматологическом отделении скорой медицинской помощи Массачусетского технологического института, стремительно возвращаются.

Это боевые шрамы – уколы, порезы и два почти наверняка пулевых ранения. Я дрожу. Да, он не шутил насчет того, что его били ножом раньше.

Моя рука опускается на его обнаженный торс, и я дрожу от тепла его кожи. Он такой теплый, и я чувствую, как перекатываются и сжимаются его мышцы под кожей. Я вглядываюсь пристальнее, снимая окровавленную повязку. Ладно, хорошо. На ране нет никаких признаков инфекции. Но у него разорваны два шва. Вероятно, это из-за того, что охранники схватили его вчера.

– Мне нужно зашить тебя.

Он кивает. – Спасибо.

Я промываю рану и руки антисептиком и достаю из сумки иглу с ниткой. Затем принимаюсь за работу. Конечно, Максим даже не вздрагивает.

– Значит, это не ЦРУ.

Я сглатываю, но ничего не говорю. На самом деле мне вообще не положено разговаривать здесь с заключенными, за исключением элементарных дискуссий об их медицинском состоянии. И мне определенно не разрешается говорить с ними о том, где они находятся или что это за место.

Когда я ничего не говорю, Максим хмыкает, как будто размышляет.

– Я все еще в США?

Я хмурюсь, когда заканчиваю зашивать рану. – Я... я не могу тебе этого сказать.

– Ты из ЦРУ?

Я застенчиво улыбаюсь. – Этого я тоже не могу тебе сказать.

Он тихо посмеивается. – Наши беседы будут ограниченными, не так ли?

– Боюсь, что так, – шепчу я, заканчивая накладывать новую повязку на рану. Я встаю, а затем отступаю назад, чтобы полюбоваться делом своих рук. Затем я закрываю сумку и снова встаю перед ним. Я должна собраться с силами, но медленно поднимаю на него взгляд. Он уже смотрит прямо на меня, и от жара его взгляда у меня перехватывает дыхание.

– Ты... – Я краснею, заикаясь. Боже, что этот мужчина делает со мной, что я становлюсь такой?

– Могу я принести тебе что-нибудь перед уходом?

Максим ухмыляется. – Водка и чизбургер.

Я ухмыляюсь. – Интересное сочетание.

Он пожимает плечами, его глаза все еще пронзают мои. Я прикусываю нижнюю губу, когда задаю вопрос, который до смерти хочу задать, но пока не набираюсь смелости. Но, наконец, это срывается с моих губ.

– Почему ты не причинил мне боли вчера?

Глаза Максима сужаются.

– Ты мог бы, – шепчу я. – Ты мог бы убить меня или использовать, чтобы выбраться оттуда.

Его челюсть скрипит.

– Почему ты этого не сделал?

Этот неуклюжий зверь ничего не говорит. Но его глаза остаются прикованными, впиваясь в мои.

Я сглатываю. – Потому что ты не монстр, каким мне все время тебя представляют?

Уголки его губ медленно изгибаются – опасно. Холодно. Его глаза сужаются, а из широкой мускулистой груди вырывается рычание.

– Нет, – мрачно шепчет он.

– Итак...

– Я вдвое хуже, чем тебе говорили.

Его голос рассекает воздух между нами, как топор. Я дрожу, у меня перехватывает дыхание, когда мои глаза расширяются при взгляде на него. Но я медленно качаю головой.

– Я в это не верю.

Его челюсть сжимается. – Нет?

Я качаю головой.

– Тогда ты слишком доверчива, чтобы находиться в подобном месте.

– Ну, я знаю, что ты мог причинить мне боль, но не сделал этого. Это говорит мне...

– Я спровоцировал этих людей, – хрипло ворчит он. Его губы кривятся. – Я хотел, чтобы они напали на меня и ранили.

Я напрягаюсь.

– Я хотел, чтобы мне причинили боль, чтобы меня отвезли в ту медицинскую камеру. – Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня. – Я позволил ударить себя ножом намеренно. Просто чтобы попасть в ту комнату.

Я дрожу, мой пульс стучит в ушах. Моя кожа словно наэлектризована просто от того, что я нахожусь рядом с ним, и мое нутро пульсирует жаром под его яростным взглядом.

– Почему? – Шепчу я.

Он рычит. – Не спрашивай меня об этом.

– Почему ты прошел через все это только для того, чтобы попасть в...

– Чтобы я мог вырваться на свободу, причинить боль доктору, который мне помогал, и использовать его или ее как гребаный щит, чтобы сбежать из этого проклятого места! – рычит он. Я задыхаюсь, подпрыгивая, когда мое сердце подскакивает к горлу.

Мы смотрим друг на друга – его плечи напрягаются, мой пульс учащается. Я закусываю губу.

– Так почему же ты этого не сделал? – Я выдыхаю.

Его челюсти сжимаются. – Тебе следует уйти.

– Нет, ты должен сказать мне.

– Мы закончили.

– Максим, я хочу тебе помочь.

Он ворчит. – Ты мне ничем не поможешь. Тебе нужно уйти.

Мой пульс учащается, когда я подхожу к нему ближе. А затем еще на шаг. Он угрожающе рычит, как зверь, предупреждающий о своем намерении наброситься или защищаться. Но я игнорирую это – либо по слепой наивности, либо потому, что в глубине души я знаю, что человек передо мной не такой монстр, каким его считают все остальные.

– Ты мог убить меня, – шепчу я, останавливаясь прямо перед ним, менее чем в футе. Я смотрю в его смугло-красивое, точеное лицо в тени.

– Ты мог...

– Уходи, – хрипло рычит он.

– Если бы ты действительно был монстром, ты бы ранил или убил меня вчера, чтобы выбраться из этого места.

– Что бы, черт возьми, это ни было за место, – рычит он, его глаза пронзают мои. – Ты этого не переживешь, будучи такой чертовски доверчивой.

– Я доверяю своим инстинктам, – говорю я хрипло. – Я верю, что могу сказать, что ты не монстр, точно так же, как я верю, что ты не хочешь причинить мне боль. Вот почему я здесь, стою прямо перед тобой. Потому что я знаю, что ты не...

Я ахаю, когда его мускулистая рука внезапно опускается, обхватывая мои плечи. Страх и адреналин пронзают мою голову, когда я внезапно понимаю, что его руки были намного слабее, чем я думала.

О черт. Что я наделала?

С ворчанием он притягивает меня прямо к себе. Мое сердце подскакивает к горлу, когда я падаю ему на грудь и ошеломленно смотрю в его темные глаза.

– Ты слишком доверчива, малышка, – хрипло рычит он.

Я дрожу, каждый нерв в моем теле гудит, как тревожный звоночек. Но я смотрю прямо в его глаза.

– Я знаю, ты не причинишь мне вреда...

– Я не хочу причинять тебе боль, – шипит он, его глаза горят огнем. Его рука крепче обнимает меня, у меня перехватывает дыхание.

– Я хочу сделать это.

Это происходит прежде, чем я успеваю осознать. Его рот опускается ниже, и его губы жестко прижимаются к моим. Я моргаю, ошеломленная, прежде чем меня захлестывает волна эндорфина. Его идеальные, великолепные губы прижимаются к моим. И прежде, чем я успеваю остановить себя… Я целую его в ответ.

Я целую монстра, и ничто в моей жизни меня так не заводило и не возбуждало.

Я стону ему в губы. Я чувствую, как двигаются мои бедра, и мое тело прижимается к нему. Моя кожа горит, когда я погружаюсь в него, глубоко целуя, пока он рычит мне в рот.

Но затем внезапно мне на голову словно выливают ледяную воду. Внезапно реальность и мой разум возвращаются ко мне. И внезапно я осознаю, насколько это безумно.

С испуганным вздохом я отстраняюсь. Я выскальзываю из его рук, толкая его в грудь и отшатываясь от него. Я тяжело дышу, мои глаза широко раскрыты, когда я смотрю на него. Он смотрит в ответ с яростью, которая потрясает меня до глубины души.

Моя рука поднимается, чтобы коснуться моих припухших губ – все еще влажных от его прикосновения. Мое естество пульсирует запретным жаром, который разливается между моих бедер.

Никто из нас не произносит ни слова.

Оцепенело уставившись на него, я подхожу к панели управления и нажимаю кнопки. Он продолжает смотреть прямо на меня, пока гудит лебедка, поднимая его руки обратно вверх – может быть, даже сильнее, чем это было раньше, потому что он морщится всего на секунду. Я сглатываю, нащупывая свою сумку и хватая ее, прежде чем отступить от него через дверь в клетку.

Все мое тело в огне. Жар пульсирует внутри меня, как в печи. И я совершенно уверена, что, возможно, я совершенно гребаная психопатка.

Я облизываю губы, мои глаза все еще прикованы к нему, когда я закрываю дверь клетки. Электронный магнитный замок с лязгом встает на место.

– Я...

– Не возвращайтесь сюда, доктор, – тихо рычит он, не моргая, удерживая мой взгляд.

Я дрожу.

– В следующий раз... – его челюсть сжимается. – Возможно, я тебя не отпущу.

Каждый дюйм меня горит. Каждая частичка меня ноет от запретного желания, которого я никогда не испытывала. Но я медленно киваю. Я киваю и отхожу назад, пока не упираюсь спиной в дверь. Я протягиваю руку назад, нащупывая кнопку звонка. Когда я нажимаю на нее, я слышу, как открывается дверной замок.

Я поворачиваюсь и толкаю ее, чтобы пройти в прихожую между этой дверью и следующей. Я оборачиваюсь, и мой взгляд падает на Максима. Его взгляд обжигает меня, проникая в самую сердцевину. Моя рука поднимается, прикасаясь к своим ушибленным, припухшим от его поцелуя губам.

Затем дверь с лязгом захлопывается, запечатывая то, что, черт возьми, только что произошло в этой камере, вместе с опасным зверем в лице человека, который разжег огонь в самой моей душе.

Глава 6

Я выдыхаю, раздувая пыль вокруг ноздрей, когда мой нос почти касается каменного пола. Я толкаюсь, кряхтя, когда мои мышцы напрягаются и сворачиваются, отталкиваясь от пола всем весом своего тела... Я сбился со счета.

Мой лоб хмурится. С него капает пот, падая на пыльный пол моей клетки. В голове пусто, или, по крайней мере, я пытаюсь сохранять его пустым. Вот почему я отжимался – одной рукой, двумя, как угодно – в течение часа.

Я не в первый раз за решеткой. Вряд ли. Мне никогда не было тяжело, но я пялился на решетки и узкие стены, пока безумие не начало овладевать мной. Самым долгим моим сроком был год в тюрьме Владимира Ететарина, жалком адском месте под Москвой. Единственное, что помогало мне оставаться в здравом уме, – это шахматы с моим старшим пожизненным соседом по комнате Павлом. Единственное, что меня спасало, – это мой размер. Мой размер и тот факт, что Павел оказался местным стрелком.

Пока я сохраняю соотношение побед в его пользу, на меня не набросятся пятнадцать парней в душе.

Однако с годами, особенно теперь, когда я завязал, именно физические упражнения помогают мне оставаться в здравом уме, если я за решеткой. Они очищают мою душу. Они затуманивают мой разум. Это удерживает меня от попыток считать дни или часы, потому что так ты теряешь контроль. Этот путь ведет к безумию.

Никто на самом деле не хочет сидеть в тюрьме. Но если вы спросите большинство людей на улице, они думают, что несколько месяцев за решеткой – это не проблема. Они ошибаются. Меня не волнует, насколько жестоким ты себя считаешь или даже являешься таковым. Тюрьма – это тяжело. Тюрьма специально ломает тебя. Несколько месяцев – это целая жизнь. Несколько лет – это вечность. Я хочу сказать этим людям, чтобы они посидели в своей ванной, но без душа, неделю и посмотрели, не хотят ли они вышибить себе мозги.

И все же на этот раз за решеткой все по-другому. Очень, очень по-другому. Например, я в чужой стране. Я в США – по крайней мере, я так думаю. Но большая разница здесь в том, что мне не до чего вести обратный отсчет. Я понятия не имею, как долго я здесь пробуду. Может быть, месяц. Может быть, вечность. Я даже не знаю, почему я здесь.

А еще все по-другому, из-за нее.

Ей не следовало находиться в этой комнате. Ей не следовало здесь работать. Я хочу закричать на власть имущих, которые позволили такому милому, великолепному, миниатюрному искушению работать в таком месте, как это. Это настоящие преступники. Здесь она подруга акул. Приманка для волков.

Приманка для меня.

Или, по крайней мере, моя гибель. Один взгляд, и весь мой план рухнул. Второго такого шанса у меня не будет. Но даже если бы и был? Если бы я снова оказался в той комнате, вернулся к тому же сценарию с возможностью действительно довести дело до конца еще раз? Нет. Если бы она снова была врачом, этого бы никогда не случилось. Не в миллионе разыгранных сценариев.

Может быть, я дикарь. Может быть, я чудовище. Но я точно знаю, что не способен причинить вред чему-то настолько хорошему и невинному. По крайней мере, не как человек, которым я являюсь сегодня.

С героином или любой другой глубокой зависимостью все остальное становится доступным. Все. Ваша семья, ваши деньги, ваша способность любить и сопереживать. Ваша собственная самооценка. Ваша душа. Все это продается со скидкой.

Срочная распродажа: все должно исчезнуть. Потому что здесь есть место только для тебя и иглы. Зависимость – это нарциссизм на пределе возможностей, без перерывов. Даже без понятия перерывов. Я даю полный газ, пока ты не врежешься в неизбежную стену или обрыв. И тогда мир наконец сможет вздохнуть с облегчением, что ты больше не тратишь время впустую.

Я мрачно улыбаюсь и качаю головой. Таким был я. Такой была моя жизнь. Пока Юрий Волков не спас ее и не вытащил меня из канавы. В каком-то смысле это поэтический пиздец, что преступление спасло мне жизнь. Я был преступником с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы сунуть банку тунца в карман в продуктовом магазине. Но именно Братва показала мне братство. Семья. Цель. Честь, как бы странно это ни звучало для постороннего.

Кряхтя, я поднимаюсь на ноги. Пыль прилипает к потным ногам и ладоням, как песчаная пленка. Но мне все равно. Я бегу через маленькую камеру и запрыгиваю на прутья. Я взбираюсь, размахивая руками, на верх клетки, чтобы повиснуть там. Моя челюсть скрипит, когда я поднимаюсь, подтягиваясь вверх и вниз, снова и снова.

Однако все эти упражнения нужны не только для того, чтобы не дать мне сойти с ума. Это не для того, чтобы отвлечь меня от моей ситуации, или от баров, или от неуверенности в том, где я, черт возьми, нахожусь.

Это чтобы отвлечь меня от мыслей о ней. Доктор. Куинн.

В фильмах ходит миф о закоренелых преступниках, которые развешивают на стенах фотографии своих близких... напоминания о жизни, ожидающей их, когда они выйдут на свободу. На самом деле, однако, за решеткой для этого нет места. Надежда убьет тебя в таком месте, как это. Доброта будет давить на тебя, как камень, привязанный к твоим лодыжкам, пока волны не утащат тебя на дно.

Она – доброта. Она – надежда. И я не могу вместить это в свою голову.

Я закрываю глаза, поднимаясь снова и снова, пока мое тело не начинает кричать в агонии. И тогда я продолжаю. Но даже с горящими мышцами, с резью от пота и песка в глазах и на языке, она все еще там. Она все еще в моей голове.

Я вспоминаю взмах ее длинного темного хвоста, когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я вспоминаю искру страха и что-то еще в этих больших голубых глазах. Мой пульс бьется даже сильнее, чем я подталкиваю его физическими упражнениями, при воспоминании о ее коже под моей рукой. Ее пульс бьется под моими кончиками пальцев. Влага, искушающе блестящая на ее губах.

А потом все, что я помню или знаю, – это воспоминание о ее поцелуе. О том, как она прижималась к моему телу, как ее губы дрожали рядом с моими. Ее хныканье подобно меду на моем языке. Момент чистого тепла и благодати.

Я чувствую, как колотится мое сердце. Моя кожа горит от потребности быть рядом с ней. Мои руки крепче сжимают прутья, желая, чтобы вместо этого я обхватил ее бедра. И мой член сильно вздымается, пульсируя сквозь тонкий материал моих тюремных штанов.

С рычанием я падаю на пол в облаке пыли, шипя. Мои глаза сужаются и закрываются. Я пытаюсь с рычанием выкинуть воспоминания о ней из своей чертовой головы. Но это не работает. Ничего не получится. Я хорошо знаю это чувство. Это жжение под кожей. Это нужда.

Она – мой новый наркотик. Поцелуй был уколом. И эта боль – моя зависимость.

Я сажусь на край своей металлической койки и закрываю лицо руками. Я втягиваю воздух, пытаясь медитировать. Пытаюсь замедлить сердцебиение и успокоить дракона, жаждущего большего внутри меня. На секунду это срабатывает. Пока дверь в каменную комнату не открывается с ржавым скрипом и металлическим стуком. Я хмурюсь и поднимаю глаза, когда входят трое ухмыляющихся охранников.

– Вставай, товарищ, – усмехается один. Мои глаза блуждают по его лицу и лицам двух его приятелей. Во всех них чувствуется нервное возбуждение. Это нехорошо.

– Эй, вставай! – Рявкает другой. Я хмурюсь, продолжая выглядеть невежественным.

– Черт возьми, кто-нибудь из вас говорит по-русски?

– Нет.

Один из них с загорелой кожей ухмыляется мне. – Hablas español, cabron?² – Он хихикает.

Да.

Другой хихикает. Я просто добродушно улыбаюсь.

Первый парень стонет. – К черту это.

Он жестикулирует, поворачивая руки. Я знаю, чего они хотят. Они хотят, чтобы я завел запястья за спину и прижал их спиной к прутьям двери, чтобы они могли надеть на меня наручники перед транспортировкой. Я знаю это. Но мне не нужно сообщать им, что я это знаю.

Я пожимаю плечами, улыбаясь.

Они хмурятся. Они начинают раздражаться.

– Сейчас, ублюдок!

Один поднимает дробовик в руке, целясь в меня. Я борюсь с желанием закатить глаза. Эти люди – наемники, играющие в ковбоев. Это подтверждает мою теорию о том, что я нахожусь где-то вне сети. Не военный, но финансируемый военными. Гуантанамо или что-то в этом роде. Эти люди могут проходить военную подготовку. Но они не солдаты. Он целится из дробовика в ряды толстых металлических прутьев, черт возьми. Урон от брызг снесет их собственные лица. Может быть, и мое тоже. Но никто из них не ушел бы без серьезных повреждений, если бы он нажал на курок.

Однако другой направляет на меня М16. Этот отлично пройдет сквозь решетку.

– Сейчас, – рычит он.

Его приятель жестикулирует руками. На этот раз я поворачиваюсь и кладу руки на решетку. Возможно, это плохая идея. Но так или иначе, они вытащат меня из этой камеры. Либо это, либо они соберут здесь команду и выбьют из меня все, что можно. Я могу быть грубым и твердолобым. Но никто не настолько груб и вынослив, чтобы провести несколько раундов с десятью парнями в тактическом снаряжении и с электрошокерами.

Кроме того, это могло бы дать мне представление о том, где я нахожусь. Мой пульс учащается. Это могло бы дать мне еще одно представление о докторе.

Наручники защелкиваются на моем запястье. Они открывают дверь, держа меня на прицеле тремя пистолетами. Меня подмывает инсценировать нападение, просто чтобы посмотреть, как быстро они описаются. Хотя, возможно, это не стоит того, чтобы получать пулю в лицо.

Они надевают мне на лодыжки прогулочные кандалы и выводят меня из комнаты. Через двойные металлические двери мы выходим в чистый, гладкий, хорошо освещенный коридор. Побывав в каменном подземелье в буквальной клетке, я почти забыл, что я не в подземелье замка.

Мы направляемся к эскалатору. Я натянуто улыбаюсь. Это место хорошо спланировано. Эскалаторы для перемещения между уровнями намного умнее лифта. Лифт – это замкнутое пространство. Я мог бы атаковать их и заставить закрыться в нем. С движущейся лестницей они могут держаться на расстоянии.

Мы проходим еще по нескольким коридорам. Я продолжаю искать, но никаких признаков Куинн. Хотя других охранников заметно не хватает. И камер. У меня сводит челюсть. Мои чувства настраиваются. Что-то здесь не так.

Мы сворачиваем за угол, а затем оказываемся в большой комнате – похожей на душевую, но без душевых кабин. Только столбы, к которым крепятся лейки. Стены выложены плиткой, на кафельном полу большие водостоки.

Да, это нехорошо.

– Веселись, ебанутая башка.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть ухмыляющихся охранников, закрывающих дверь.

Черт. Мои руки все еще в наручниках. Мои лодыжки все еще связаны.

– Привет, кусок дерма.

Я оборачиваюсь, вглядываясь в тени. Внезапно я вижу его. Нет, их; их снова трое. Мужчины без рубашек, и мой взгляд скользит по чернилам «Братвы», покрывающим их кожу. За свою жизнь я видел множество татуировок русской мафии. Но у всех на груди одна и та же татуировка, от которой у меня перехватывает дыхание.

Черт. Это печать семьи Бельских – конкурирующей семьи, которая недавно была практически уничтожена, в основном моей собственной семьей, Волковыми. Их лидер, Семен, выступил против Юрия, пытаясь обмануть его. Из-за этого его убили, а мы вступили в войну со всей этой семьей. Теперь они почти все исчезли; их интерес поглощен семьей Волковых.

Я не нажимал на курок, но сыграл большую роль в падении Семена. До того, как разыгралась вся эта драма, Семен подошел ко мне, пытаясь "купить" мою лояльность у Юрия. Я взяла его деньги. Я никогда не давал ему свою лояльность. Просто ложь. Как раз достаточно информации, чтобы держать его марионеткой на ниточках у нас с Юрием.

Семен был бандитским придурком. Для него деньги были верностью. Но я обязан своей жизнью Юрию. Я обязан Юрию десятью жизнями. Пойти против него из-за денег – все равно что пойти против собственного отца.