Текст книги "Заключенная любовь Братвы (ЛП)"
Автор книги: Джаггер Коул
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 3
Меня трясет, когда лифт поднимается вверх по комплексу. Каждый нерв в моем теле звенит… каждый синапс в моей голове срабатывает миллиард раз в секунду. То, что только что произошло, без сомнения, самое ужасное, что когда-либо случалось со мной. Неуклюжий зверь – главный заключенный тюрьмы, полной самых опасных людей в мире, – только что оставил меня одну в закрытой комнате, прижатой к решетке, со своей рукой на моем горле.
Я должна быть мертва. Мертви, или использована как рычаг давления или живой щит, пока он пытается выторговать себе выход из Йеллоу-Крик. И все же, я в порядке. Я невредима. Даже рука, сжимающая мое горло, была недостаточно сильной, чтобы даже остался синяк.
Я краснею, когда что-то горячее обжигает меня изнутри. Недостаточно сильно, чтобы оставить синяк. Достаточно сильно, чтобы поднять меня с нуля до шестидесяти по шкале возбуждения примерно за четверть секунды.
Что, черт возьми, со мной не так?
– Мисс Кулидж?
Я моргаю, выныривая из своей неловкой задумчивости. Мое лицо вспыхивает, когда я быстро вспоминаю, что нахожусь в лифте с четырьмя другими людьми – охранниками, которые поднимают меня наверх из тюрьмы внизу.
– Что?
– Мы на месте, мисс Кулидж, – натянуто говорит один из охранников.
Мои брови хмурятся. – Доктор.
– Прошу прощения?
– Доктор Кулидж, – бормочу я.
Седеющий солдат выглядит так, словно едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза на меня, девушку вдвое меньше него и по меньшей мере на десять лет моложе.
– Да ладно тебе, Куинн. – Сержант Том Кемптон, заместитель моего отца в Йеллоу-Крик и человек, которого я знаю много лет, тоже едет с нами. Он бросает на меня усталый взгляд. Но я не отступаю.
– Доктор. Он сказал "Мисс Кулидж". Я предпочитаю, доктор.
Том хмурится. Я глубоко вздыхаю.
– Ты сержант, верно, Том? – Я подчеркиваю его имя в присутствии его подчиненных, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.
Он хмурится еще сильнее. – Куинн...
– И ты однажды проснулся и решил, что тебя будут звать сержантом, или это звание ты заслужил, упорно трудился годами и...
– Ладно, ладно, мы поняли, – ворчит он. Он поворачивается и бросает тяжелый взгляд на трех других солдат. – Все поняли.
Все быстро кивают. Но Том прищуривается, глядя на парня, который назвал меня мисс. Охранник прочищает горло, увядая под пристальным взглядом Тома. Его взгляд метнулся ко мне.
– Доктор Кулидж. Мы на месте.
Я слабо улыбаюсь. – Спасибо.
Он вздыхает, поворачивая ключ и набирая код лифта. Двери внезапно открываются, и я вздрагиваю, когда солнечный свет на секунду ослепляет меня. Так происходит каждый раз, когда я выхожу. Не похоже, что вся тюрьма – это темная, лишенная света пещера. Но когда вы привыкаете имитировать молнию целый день, а иногда и несколько дней подряд, солнечный свет может быть невыносимым.
Я выхожу вместе с Томом. Мы находимся в помещении, похожем на ангар среднего размера, возможно, достаточно большом для небольшого самолета или чего-то в этом роде. Фактически, он использовался для размещения небольших самолетов, которые выруливают на грунтовую взлетно-посадочную полосу, проходящую через одно из бесплодных полей, – для секретных операций, доставляющих особо чувствительных заключенных.
Через большую открытую дверь солнце Теннесси светит еще ярче. Я прищуриваюсь, прежде чем Том внезапно сует что-то мне в руку – солнечные очки.
– Спасибо, – бормочу я, надевая их.
Он кивает. – Извини за это дерьмо с "мисс". – Он пожимает плечами. – Ты же знаешь, никто из них не пытается тебя оскорбить, Куинн. Черт, я знаю, что тоже оступился. Я просто парень с Юга, вот и все. “Мисс" звучит естественно.
Я слабо улыбаюсь. – Я знаю. Прости за то, что был такой твердолобой из-за...
– Не стоит. – Он поворачивается и ухмыляется мне. – Черт, ничего другого я и не ожидал от дочери Рока.
Том ровесник моего отца, и они с моим отцом учились еще в начальной школе. Они тоже вместе проходили подготовку "Морских котиков", были зачислены в одно подразделение и вместе участвовали в боях. Это примерно все, что я знаю. Но сейчас Том, по сути, заместитель моего отца по операциям здесь, в Йеллоу-Крик.
Мы направляемся на ферму – место проведения операций – навестить моего отца после моего "тяжелого испытания", как выразился Том. Но я знаю, что меня ждет, и это точно не будут крепкие объятия и благодарное "Я так рад, что с тобой все в порядке" от моего отца.
Полковник вот-вот надерет мне задницу. Я это знаю, и Том это знает. Но мы сейчас говорим не об этом.
На крыльце нас встречают резкими приветствиями двое мужчин в форме с пистолетами. Том кивает, а затем прочищает горло. – Зайдите внутрь и дайте нам минутку, ребята?
Они смотрят друг на друга.
– Это значит свалите, придурки.
Двое мужчин переходят к активным действиям и убегают в дом. Том вздыхает и стаскивает бейсболку Техасского университета со своей блестящей лысины цвета мокко. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, скрестив руки на груди поверх бронежилета.
– Послушай, я знаю, что не должна была...
– Знаешь, ты ему небезразлична, – ворчит Том. Он мотает головой в сторону двери. – Я имею в виду твоего старика.
– Ага, – сухо бормочу я. – Поняла.
Том вздыхает. – Да ладно, Куинн. Такие парни, как мы… мы не всегда хороши в этом мягком дерьме. Ты знаешь?
Я закатываю глаза. Мягкое дерьмо. "Мягкое дерьмо" вроде появления на моих рекордных за эти годы выпускных – средней школе в двенадцать, колледже в четырнадцать, а затем медицинской школе в восемнадцать? Или "мягкое дерьмо" вроде того, что я на самом деле была рядом, когда моя мама чахла в больничной палате до тех пор, пока не перестала понимать, кто она такая?
Но я не обязана говорить ничего из этого вслух. Том видит это по моему лицу.
– У всех нас есть сожаления, детка, – мягко говорит он, поджав губы. – У всех нас.
Моя челюсть сжимается. Хотела бы я иметь хоть немного сочувствия к своему отцу. Хочу. Я знаю, что он видел и должен был делать то, что большинству людей даже в кошмарных снах не снилось. Но я не могу. Может быть, несколько лет назад я была близка к этому. Но потом дорогой старый папочка сделал меня узницей своей собственной отвратительной коммерческой тюрьмы.
Я была у всех в списке наблюдения, когда в восемнадцать лет с отличием окончила Медицинскую школу Дьюка. Я имею в виду, что я была моложе всех остальных в моем классе как минимум на девять лет. Я три года проучилась в хирургической ординатуре в Массачусетском медицинском институте в Бостоне. Я была нужна каждой хирургической программе в стране.
А потом мой отец уничтожил это.
На тот момент Йеллоу-Крик работал около пяти лет. Очевидно, тогда я не знала всех тех мрачных подробностей, которые знаю сейчас. Все, что я знала, это то, что мой отец управлял частной охранной компанией, у которой были огромные государственные контракты США. И вдруг мне позвонили из ЦРУ и сказали, что им нужно проверить меня на наличие допуска к секретной информации.
Короткая версия такова: мой отец записал меня постоянным хирургом Йеллоу-Крик. Подписать, заверить печатью, санкционировать правительством США и заключить пятилетний контракт с возможностью продления еще на пять лет позже.
В каком-то смысле, работа невероятная. Я могу заниматься любимым делом – лечить раненых, и мне не нужно мириться ни с одной бюрократической фигней страховой компании. Никакого дерьма с администрацией больницы или драм тоже. И дядя Сэм платит мне за это дохуя денег.
Но недостатки сводят на нет все хорошее. Я работаю одна. Я никому не могу рассказать о своей работе – все, кого я знаю по своей повседневной жизни, или старые друзья из медицинской школы, все думают, что я частный врач какого-то эксцентричного богатого парня. О, и еще я работаю в унылой подземной тюрьме для самых опасных и развращенных людей в мире. И вдобавок ко всему, у меня нерушимый, не подлежащий обсуждению контракт, который заставляет меня оставаться здесь как минимум в течение следующих четырех лет.
– Да, хорошо, у тебя есть кто-нибудь из членов твоей семьи или любимых, кто связан контрактами, так что они вынуждены быть частью твоих «сожалений» каждый божий день в течение многих лет, Том?
Он ухмыляется. – Я настаиваю на пятом.
– Теперь можно на меня накричать?
Он вздыхает. – Да, думаю, это то самое время, да?
– Не могу дождаться.
Мы заходим внутрь. Двое предыдущих охранников вытягиваются по стойке смирно, а затем быстро занимают свои посты снаружи. Внутри фермерский дом в основном представляет собой одно большое открытое, чрезвычайно современно выглядящее пространство. Это даже не похоже на то, что они переделали старый фермерский дом в этот. Они буквально просто построили то, что им было нужно, а затем придали дому внешний вид шестидесятилетней давности.
Поднявшись по лестнице, мы останавливаемся перед тяжелой деревянной дверью в кабинет полковника. Том смотрит на меня, откашливается и стучит.
– Войдите! – Тяжелый, глубокий голос моего отца гремит изнутри.
Том поворачивает ручку и распахивает дверь, и мы оба входим внутрь. Папа отрывает взгляд от экрана компьютера. Его лицо каменеет, когда он видит нас, особенно меня. Но он ничего не говорит. Он просто возвращается к своему экрану.
– Мне придется перезвонить вам, сенатор.
К какому бы сенатору он ни обращался, он не отвечает, когда мой отец резко заканчивает разговор и поворачивается к нам. Он глубоко вздыхает. Морщины на его лице хмурятся. Он поднимает большую руку, чтобы погладить свой гладко выбритый подбородок и густые усы в стиле Тома Селлека. Крякнув, он встает во весь рост, по-военному заложив руки за спину.
– Куинн, о чем, черт бы тебя побрал, ты думала? – он сердито рычит.
Да, вот оно. Большие теплые пушистые объятия и затаившая дыхание благодарность за то, что я невредима. В стиле полковника Рокленда Кулиджа.
– Да, в общем, со мной все в порядке, спасибо за беспокойство...
– Не прикидывайся, блядь, милой со мной, – огрызается он. – Ты ослушалась прямого приказа! Я же сказал тебе, я не хочу, чтобы ты находилась в этих чертовых операционных...
– Ну и где, черт возьми, я должна лечить своих пациентов?! – Я сердито бросаю в ответ. – Господи Иисусе! Пап, ты привязываешь меня к этому гребаному контракту...
– Следи за своим чертовым языком! – шипит он.
Том прочищает горло у меня за спиной. Взгляд моего отца устремляется мимо меня к нему.
– Хочешь что-то добавить, Том? – Он угрожающе бормочет.
– Разрешите говорить свободно?
Мой отец закатывает глаза. – Просто скажи это, черт возьми, Том.
– С ней все в порядке, Рок. Она справилась с по-настоящему опасной ситуацией, как могла. Все это место создано для того, чтобы то, что произошло сегодня, никогда не случилось. Это не на ней, она просто...
– Что ж, это, черт возьми, действительно произошло, и то, что она «просто делала свою работу», было неподчинением моим чертовым приказам.
– Ты привел меня сюда, чтобы я стала врачом, – сердито огрызаюсь я. – Так что либо позволь мне стать гребаным доктором, либо позволь мне заняться этим в другом месте!
Его челюсть сжимается, а рот становится тоньше. Он снова смотрит мимо меня на Тома. – Что именно, черт возьми, там произошло? – Он хмыкает, полностью игнорируя мои последние слова.
– Заключенный подрался в душе, – громко говорю я, игнорируя тот факт, что он говорит мимо меня. – На него набросились трое других заключенных. Ему удалось...
– Убить их, – ворчит Том.
Я киваю. – Верно. Но прежде чем он это сделал, над ним поработали какими-то лезвиями. Он был прикован к каталке; все протоколы соблюдались. Все двери были заперты, камеры в комнате выключены, – добавляю я с горечью. Секретность и дегуманизация этих заключенных – даже если они монстры – один из аспектов этой работы, от которого у меня мурашки бегут по коже
– И все же мы здесь. – сухо бормочет мой отец, глядя на меня так, словно это моя вина.
– Похоже, заключенный освободился от наручников.
Я дрожу. События получасовой давности стремительно возвращаются, высасывая воздух из моих легких. Я напрягаюсь всем телом, прокручивая в памяти то, как обернулась и увидела его просто... там. Просто нависал надо мной, своими глубокими, темными, великолепными глазами пригвождая меня к решетке за моей спиной еще до того, как он ко мне прикоснулся.
– Мы выясняем, была ли это человеческая беспечность или просто его собственные способности. Но даже несмотря на это, он потерял много крови во время нападения. Я не знаю, как, черт возьми, ему удалось встать, не говоря уже о том, чтобы вырваться из наручников и напасть...
Голова моего отца быстро поворачивается ко мне. – Подожди, ты была в чертовой клетке?! – На секунду я вижу настоящий страх – настоящую тревогу на его лице. Но полковник быстро маскирует это обратно.
– Я лечила пациента, – ворчу я. – Да, я была в...
– Он причинил тебе боль?
Я удивленно моргаю. Это еще один редкий момент беспокойства. Дважды за тридцать секунд кажется почти нереальным.
Когда я даже не знаю, что ответить, Том делает хмурый шаг вперед, чтобы взглянуть на меня и моего отца.
– Нет. Когда наши парни вошли в комнату, заключенный просто стоял на коленях, заложив руки за голову. – Он хмурится, поворачиваясь ко мне. – Я думаю это все, верно, Куинн?
Я киваю. – Да, – вру я. – Это все, что произошло.
Почему я лгу, для меня загадка. Я имею в виду, что у меня уже есть проблемы из-за того, что я вообще туда пошла. Это не значит, что, рассказав им о том, как заключенный схватил меня – положил руку мне на горло и прижал к решетке, – я попаду в еще большие неприятности.
Но все же я не упоминаю об этом. И я не знаю почему.
Лицо моего отца мрачнеет. – Этому гребаному парню нанесли удар ножом… сколько раз?
– Четыре рваные раны, три глубоких прокола.
Он хмурится. – И после этого он срывает свои чертовы наручники посреди сверхсекретной камеры, и все для того, чтобы встать на колени и улыбнуться гребаной кавалерии?
Том пожимает плечами. – Да, похоже на то.
Папа поворачивается ко мне, и я киваю.
– Ага. Именно это и произошло.
Он хмурится и поворачивается обратно к Тому. – Кто этот парень?
– Заключенный пять ноль четыре девять.
Мой отец напрягается. Его лицо немного бледнеет, прежде чем он, кажется, берет себя в руки.
– Хм, – он пожимает плечами, как будто этот номер для него ничего не значил. – Он снова в своей камере?
– Мы держим его в одиночной камере, внизу, в яме.
Я дрожу. Даже я знаю, что это за дыра. Это черная дыра внутри черной дыры. Это место, где они содержат людей, представляющих опасность для самих себя или продемонстрировавших полную неспособность находиться даже близко к другим заключенным. Это настолько плохо, что мой отец и Том оба взяли за правило никогда не позволять мне даже видеть это.
Я хмурюсь. – Кто этот парень? Заключенный.
Мой отец хмурится и беспечно пожимает плечами. – Подонок. Как и все они.
– Да, но кто он такой?
Секунду он холодно смотрит на меня. – Это секретно, Куинн. Ты это знаешь.
– В его карте указано, что он из русской мафии. – Я хмурю брови. – Просто...
– Что? – Резко, предупреждающим тоном говорит мой папа.
Я пожимаю плечами. – Я имею в виду, что он преступник. Но мне просто любопытно, что он делает здесь с парнями из "Аль-Каиды" и придурками из Арийской нации, которые хотят взорвать Белый дом.
Глаза моего отца прищуриваются при взгляде на меня. Его рот сжимается. Но затем он снова пожимает плечами. – Секретно, – ворчит он, поворачиваясь, чтобы вернуться к своему столу. Он чопорно опускается на стул и снова смотрит на меня. – У тебя есть что-нибудь еще об этом инциденте, что ты могла бы добавить к отчету?
Я смотрю на него. Ни единого проблеска благодарности за то, что я в безопасности. Ни единого слова или жеста привязанности.
– Неа, – сухо бормочу я.
Полковник кивает. – Хорошо. Что-нибудь еще, Том?
Том качает головой. – Думаю, на этом все, Рок.
– Хорошо. Держите это животное в яме до дальнейших указаний. Свободен.
Мой папа возвращается к экрану своего компьютера. Том смотрит на меня и слегка улыбается, кивая головой в сторону двери. Но я хмурюсь и снова поворачиваюсь к отцу.
– Ему нужны антибиотики.
Его брови хмурятся, когда он оглядывается на меня. – Что, прости?
– Заключенный. Пять ноль четыре девять. Ему нужны антибиотики, иначе он может подхватить инфекцию.
Мой отец пожимает плечами и снова поворачивается к экрану. – Похоже, он крутой ублюдок. С ним все будет в порядке.
Я стискиваю зубы. – Это бесчеловечно.
– Я сказал, что ты свободна, Куинн.
Том откашливается у меня за спиной. – Пойдем, Куинн, – бормочет он себе под нос. Но я игнорирую его и свирепо смотрю на своего отца.
– На самом деле, с юридической точки зрения, это нарушение Женевской конвенции.
В комнате становится тихо. И я знаю почему; вот почему я использовала это. Разбрасываться "словом на букву "Ж" в таком месте, как это, все равно что привести собаку, понюхавшую наркотики, на концерт Grateful Dead. Атмосфера мгновенно меняется, и все очень быстро становится холодным и серьезным.
Йеллоу-Крик "не для протокола", что означает, что ему сходит с рук целая куча дерьма, которого не должно быть. Но с юридической точки зрения, применяются такие вещи, как правила Женевской конвенции о том, как обращаться с бойцами противника. Патриотический акт довольно сильно это запутал, но он все еще там. Нельзя просто пытать людей, которые технически являются узниками правительства. Даже если они не существуют на бумаге.
А полковник терпеть не может, когда ему напоминают, что у него есть правила, которым он должен подчиняться.
Он медленно поднимает на меня глаза. Он не выглядит счастливым.
– Осторожнее, Куинн, – тонко шипит он.
– Я просто говорю...
– Я слышал, что ты сказала, громко и чертовски ясно, – рычит он.
Я поджимаю губы. – Ему нужна дополнительная медицинская помощь. Я не прошу о многом, папа. Я прошу выполнять мою чертову работу и долг врача. Я отношусь к клятве Гиппократа так же серьезно, как вы относитесь к идеалам ПЕЧАТИ.
Он свирепо смотрит на меня, поджав губы.
– Если бы я мог, Рок, – вмешивается Том. – Было бы хорошо, если бы он не свалился на нас.
Полковник молча пережевывает это.
– Пожалуйста, – тихо говорю я. – Послушай, я просто хочу иметь возможность заниматься своим...
– Прекрасно. – Папа возвращается к экрану своего компьютера. – Делай то, что тебе нужно. Но я хочу, чтобы этого ублюдка посадили за решетку, когда ты в следующий раз окажешься с ним поблизости. Понятно?
Я киваю. – Спасибо.
Он не отрывает взгляда от экрана. – Свободна.
Только оказавшись в своей машине одна, я выдыхаю воздух, о котором и не подозревала, что задерживаю. Я дрожу, крепко сжимая руль, и глубоко дышу, наполняя легкие. Я смотрю в зеркало заднего вида. Моя рука скользит вверх, и пальцы проводят по горлу.
Жар разливается внутри меня. Мое лицо пылает.
Но также быстро я отмахиваюсь от этого и пытаюсь завести машину. Что бы, черт возьми, ни случилось сегодня, мне нужно уйти от этого. Не зацикливаться на этом. Не задерживаться на нем.
И я не должна фантазировать о его больших руках, великолепных глазах и рельефных мышцах всю дорогу домой.
Глава 4
Кызыл, Россия, четырнадцать лет назад…
Мужчина задыхается, хватая ртом воздух. Но ничего не выходит. Не сейчас, когда моя рука прижимает деревянную палку к его трахее. Его глаза выпучиваются, лицо становится фиолетовым.
Стоя на коленях верхом на его груди в пыли и копоти ямы для убийств, я чувствую, как моя собственная горячая кровь стекает по моей шее. Его последний удар был хорошим. Я все еще вижу звезды. Но я буду жить. Но он?
Я поднимаю взгляд, щурясь от ярких прожекторов, освещающих залитую кровью арену. Смертельные бои проходят в том, что когда-то было советским гулагом на окраине одного из самых опасных городов России, Кызыл. Большая часть здания сгорела дотла или покрыта граффити и использованными иглами. Но старая автобаза – это место, где мы сражаемся – за благосклонность, за славу.
Но в основном мы боремся за сладкое, блаженное избавление от героина.
Когда я поднимаю взгляд, лорд и хозяин этого места улыбается мне в ответ. На его зубах поблескивает хром, как и бриллианты на шее и на пальцах. Яро Сашанко на самом деле не король и даже отдаленно не похож на американских рэперов-гангстеров, которым он любит подражать. Но он крупнейший торговец наркотиками в Кызыле. Что в некотором смысле делает его больше, чем король.
Для нас он с таким же успехом может быть Богом. Яд, который он толкает, – это наше причастие, и мы, блядь, грешим изо всех сил, чтобы вкусить этой Евхаристии.
Яро ухмыляется мне сверху вниз. Он что-то шепчет двум дрянно выглядящим стриптизершам, сидящим по обе стороны от его большого кресла там, на трибунах. Он поворачивается ко мне. Затем, как римский император в спортивном костюме, он высоко поднимает руку большим пальцем вниз.
Это смерть.
Я поворачиваюсь обратно к мужчине, булькающему подо мной. Мой взгляд скользит вниз по моим рукам. На короткую секунду мне становится стыдно. Стыдно и горько от того, кем я стал. Четыре года назад я был лучшим в своем классе в Военной академии. Мое начальство добивалось, чтобы я прошел офицерскую подготовку.
Затем я отправился в Афганистан, чтобы совершить шестимесячное турне по самому аду. Через месяц после этого ужаса парень из своего четвертого тура раскрыл мне маленький секрет о том, как они все оставались там в здравом уме. Лучший друг за все время. Тайный любовник. Бросок к звездам, когда реальность стала настолько ужасной, что тебе захотелось вышибить себе мозги.
В тот день я открыл для себя героин. И я никогда не оглядывался назад.
Один удар, и я был влюблен. По уши влюбленный, одержимый. В течение месяца они отправили меня на обязательное обследование психики, что на армейском языке означает "реабилитация". Но реабилитация от героина в Афганистане? Это было все равно что пытаться бросить курить кокаин в доме Пабло Эскобара.
Наркотики были повсюду. Я даже не мог вернуться в свою казарму из офиса психолога, не получив трех предложений о продаже. Я притворялся еще месяц, прежде чем они, наконец, поймали меня на продаже базовых продуктов, чтобы избавиться от этой привычки.
После этого я закончил; предстал перед судом, с позором уволен и отправлен домой, где я быстро пропустил слушание, потому что у меня было занятие получше: героин, конечно.
Моя челюсть сжимается, когда я смотрю на свои руки. Раньше я был таким сильным, что в бейсике меня называли "молот". Часть меня задается вопросом, висит ли еще мое имя там, на стене, где установлен рекорд лагеря по становой тяге.
Сейчас я в лучшем случае наполовину такой, каким был раньше. Мышечная масса истощается. Я все еще силен, но дело не в мускулах; это жгучая, пульсирующая потребность в большем количестве сладкого освобождения, которое приносит только героин. Вы слышите о матерях, поднимающих машины, чтобы спасти своих детей. Подожди, пока не увидишь, на что способен наркоман ради еще одного сладкого хита.
На моих руках следы от гусениц. Чернила от дюжины самодельных татуировочных пистолетов в различных тюрьмах и на улицах смешиваются со шрамами на моей коже; как сломанная, случайная карта ада.
– Убей его! – Яро радостно кричит мне. Я поднимаю глаза на разодетого в пух и прах Калигулу, самодовольно ухмыляющегося мне. Он ухмыляется, вытаскивая небольшой пакетик с коричневым порошком и размахивая им.
Это все, что мне нужно.
Без эмоций я возвращаюсь к своему противнику в бою. Мы оба знали, что только один из нас уйдет отсюда. Но ставки того стоили. Буквально все стоит того, когда дело доходит до получения следующей дозы.
Когда я надавливаю на палку у него на шее, я даже не думаю о том, что делаю. Все, о чем я думаю, – это коричневый порошок, ложка, иголка и горячий укол прямо в душу.
Позже, когда я приваливаюсь к стене сгоревшей столовой И иду домой с иглой в вене, все, что я знаю, – это блаженство. Галстук выпадает из моих зубов, когда я стону и откидываю голову назад, прислоняясь к покрытой сажей стене, выкрашенной аэрозолем. Моя рука опускается, игла все еще глубоко вонзается. Но мне в буквальном смысле наплевать.
В дюжине ярдов от нас какая-то неряшливая на вид проститутка ругается с одной из местных на фоне кучи мусора. Несколько других потерянных душ вроде меня играют в какую-то карточную игру с выпивкой вокруг костра, от которого пахнет горелым пластиком и раком. Неподалеку раздаются выстрелы, за которыми следует чей-то умирающий крик.
Мне насрать на все это или на что-либо вообще.
Я просто улыбаюсь медленной, эйфорической улыбкой наркомана, глядя вверх сквозь разрушенный потолок. Над этим местом не видно звезд. Но я все равно представляю их там, позволяя себе утонуть в ядовитом побеге.
С героином даже ад кажется спасением.
Настоящее.
Вздрогнув, я прихожу в себя. На краткий миг окружающее сбивает меня с толку. Темно и жарко. Я в клетке, в каменной комнате, похожей на темницу замка. Затем меня осеняет осознание.
Я в яме.
Я уже был здесь однажды, по моим подсчетам, где-то от трех до пяти дней. Это был не из приятных впечатлений, и я не ожидаю, что на этот раз все будет сильно по-другому.
Я стону, когда смотрю вверх, туда, где мои руки скованы над головой, прикованные к верхним прутьям клетки. Да, это будет примерно так же весело, как и в прошлый раз, когда я был здесь.
Как и в прошлый раз, я был в отключке, прежде чем меня привезли сюда. В голове все еще туман от наркотиков, но я чувствую, как туман рассеивается, когда я глубоко дышу. Моя память возвращается к толпе солдат, набросившихся на меня в той камере. Я помню, как кулаки и ботинки врезались в меня, пока у меня не закружилась голова. Я помню наручники и знакомый укол иглы в руку. А потом только темнота.
Со стоном я смотрю на свою левую руку. Конечно же, там есть маленький белый квадратик марли, заклеенный там, где мне вкололи успокоительное. Я ухмыляюсь. Это почти забавно, что люди, которые заперли бы меня здесь, были так нежны, дав мне иглу. Еще забавнее, что под моей татуировкой сотни шрамов от игл, с которыми я обращался гораздо менее бережно.
Я делаю вдох и расслабляюсь, насколько могу. Я снова дышу, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях. Какое-то время, после того как я очистился, было невозможно иметь какой-либо элементарный ход мыслей. Каждый раз, когда я пытался обдумать какую-либо проблему или ситуацию, я не мог сделать и двух шагов, прежде чем все, чего я хотел, – это шипение ложки и горячий поток небес в моих венах.
Но это была моя старая жизнь. Я больше не ослаблен зависимостью и безнадежностью. Мои руки сильнее, чем когда-либо, даже когда я был "молотом". Шрамы все еще на моей коже. Но вот уже десять лет я чист и трезв. И все благодаря человеку, который спас мне жизнь.
Я хмурю брови, вглядываясь в полумрак своей одиночной камеры. Прошло два месяца с тех пор, как меня привели в это место. Но кусочки начинают складываться воедино. Милитаристские, но не военные охранники. Другие заключенные являются членами таких организаций, как Аль-Каида или мексиканские картели. Тот факт, что здесь нет окон. Или что мне никогда не говорили, почему я здесь, и не зачитывали мои права, несмотря на то, что я нахожусь в Соединенных Штатах.
Я – дыра. Я нахожусь в месте, которое предназначено быть забытым и неизвестным. Это место – Гуантанамо, но под землей. Я предполагаю, что буквально. Я нехороший человек и работаю вне законов большинства стран. Но я не террорист. Я не борец за свободу, или за освобождение народа что бы то ни было, или придурок-неонацист из Третьего рейха.
Итак, очевидный вопрос… какого черта я здесь?
Моя челюсть сжимается, глаза сужаются, пульс учащенно бьется в венах. В голове вспыхивают события, произошедшие ранее. Но в основном это связано с ней.
Я рычу, скрипя зубами.
Одним из вопросов может быть "почему я здесь". Но теперь возникает более важный вопрос: почему, черт возьми я не попытался сбежать, когда у меня был шанс?
Моя челюсть напрягается, когда мои глаза пронзают полумрак камеры. Мои руки сжимаются в цепях, когда воспоминание обо всем этом всплывает снова.
Я чертовски хорошо знаю, почему я не сделал шаг, когда он у меня была возможность. План состоял в том, чтобы получить травму настолько сильную, чтобы потребовалась медицинская помощь в одной из медицинских камер. План состоял в том, чтобы освободиться и использовать доктора, который лечил меня, как живой щит на пути к свободе.
Этот план никогда не касался ее.
Я стону, когда мои мысли возвращаются к великолепному молодому доктору с большими голубыми глазами и мягкими, пухлыми губами. Та, что с длинным темным хвостом, умоляющим, чтобы его обернули вокруг моего кулака. Ее, с нежной кожей и биением горячего пульса прямо под поверхностью.
Она заставила меня колебаться. Она заставила меня замереть. Она разрушила весь мой план, и я ни о чем не жалею.
В ту секунду, когда я увидел ее, я понял, что план изменился. Я знал, что никогда не смогу использовать такого ангела в качестве щита.
Я делаю вдох, а затем закатываю глаза, глядя на себя. Часть меня хочет отшлепать себя за то, что не воспользовался этой возможностью. Где бы я ни был и по какой бы причине, выбраться отсюда будет нелегко. На самом деле, возможно, я только что упустил свой единственный шанс сделать это, и все из-за искры.
И все из-за одной девушки с большими голубыми глазами. И все из-за дурацкого мгновенного увлечения... что, влюбился?
Я рычу, стиснув зубы. Это было глупо. Выбраться из этого места имеет первостепенное значение. Не только для меня, но и для Братвы. За братство, которое является моим миром, и за то, почему я жив сегодня. Юрий – не просто мой босс, но и человек, который спас мне жизнь; самый близкий человек, который у меня когда-либо был, как отец.
И теперь я упустил эту возможность. Я позволил себе на мгновение проявить слабость, и все это ради женщины, которую я наверняка никогда не увижу…
Раздается лязгающий звук металла. Я вздрагиваю, хмурюсь и слегка поворачиваюсь. Темнота ненадолго заливается светом, а затем появляется неясный силуэт человека, входящего через дверной проем в каменную камеру.
Я слышу, как мужчина что-то бурчит в сторону первого силуэта, но я не могу расслышать. Затем со скрипом металла тяжелая дверь закрывается. И я остаюсь наедине с безмолвным силуэтом.
Фигура медленно движется ко мне, но затем останавливается прямо за пределами света от единственной тусклой лампочки, висящей надо мной. Мои глаза сужаются, когда я пристально смотрю на него.
– Какого хрена тебе нужно? – Я рычу.
Форма ничего не говорит.
– Ты можешь прекратить разыгрывать спектакль, – рычу я. – И просто скажи мне, какого хрена я здесь. Что это, ЦРУ? – Я вспыхиваю. Меня не пугает эта чушь про тишину. Меня не пугает эта попытка дегуманизировать меня. Я видел ад. Я смотрел дьяволу в глаза и плевал ему в лицо.
