Текст книги "Заключенная любовь Братвы (ЛП)"

Автор книги: Джаггер Коул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Коул Джаггер
Заключенная любовь Братвы

Глава 1

– Он чудовище.

Мое сердце колотится. Я высовываю язык, чтобы облизать пересохшие губы, и киваю.

– Поняла.

– Нет, док... – частный подрядчик, вероятно, бывший морской пехотинец США или что-то подобное, качает головой, его челюсти сжимаются. Его взгляд суров, и я понимаю, что это не просто полицейский, пытающийся напугать меня только потому, что я "девушка". Он действительно напуган.

Я сглатываю. – Я уверена, что все будет...

– При всем моем уважении к вашему отцу, док, но это место – ад. А мы просто ангелы, сдерживающие огонь.

Мой взгляд опускается на татуировку на шее солдата. Это статуя свободы, но с огромными сиськами и пенисом по какой-то непонятной причине, наклоняющая мужчину в тюрбане и... ну, да.

Да, просто "ангел", сдерживающий огонь. На этот раз церковнослужитель..

– Я поняла...

– Это ад, и этот монстр там? Он сам дьявол.

Я сглатываю.

– Итак, вы меня поняли, док?

Я хмурюсь. По крайней мере, некоторые из них теперь говорят "док", а не просто "мисс". Я имею в виду, да, я единственная женщина во всем этом заведении. И в свои двадцать два я намного моложе большинства врачей. Я понимаю это. Но я ничего не могу поделать с тем, что я очень, очень умна. Точно так же, как я не могу не поправлять этих ребят каждый раз, когда они решают отказаться от звания “Доктор”.

Мой взгляд скользит к знакам отличия этого человека на его бронежилете. Этот комплекс и силы, которые его обслуживают, не являются официальными вооруженными силами США. Все они контрактники. Но полковник в любом случае управляет этим местом как военный, со всеми званиями.

– Капрал...

– Моя работа – убедиться, что этот ублюдок останется в своей камере. Это все, – ворчит он предупреждающим тоном. – Даже учитывая, кто твой отец. – В его глазах все еще страх. – Мы договорились?

Я знаю, о чем он говорит. Он говорит, что когда я иду туда, я сама по себе. Он и М16 в его руках не пойдут со мной. И если дела пойдут плохо, приоритетом будет подчинение заключенного, а затем помощь мне.

Я дрожу. Если во мне еще осталась хоть какая-то частичка, способная помочь.

– Договорились. Теперь я могу пойти к своему пациенту?

Он хмурит брови. Его взгляд опускается на сумку с медикаментами в моей руке.

– Это плохая идея.

Я хмурюсь. – Без этого будет трудновато лечить его раны.

– Ты же знаешь, что он может убить тебя практически всем, что есть в этой сумке.

Я киваю.

– Или голыми руками.

– Так какая разница, принесу ли я это, если он все равно может убить меня голыми руками?

Солдат мрачно улыбается. – Скорость, с которой он это делает.

Я сглатываю.

– Послушайте, мисс Кулидж...

– Доктор, – тихо говорю я.

Он неприятно закатывает глаза. – Верно, док. Слушай, если ты не возражаешь, я спрошу, какого черта ты так упорно лезешь туда?

Я хмурюсь. – Потому что мужчина там...

– Чудовище. Не человек.

Я тяжело вздыхаю. – Называй его как хочешь, но он тяжело ранен, а я врач. Так что мне нужно попасть туда и помочь ему.

– Да, но почему?

– Вы обращались к каким-нибудь другим врачам в этом заведении?

Он пожимает плечами. – Так пусть он истечет кровью. Ублюдок – террорист.

Я хмурюсь и опускаю взгляд на таблицу в своих руках. Не похоже, чтобы в ней когда-либо содержались интимные подробности преступлений или причины, по которым эти парни находятся в этом месте. Но они, как правило, указывают связи, по моей просьбе. Люди в этом месте могут быть террористами, врагами государства и безжалостными массовыми убийцами. Но мне все равно нужно знать кое-что о них, чтобы соблюдать дистанцию между врачом и пациентом.

– В его ведомости написано "Русская мафия".

Солдат пожимает плечами. – Русская мафия, картель, KKK¹, джихадисты. Кого это, блядь, волнует? Здешние парни – худшие куски дерьма на планете. Я говорю, пошли они нахуй.

Я пожимаю плечами. – Ну, они все еще люди, капрал.

– Нет, блядь...

– И если уж ничего другого, – сухо добавляю я. – Сохранение им жизни, когда их разрезают до полусмерти, удерживает их в этом месте, а это значит, что крупные чеки от вооруженных сил США продолжают поступать, и вам продолжают платить за то, чтобы вы играли в GI Joe!

Я улыбаюсь очень пластиковой, милой улыбкой. Солдат хмуро смотрит на меня. Но с последним ворчанием он поворачивается и набирает код на клавиатуре рядом с огромной стальной дверью. Засовы с лязгом отодвигаются. Мужчина поворачивается и настороженно смотрит на меня.

– Следи за своей задницей, док, – бормочет он.

Я проглатываю комок в горле и киваю. Я пытаюсь сохранять спокойствие. Я пытаюсь игнорировать всепоглощающий страх, нарастающий внутри меня. Но это не значит, что я все еще не напугана до чертиков.

Я переступаю порог. Дверь закрывается с лязгом и шипением гидравлических запорных болтов позади меня. Я дрожу и начинаю идти по маленькому металлическому коридору с единственной тусклой лампочкой к двери в дальнем конце. Я прикусываю губу, когда смотрю на маленькие отверстия в потолке.

Это всего лишь один из уровней безопасности в этом месте. Если заключенный каким-то образом сумеет пробить себе путь из одной из этих одиночных камер – сквозь трехдюймовую толщу прочной стали, – он окажется в этом коридоре, который затем мгновенно заполнится либо несмертельным газом, чтобы усмирить его, либо смертельным, чтобы усыпить.

Примерно в двухстах футах над нами находится семейная ферма Йеллоу-Крик – "ферма", на которой не выращивают урожай и не разводят домашний скот. Также странно для "фермы", что сорок акров, на которых она расположена, окружены колючей проволокой и патрулируются беспилотниками и бывшими солдатами спецназа США.

В амбаре расположены казармы. В живописном белом фермерском доме расположен ультрасовременный центр управления и наблюдения. Беспорядочные стога сена, разбросанные по полям, заслоняют управляемые искусственным интеллектом зенитные орудия и различные другие непробиваемые системы обороны.

За все это платит дядя Сэм и налогоплательщики США, они просто понятия не имеют, что это место вообще существует. Но в этом смысл неофициальной "черной ямы", такой как Йеллоу-Крик.

Следственный изолятор Йеллоу-Крик официально не существует в глазах правительства США. Но здесь содержатся худшие из худших – парни, которые слишком ценны даже для такого места, как Гуантанамо, или слишком опасны даже для тюрьмы высшего уровня с ультрамаксимальным режимом. Всем этим заведением управляет частная группа наемников под названием Coolidge Security Consultants, которой руководит полковник Рокленд Кулидж, или просто "Полковник".

Сходство имен между мной и моим работодателем не случайно. Полковник также мой отец.

Раздается тихий звук зуммера. Один раз над головой вспыхивает красная лампочка, на секунду заливая коридор жутким сиянием. Я дрожу, но стискиваю зубы. Монстр или нет, террорист или русская мафия, кем бы ни был этот человек, он пациент, нуждающийся в медицинской помощи. Это все, о чем мне нужно думать.

Я слышу тяжелый лязг, и дверь передо мной начинает открываться. С дрожью, которую я не могу унять, я вхожу внутрь.

Этот конкретный блок одиночных камер уже переоборудован для медицинских целей – как хирургический кабинет, где отсутствует восемьдесят процентов оборудования. Хотя почти все заключенные в Йеллоу-Крик постоянно разлучены друг с другом, насилие по-прежнему является обычным явлением. И хотя я пыталась хладнокровно пошутить над охранником раньше, у меня это не получилось. Когда этим парням удается наброситься друг на друга и разорвать друг друга до полусмерти, сохранить им жизнь – значит заработать.

Несмотря на то, что первую половину своей карьеры он служил в "Морских котиках", мой отец не по доброте душевной помещает злейших врагов Америки в ультрасовременный следственный изолятор под своим сараем. Он делает это, потому что это чрезвычайно прибыльно. А хладные тела, истекающие кровью в душевых, означают спад этого денежного потока.

Когда я вхожу в прохладную, белую, ярко освещенную комнату без окон, дверь за мной закрывается. Я чувствую, как у меня учащается пульс, когда мой взгляд останавливается на стене напротив меня. Часть ее обведена желтыми и черными полосами предупреждения.

– Док? – Голос капрала снаружи дребезжит по системе связи. – Держитесь у двери, через которую только что вошли. Сейчас его доставляют сюда.

Вспыхивает свет, и резкий жужжащий звук разносится по комнате. Моя рука крепко сжимает медицинскую сумку. Внезапно часть стены передо мной начинает поворачиваться по часовой стрелке. Сначала я вижу металлический край стены. Затем прутья клетки. И тут у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его.

Мой пациент, монстр. Один из худших из худших, в месте, где живут худшие из худших. Враг правительства США. Жестокий убийца из русской мафии.

И даже покрытый кровью на другом конце комнаты, он, вполне возможно, самый великолепный мужчина, которого я когда-либо видела.

Секция стены с лязгом встает на место, теперь повернутая на полные сто восемьдесят градусов. И теперь передо мной стоит сам монстр, прикованный к каталке, окруженный решетками. Темные волосы, закрытые глаза, его окровавленный комбинезон почти полностью сорван, обнажая мускулистую татуированную грудь и руки.

– Мы отключаемся, док, – бормочет капрал в микрофон, прежде чем тот со щелчком отключается.

Я также знаю, что это значит. Можно подумать, что в таком месте, как это, за всем должно быть постоянное наблюдение. Но в большинстве случаев этого вполне целенаправленно не происходит по соображениям ответственности и отрицания. Скажем, например, когда врач-резидент оперирует заключенного, это может быть ключевым активом американской разведки с точки зрения достоверной информации. Если он умрет на операционном столе, этого никогда не было. Ни видео, ни записей, ничего.

Это также означает, что если что-то пойдет не так и пациент вырвется на свободу, моя единственная надежда – большая красная кнопка на стене рядом со мной, если я вообще смогу до нее добраться. В остальном я мертва, и никто за пределами этой комнаты даже не узнает, пока они не проверят, как я, через полчаса.

Мой взгляд останавливается на мужчине напротив меня. Его каталку наполовину приподняли, он смотрит на меня. Но его глаза закрыты. И все же мое сердце учащается, когда я смотрю на точеную челюсть, поразительные черты лица, рельефные, отточенные мышцы его груди и рук покрывающую его татуировку.

Дверь в окружающую его клетку внезапно отпирается и распахивается настежь. Мужчина шевелится, напрягая мышцы, и с его губ срывается ворчание. Я дрожу, прерывисто вздыхаю и делаю шаг вперед.

Я делаю это не в первый раз – "чиню" одного из этих парней в одной из этих комнат. Но сегодня это сопряжено с дополнительным риском. Дело не только в том, что этот человек явно превосходит всех по шкале плохих парней. Дело в том, что мой отец, полковник, категорически запретил мне больше этим заниматься.

Но к черту все. Может, я и молода, но я поступила в медицинскую школу. Я получила степень. Я приняла присягу. Я врач. Я не собираюсь не лечить людей, которые нуждаются в лечении. А преступно великолепный мужчина, лежащий в постели напротив меня, определенно нуждается в лечении.

Я уже прочитала, но бросаю взгляд на заметки в его медицинской карте, когда захожу в клетку. В душе произошла стычка – этот парень против троих других, которые набросились на него. Пациент – монстр, прикованный к кровати в полуобморочном состоянии, – получил множественные рваные раны от самодельных инструментов на ребрах и спине.

Трое мужчин, которые напали на него, мертвы. Никаких самодельных инструментов не использовалось. Я дрожу. Охранник не морочил мне голову. Этот человек действительно может убить меня голыми руками.

Когда я подхожу к краю кровати, мужчина внезапно снова шевелится. Он стонет, его лицо искажается от боли, когда он открывает рот.

– Где я?

Я изучила русский ровно на базовом уровне, когда училась в бакалавриате. Достаточно, чтобы в конце концов я смогла распознать "где я?" из его совершенных уст.

– Я доктор. – Что грубо и грамматически ужасно звучит как "я доктор". Я хмуро смотрю на его закрытые глаза. – Тебе сейчас больно. Ты потерял много... – Я хмурюсь, пытаясь вспомнить слово, обозначающее "кровь".

– Потерял...

– Я говорю по-английски.

Я ахаю, пораженная идеальным английским, если не считать сильного акцента, который слетает с его губ. Его глаза все еще закрыты, лицо покрыто морщинами от боли.

– Мне нужно остановить кровотечение, – говорю я, открывая пакет на столе рядом со мной. Мужчина просто кивает.

– Да. Да.

Я достаю ножницы. На секунду я снова слышу голос охранника о том, что этот человек может убить меня голыми руками. Если бы у него были ножницы... Я дрожу, отгоняя эти мысли. В конце концов, он все равно прикован наручниками к кровати.

Я наклоняюсь ближе к нему и начинаю срезать уже наполовину сорванный топ с его комбинезона. Он спадает, и мой взгляд опускается на его тело. Румянец заливает мои щеки, когда я пытаюсь напомнить себе, что я гребаный профессионал.

Медленно мои глаза обводят каждый дюйм его тела. Охранники, которые прибыли на место происшествия, в основном, вяло перевязали его. Но без швов у него не так много времени. Я насчитываю пять ран на его ребрах, но только одна похожа на прокол, а не на порез. Я мгновенно принимаюсь за работу.

Мужчина даже не вздрагивает, когда я промываю раны антисептиком. Он почти не шевелится, когда я начинаю накладывать ему швы – никакого местного обезболивающего, вообще, согласно правилам заведения. Медленно, но верно я прокладываю себе путь по его ребрам и животу, пока не обработаю все пять ран.

– Мне нужно перевернуть тебя...

Мужчина перекатывается на бок, удаляясь от меня, не говоря ни слова. У меня срывается вздох с губ. Но потом я ловлю себя на том, что возвращаюсь в режим врача. Я вздрагиваю, когда мой взгляд скользит по его спине. Ладно, здесь немного хуже. Два глубоких прокола, и оба сильно кровоточат. Хуже того, из одного до сих пор торчит кусок зазубренной металлической заточки.

– Это может быть больно.

Мужчина ничего не говорит. Он издает лишь хрюкающий звук, когда я вытаскиваю самодельный нож из его спины. Он совершенно неподвижен, пока я промываю обе глубокие раны и начинаю их зашивать. Я накладываю антисептические повязки и встаю.

Я нахожусь здесь уже пятнадцать минут, и мои прежние страхи исчезли. Да, я уверена, что этот человек – опасный монстр. Но он также потерял тонну крови и прикован к долбаной кровати. Мне здесь ничего не угрожает, что бы там ни говорил этот капрал, чтобы напугать меня.

Я поворачиваюсь, чтобы начать укладывать свои вещи обратно в сумку. – Следующие две недели тебе будут давать антибиотики во время еды. Пожалуйста, прими их. Некоторые из твоих ран глубокие, и они будут инфицированы без лекарств. Если они начнут чесаться или пахнуть, тебе нужно предупредить своих охранников, чтобы они сообщили мне.

Я слышу глухой лязг металла о металл и мужчину, ерзающего на кровати позади меня.

– Итак, если у тебя нет вопросов, мы закончили...

У меня не хватает слов, когда я поворачиваюсь. Это все равно что увидеть одинаковых тройняшек, идущих по улице. Или оптический обман. Кажется, что мир на секунду остановился, как сбой в "матрице". Сначала я не понимаю, как человек, который всего несколько секунд назад был полумертвым и прикованным наручниками к каталке, теперь стоит, нависая надо мной.

Но затем внезапно нажимается кнопка воспроизведения. И очень быстро реальность возвращается – прямо на меня.

Крик начинает срываться с моих губ, когда мужчина внезапно бросается на меня. Но его огромная рука закрывает мне рот, а другой обхватывает за шею, когда он прижимает меня спиной к прутьям клетки. Мой пульс грохочет в ушах. Моя кровь бурлит прямо под поверхностью кожи, а в животе все скручивается от страха.

Но его хватка на моей шее не похожа на попытку причинить мне боль или убить меня. Она просто... Есть, как не очень тонкое напоминание о его могуществе. Я дрожу всем телом, когда смотрю в самые пронзительные темные глаза, которые я когда-либо видела.

Внезапно рука, закрывающая мне рот, опускается. Он яростно смотрит мне в глаза. Его рот сужается, а точеная челюсть плотно сжимается. Но его огромное тело прижимает меня к решетке. Он наклоняется ближе ко мне. Его рука остается на моей шее, пока бьется мой пульс.

– Кто ты? – рычит он голосом, который звучит так, словно им не привыкли пользоваться.

– Я-я... – Меня трясет. Но даже сейчас необузданный жар разливается по моему телу и предательски проникает между бедер. – Я... я врач.

– Как тебя зовут? – Великолепный, опасный мужчина, держащий руку на моей шее, хрипит. И я, честно говоря, не могу сказать, является ли моя физическая реакция на этот вопрос страхом или желанием.

– Куинн, – прохрипела я. – Меня зовут Куинн...

И затем внезапно начинается настоящий ад. По комнате разносится звон будильника и вспыхивают красные лампочки. Я слышу, как дверь, через которую я вошла, открывается с металлическим щелчком.

Мужчина не сводит с меня глаз. Он не отходит. Но прямо перед тем, как открывается дверь, он внезапно убирает руку с моей шеи и отступает от меня.

– Спасибо тебе, Куинн.

Дверь открывается. Входят охранники в полном тактическом снаряжении, выкрикивая приказы и держа оружие наготове. Мужчина просто улыбается мне, закидывая руки за голову и опускаясь на колени.

Охранники набрасываются на него, как муравьи. Они кричат и бьют, когда валят его на землю. На моем лбу появляются озабоченные морщинки, когда я начинаю двигаться к ним. Но в тот же миг двое других охранников хватают меня, выдергивают из клетки и быстро тащат обратно через оба комплекта металлических дверей.

Они с лязгом захлопнулись за мной. Один из двух мужчин, которые только что вытащили меня, – предыдущий капрал. Он свирепо смотрит на меня, его лицо побелело, губы сжались.

– Я, блядь, говорил тебе, док. Господи, – выплевывает он. – Просто гребаное животное. Чертов монстр.

Они оба поворачиваются, чтобы побежать прочь по коридору, в то время как вдалеке завывает сигнализация. Я медленно поворачиваюсь обратно к металлической двери между мной и моим таинственным, опасным и прекрасным пациентом.

Мое сердцебиение учащается. Моя кожа словно наэлектризована. Я только что пережила самый ужасный случай в своей жизни.

... Я ни за что не должна так заводиться из-за этого.

Глава 2

– Это может быть больно.

Она не лжет. Это больно, черт возьми. Но у меня бывало и похуже... намного, намного хуже. Я побывал на пятидесяти операционных столах. Я слышал, как бьется мое собственное сердце на аппарате рядом со мной. Я смотрел смерти в лицо достаточно раз, чтобы мы узнали друг друга.

Но в этот раз что-то по-другому. На этот раз ангел собирает меня воедино. Безликий – тот, кого я не вижу. Но звук ее голоса помогает мне преодолеть боль. Мягкое прикосновение ее рук к моей коже успокаивает меня... оттягивает меня от края.

Я потерял много крови. Да, бывало и хуже, но я знаю, что это плохо. Те трое, что набросились на меня в душе... Я вздрагиваю, сжимаясь, когда воспоминание о лезвии всплывает на первый план в моей голове.

Двое были из Братвы... это было очевидно по их татуировкам. Хотя я понятия не имею, с какой семьей или семьями они были связаны. У третьего были татуировки Арийского братства. Я не уверен, что сейчас можно испытывать меньше сочувствия к нему или другим, погибшим от моих рук.

Их атака была неуклюжей. Жестокой, но неуклюжей. И, к счастью, я смог использовать это в своих интересах. Но даже несмотря на это, последний мужчина, получивший два последних удара в спину, нанес мне больше урона, чем я ожидал. Это плохие удары. Но это также и те, которые ангел за моей спиной сейчас закрывает.

Мои глаза плотно закрываются. Я чувствую мягкость ее рук на своей коже. Да, я тоже чувствую иглу, но я чувствовал тысячи таких. Это я могу игнорировать. Вместо этого я сосредотачиваюсь на ее прикосновениях. Я сосредотачиваюсь на том, как она, кажется, бормочет себе под нос, закрывая одну из моих ран.

В уголках моих губ появляется улыбка. Забавно слышать, как она вот так бормочет. Точно так же, как слышать ломаный русский, на котором она пыталась говорить.

Ее пальцы снова касаются моей кожи, и я чувствую, как учащается мой пульс. Это непроизвольно. Это просто-напросто первое человеческое прикосновение, если не считать нападения, которое у меня было за два месяца. Или, я думаю, прошло два месяца. Я могу сказать, что они специально меняют расписание. Учитывая это, знаки отличия на форме охранников, их манеры поведения и нескольких других заключенных, которых я видел мимоходом, у меня есть представление о том, в каком месте я мог бы оказаться.

Возможно, военный. Или, что более вероятно, неофициальное место, вроде Гуантанамо. Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что примерно два месяца назад я вылетел в Чикаго из Москвы по приказу моего босса Юрия Волкова, главы Братвы Волковых. Мы расширяем сферу наших интересов в США, и я был здесь, чтобы частично контролировать это расширение вместе с другим союзником семьи Братвы.

Я помню, как фургон без опознавательных знаков вильнул передо мной после того, как я покинул пункт проката автомобилей. Я помню, как свернул с дороги на боковую улочку. Я помню, как пять внедорожников, полных людей в черном тактическом снаряжении, набросились на меня и вытащили из машины. Потом мне на голову надели мешок, на лодыжки и запястья надели наручники, и больше ничего, пока я не оказался здесь. Где бы ни находилось это чертово "здесь".

Доктор почти закончил. Я потерял больше крови, чем хотел бы, учитывая то, что должно быть сделано сейчас. Я слабее, чем должен быть. Но сейчас тот самый момент. За два месяца мне ни разу не сказали, зачем я здесь. Так что я устал ждать.

Неуклюжее, но жестокое нападение дало мне первую точку опоры в моем побеге. Василий, еще один заключенный, с которым я разговаривал здесь, через решетку, месяц или около того назад поссорился с охранником, из-за чего попал в медицинский блок. Через него я знаю о системе безопасности здесь. Я знаю о клетке и двойных дверях, которые ведут наружу. Я также знаю, что там нет камер, и только одна красная кнопка, которая вызывает помощь...

Я зажмуриваюсь. Мне не нравится, что ангел, которая только что спасла меня, должна быть ранена, кем бы она ни была. Первоначальный план состоял в том, чтобы просто убить доктора. Но то, что она женщина, еще лучше сработает в мою пользу как заложница. Женщины-заложницы продвинут тебя гораздо дальше. Они вызывают больше сочувствия.

Я хмурюсь, когда мои руки начинают выкручиваться, выворачивая запястья под наручниками. Как я уже сказал, мне не нравится, что я должен это делать. Кем бы она ни была, она милая. Она пыталась говорить на моем родном языке. И она хороша в своей работе.

В справедливом мире пострадает или умрет сломленная душа вроде меня. А не врач, спасающий жизни. Возможно, она мать. Или чья-то сестра. Чья-то дочь. Она не сделала ничего, чтобы заслужить то, что я собираюсь с ней сделать или через что ей придется пройти во имя моей собственной свободы.

Одна рука выскальзывает из плохо закрепленного наручника. Я чувствую, как доктор работает, зашивая последние раны. Ее мягкие руки снова касаются моей кожи, и я хмурюсь. Я работаю с другим запястьем нежно, едва двигаясь.

Мои глаза открываются, и я осматриваю комнату. Сквозь прутья клетки с открытой дверью, к красной кнопке на стене. Когда я нажму на нее, они придут с оружием наперевес. Но я возьму ее, приставив скальпель к ее горлу. Я использую ее как щит, чтобы пройти через две двери. С этого момента мне придется наверстывать упущенное по ходу дела.

Я чувствую, как она обрезает нитку позади меня и встает. Пора.

– В течение следующих двух недель тебе будут давать антибиотики во время еды. Пожалуйста, прими их. Некоторые из твоих ран глубокие, и они заразятся без лекарств. Если они начнут чесаться или пахнуть, тебе нужно предупредить своих охранников, чтобы они сообщили мне.

Моя вторая рука выскальзывает. Я свободен. Наручники звякают о боковую стенку каталки, когда я переворачиваюсь. Я опускаю ноги, тихо встаю и поворачиваюсь к ней. Моя челюсть сжимается.

Она молода. Она повернута ко мне спиной, но даже сейчас я могу сказать, что она очень, очень молода. И маленькая, даже хрупкая. Ее длинные темные волосы собраны сзади в эффектный, но безупречный хвост. Впервые за несколько месяцев я вижу одежду, которая не полностью черная или замаскированная. На ней черные джинсы и ботинки, поверх накинут белый лабораторный халат.

Я снова морщусь. Я ненавижу, что мне приходится это делать. Но это должно быть сделано.

– Итак, если у тебя нет вопросов, мы закончили...

Она поворачивается, и ее лицо бледнеет. Она смотрит на меня, вытаращив глаза, как будто не совсем понимает, на что смотрит. Ее рот приоткрывается, когда ее взгляд скользит по моему обнаженному торсу к лицу. Как будто кто-то нажал на кнопку "Пауза".

Но внезапно я вижу, как страх взрывается в ее глазах. Ее легкие наполняются, как будто она вот-вот закричит. Поэтому я двигаюсь, и двигаюсь быстро. Я врываюсь к ней, одной рукой зажимаю рот, другой обхватываю ее горло. Я толкаю ее назад, пока она не оказывается прижатой к решетке позади нее – мое тело прижато к ней, когда я нависаю, глядя сверху вниз в ее глаза.

Но затем я замираю. В порыве адреналина, когда я ринулся в бой, я просто не до конца осознал ее. И когда я это делаю, все замирает.

Трахни меня, она прекрасна. Она абсолютно, без вопросов, самое прекрасное, что я когда-либо видел за всю свою разбитую жизнь.

Большие, ярко-голубые глаза с густыми темными ресницами широко смотрят на меня. Может, моя рука и прикрывает ее рот, но я чувствую полную припухлость ее губ под своей ладонью. Ее белоснежно-бледная кожа покрывается румянцем на щеках, когда она дрожит рядом со мной. Я чувствую, как бьется пульс у нее на шее под моими пальцами.

Она буквально ангел, и теперь она моя пленница.

Но наши взгляды встречаются, и моя воля ломается. Моя решимость использовать ее как щит испаряется. Прежде чем я успеваю задать вопрос, моя рука убирается с ее губ. Я дико смотрю ей в глаза. Мой пульс гулко стучит в венах, когда мое тело прижимает ее к решетке.

– Кто ты? – Я рычу. Это один из немногих случаев, когда я говорю с тех пор, как попал сюда.

– Я... – Она так сильно прижимается ко мне. Она в ужасе. – Я... я врач.

– Как тебя зовут? – Я рычу. Мне не нужно знать, и все же мне нужно это знать. Мне нужно знать имя этого ангела. Потому что теперь я знаю, что этот план выполнен. Я не использую ее, чтобы сбежать отсюда. Я не смогу. Я не найду в себе сил сделать это с ней внутри. И это значит, что я возвращаюсь во тьму этого места. И если я туда отправлюсь, я хочу, чтобы у этого ангела, который выжжен в моем мозгу, было имя.

– Куинн, – шепчет она. – Меня зовут Куинн...

По комнате разносится сигнал тревоги. Я мрачно улыбаюсь, когда вспыхивают красные лампочки. Что ж, вот и все, что здесь нет камер. Позади нее с лязгом открывается дверь в медицинскую камеру.

Вот и все. Пришло время попрощаться с моим шансом на свободу.

Я не хочу, потому что я никогда не хочу отпускать ее. Но медленно отстраняюсь. Моя рука убирается с ее горла, когда я отступаю назад.

– Спасибо тебе, Куинн. – Я тихо шиплю. Я завожу руки за спину и опускаюсь на колени. Я смотрю ей в глаза, не моргая, не отводя взгляда. Дверь открывается, и внутрь врывается черная волна.

Охранники окружают меня, пиная, размахивая дубинками. Их дюжина, и они валят меня плашмя на землю. Удары продолжаются, пока я не онемею. Но когда они отстраняются, ее уже нет. И это единственный удар, который действительно причиняет боль.

Я лежу на животе, дюжина стволов пистолетов прижата к моей спине и шее. Стена поворачивается, превращаясь в камеру предварительного заключения. Мужчины дергают меня вверх, и один тычет прикладом своего М16 мне в живот, просто чтобы показать себя придурком.

Я ворчу, обмякнув, когда они тащат меня из комнаты обратно в недра того места, где я, черт возьми, нахожусь. Обратно в темноту. Но теперь во мне есть свет. Теперь у меня есть ангел, согревающий мое сердце.

И у моего ангела есть имя. Это Куинн.

Теперь у меня новая миссия: найти ее снова. И когда на этот раз она попадет в мои руки, я никогда ее не отпущу.