Текст книги "Заключенная любовь Братвы (ЛП)"

Автор книги: Джаггер Коул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13

Я весь дрожу в темноте своей клетки. Я расхаживаю, как загнанный зверь. И, по большей части, я просто хочу ее. Я изголодался по ней.

Это черта, которую я не должен пересекать; которую нам не следовало пересекать. Но главное, я знаю, что это был я. Она проявила ко мне доброту. Она помогла мне. Она не должна.

Она должна ненавидеть меня, и у нее есть на то все причины. Я почти причинил ей боль. Я даже планировал это. Еще до того, как узнал, кто она. Я не могу испытывать к ней вожделение.

Я дышу, хватаясь за прутья и взбираясь на верх клетки. Я подтягиваюсь, пока у меня не затуманивается зрение и не немеют руки. Я бросаюсь к двери, кипя и тяжело дыша. Хватаю телефон. Это рискованно. Но это спасательный круг.

Я набираю номер, который запомнил, как раз для такого случая. Это чикагский номер, так что он не вызовет никаких тревог, если сотовый транспондер здесь работает на отслеживание.

– Ковры и шторы в тон Саутсайду! – щебечет жизнерадостный женский голос.

Я ухмыляюсь. Колл-центр – это, конечно, фикция: способ для членов Братвы Волковых и наших союзников в семье Кашенко в Чикаго звонить без пинга непосредственно начальству, на случай, если телефон был взломан.

Это был Лев Нычков, заместитель командира "Братвы Кашенко". У которого, очевидно, второкурсническое чувство юмора с этим "саутсайдом", ковры и шторы в тон. Я закатываю глаза.

– Мне нужен небольшой коврик.

– Прелестно! – Радостно восклицает женщина. Как будто это совершенно нормально для кого-то звонить в такой магазин в половине двенадцатого ночи за гребаным ковриком.

– Для какой комнаты?

– Для моей ванной.

Все это является частью кода.

– Понятно, – непринужденно говорит она. – Размер?

– Тридцать на четыре.

Да, я звоню в магазин ковров почти в полночь, чтобы попросить коврик для моей ванной размером тридцать на четыре фута.

– Какого цвета?

– Пурпурный.

– Основные детали?

– Золотарник с отделкой цвета морской волны.

– Пожалуйста, подождите. Теперь ее голос полностью деловой. Я слышу серию щелчков при переадресации вызова.

– Да – ворчит мужской русский голос.

– Мне нужно поговорить с менеджером, – рычу я по-английски.

– Вы говорите по-русски?

– Пожалуйста, по-английски.

Он хмыкает. – Какое направление?

Нахуй все. У меня нет времени на это дерьмо про Джеймса Бонда.

– Алексей, это Максим. Мне нужно с ним поговорить.

Он ругается. – Черт, Максим!? Я... Бля, чувак!

– Ты думал, я умер.

– Это обсуждалось, – бормочет он. – Черт возьми, брат. Тебя не было два месяца.

– Ну, похороны пока не планируй.

– Подожди. Дай мне добраться до него.

Минуту спустя я слышу знакомый голос, который заставляет меня улыбнуться.

– Черт, как же я рад слышать твой голос.

Я ухмыляюсь. Юрий – человек, который спас меня. Человек, который довел меня до грани смерти, который выжег яд из моих вен и дал мне вторую жизнь. Он для меня как отец.

– Нам нужно говорить по-английски, – ворчу я. – Возможно, нас подслушивает искусственный интеллект. Прошу прощения за звонок, но он...

– Не извиняйся, Макс, – рычит он. – Господи, – выдыхает он. – Я думал, ты мертв.

– Не совсем, – ворчу я.

– Где ты?

Я оглядываю камеру. – На самом деле не знаю. Где-то в тюрьме. Может быть, в ЦРУ.

Он присвистывает. – Черт. Ладно, я сделаю несколько звонков.

Я ухмыляюсь. Конечно, Юрий Волков, один из самых могущественных главарей Братвы в мире, связан с гребаным ЦРУ.

– Благодарю.

– В чем они тебя обвиняют?

– Ни в чем.

– Что?

– Ни в чем. Я был здесь примерно через час после того, как покинул аэропорт О'Хара. Они устроили мне засаду, надели на меня капюшон и доставили сюда.

Юрий сердито шипит. Я могу сказать, что он сдерживается от ругани на русском, чтобы не сбить с толку ИИ.

– Любой географический...

– Мне кажется, я под землей. Окон совсем нет.

– Черт. Это не может быть хорошим знаком.

– Согласен.

– Униформа? Какие-нибудь знаки отличия ты видел у охранников?

Я качаю головой. – Нет.

– Черт. Звучит как секретная тюрьма.

Я киваю. – Да, я подумал о том же. Но я не знаю почему. – Я хмурю брови. – Однако они спрашивали меня об организации Волкова, и особенно о тебе.

Юрий вздыхает. – Черт возьми, мне жаль, Макс.

– Очевидно, я не собираюсь болтать.

– Я знаю, – рычит он. – Это-то меня и беспокоит. Тебе там кто-нибудь помогает?

Я колеблюсь. Затем киваю. – Да. – я ловлю себя на мысли. – Кое-кто. Тот, кто дал мне этот телефон.

– Хорошо, используй его.

– Да, я так и сделаю.

– Этот телефон... он будет у тебя с собой?

– Возможно, будет лучше, если я сам позвоню, Юрий.

– Абсолютно. Послушай, позвони мне через два дня. Снова воспользуйся колл-центром. Я посмотрю, что смогу раскопать до этого.

Я закрываю глаза и киваю головой.

– Спасибо тебе, Юрий.

– Тебе не нужно меня благодарить.

– Да, нужно.

Он хихикает. – Будь осторожен, не высовывайся. Мы все исправим.

– Передай от меня привет Ривер, – улыбаюсь я, думая о фейерверке Юрия в виде молодой жены, которая, безусловно, держит его в напряжении.

– У тебя уже есть тюремная подружка?

– Очень смешно, Юрий. Ты решил стать комиком?

Он хихикает. – Будь осторожен, мой друг. Я собираюсь все исправить.

Когда мы вешаем трубку, я выключаю телефон, чтобы сберечь заряд батареи. Затем я хорошенько его прячу. Затем я остаюсь один в темноте.

Но не совсем. Я в очень хорошей компании со своими мыслями в голове. Хотя ни одна из них не касается моего разговора с Юрием или этой тюрьмы. Они все о Куинн.

Каждая моя мысль о том, чтобы взять ее. Я стону, лежа на холодной металлической кровати. Я закрываю глаза, но когда вижу только ее, я понимаю, что сон не придет. Я представляю ее в той майке и ночных шортах, о которых она упоминала, лежащей в своей мягкой, пуховой постели.

Я представляю ее распущенные волосы.

Я представляю, как она раскидывает ноги.

Я рычу, когда мой член набухает, вздымаясь до тех пор, пока не становится чертовски твердым в моих штанах. С шипением я опускаю их, скольжу рукой вниз и обхватываю свою набухшую длину. Удовольствие пронзает меня от простого прикосновения.

Моя голова откидывается назад, и я начинаю поглаживать, сжимая свой член и издавая стон. Мои мысли сосредотачиваются на Куинн и на том, чтобы сорвать с нее одежду, чтобы насладиться взглядом и ртом на ее гибком, мягком теле. Мои яйца покалывает от ноющего желания. Мой пресс напрягается, когда я глажу себя.

Я двигаю рукой быстрее. Я представляю, как она нависает надо мной, обхватывает ногами мои бедра и опускается на мой член. Я представляю, как она прыгает на моем члене, как кролик. Мои руки на ее бедрах и сиськах, я приподнимаюсь, чтобы попробовать языком ее пухлые губки.

Каким-то образом мне удается встать. Я ковыляю к металлическому унитазу в углу камеры. Я стону, хватаясь одной рукой за решетку. Мои мышцы напрягаются. Моя челюсть сжимается. Я рычу от удовольствия, когда моя рука сжимает мой толстый, набухший член.

О, Максим... трахни меня. Трахни мою маленькую киску, Максим.

Мои глаза закрываются. Мои яйца напрягаются, а мышцы сжимаются. Мой член пульсирует в моем кулаке, проливая белые струйки спермы на нержавеющую сталь внизу.

Глава 14

Бумажная работа. Бумажная работа отвлечет меня. Бумажная работа похоронит ноющую, ужасно запретную похоть, бурлящую внутри меня. Это отвлечет мои мысли от совершенно пленительного, мрачно красивого, опасно соблазнительного мужчины глубоко подо мной в этом месте.

И все же это не так. Все, что я вижу, – это размытые слова. Я читаю один и тот же отчет четыре раза подряд. И если бы вы спросили меня, я бы ни черта не смогла вам сказать о том, что там написано.

С момента нашего телефонного звонка прошло примерно тридцать четыре часа. Тридцать четыре часа прошло с той ночи, когда я постыдно прикасалась к себе, крича в подушку, когда мое тело сотрясалось от удовольствия. Когда мой разум был полон грязных мыслей обо всех тех темных вещах, которые я бы хотела, чтобы Максим сделал со мной.

Вчерашняя аппендэктомия "Аль-Каиды" превратилась в нечто большее, чем обычная операция. В итоге у пациента лопнул аппендикс за два часа до запланированной операции, и развился сепсис. Спустя шесть часов операции он в порядке.

Да, хорошие новости: я спасла жизнь человеку, который верит, что он был послан на землю, чтобы привязывать бомбы смертников к детям и обливать кислотой женщин. Я уверена, что мои профессора в Дьюке так гордились бы мной.

Я со стоном опускаюсь в рабочее кресло и смотрю на стопку отчетов. Это моя работа, я знаю. Я здесь не для того, чтобы судить людей. Просто экономь удары сердца. Но все равно, это отняло у меня много сил.

После операции я пораньше ушла домой. Я краснею, вспоминая, как пыталась дозвониться Максиму, но обнаружила, что его телефон выключен. Но, честно говоря, это, безусловно, к лучшему. Мне не нужно звонить ему, как будто он... ну, кто угодно. Мне не нужно болтать с этим человеком.

Мне не нужно иметь с ним ничего общего. Но я здесь, все еще фантазирую о нем. Все еще влажная.

Стук в дверь моего маленького кабинета нарушает ход моих мыслей. Я прочищаю горло, проглатывая похоть со своего лица.

– Да?

Дверь открывается, и я улыбаюсь, когда вижу лицо Тома.

– Эй, Том – я спохватываюсь. – Сержант Кемптон.

Он улыбается. – Доктор Кулидж. – Он прочищает горло. – Как поживает наша жертва ножевого ранения?

Я останавливаю себя, прежде чем сказать – Максим.

– Тот русский?

Он кивает.

– Он в порядке. Чувствует себя хорошо, никаких признаков инфекции. Мне просто нужно, чтобы на него не нападали в этом месте.

Том натянуто улыбается. Он на секунду окидывает меня взглядом и хмурится.

– Что случилось?

– Куинн, – его брови хмурятся. – Это неловко... – он хмурится. – Черт.

– В чем дело, Том? – Я с любопытством улыбаюсь. – Просто скажи...

– Это твоя рабочая одежда.

Я выгибаю бровь. – Прости? – Я опускаю взгляд и поджимаю губы.

На мне юбка. Это ни в коем случае не скандально. Но что скандально, так это то, что я ношу ее исключительно потому, что Максим сказал мне, что я ему нравлюсь в юбках – что ему было бы «приятно», если бы я их надела.

Я сглатываю румянец, который угрожает разлиться по моему лицу.

Том кривит рот. – Куинн, тебе нельзя ходить в юбках в это заведение.

Я поджимаю губы. – Это от моего отца?

Он качает головой. – Нет, это от меня.

– Тогда, может быть, тебе стоит преподать своим подчиненным урок сексуальных домогательств на рабочем месте...

– Я не беспокоюсь о мужчинах. Они кучка незрелых неотесанных придурков. Но они просто будут отпускать грубые шутки у тебя за спиной, учитывая, кто твой отец.

Я хмурюсь. – Предполагается, что это успокаивает?

– Куинн, я беспокоюсь о заключенных. Это закаленные мужчины, и уже достаточно плохо, что ты женщина.

Я ощетиниваюсь. – Ты, блядь, издеваешься надо мной, Том?

– Черт возьми, Куинн! Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду! Это не сексизм. Дело в том, что эти мужчины свиньи, а ты расхаживаешь по заведению в гребаной юбке. – Его глаза сужаются. – Это неразумные люди, Куинн. Они здесь уже чертовски долгое время. А ты хорошенькая молодая девушка, танцующая в юбке.

– Господи Иисусе, – шиплю я. – Не могу поверить, что у нас это...

– Куинн, если бы это было гребаное отделение банка, мы бы не вели этот разговор. Но, поскольку мы работаем в тюрьме строгого режима, полной самых страшных, блядь, отморозков в мире, я должен кое-что сказать! Потому что я забочусь о тебе!

– Мне переодеться в зимний костюм? – Огрызаюсь я.

– На самом деле это было бы здорово.

Я закатываю глаза. – Том...

– Посмотри на это с моей точки зрения, ладно? Ты мне как дочь, Куинн. – Он слабо улыбается. – Я просто беспокоюсь о тебе, вот и все.

Мой хмурый взгляд немного тает. Я киваю, скривив губы.

– Я знаю. И я ценю...

– Сэр!

Даже невозмутимый Том слегка подпрыгивает, когда парень произносит его имя у него за спиной. Он отходит в сторону от дверного проема, открывая молодого солдата, резко отдающего честь.

– Да, солдат?

– Сэр! Мне нужно поговорить с доктором Кулидж, сэр!

Я хмурюсь. – Что происходит?

Парень переводит взгляд на меня. – Вы нужны, мэм.

Я борюсь с желанием закричать «доктор» ему в лицо. Это звучит срочно.

– Где? – Выпаливаю я, вскакивая со стула.

– Яма.

Я замираю. Вот черт.

Том вздыхает. – Это наш мальчик, не так ли?

Я киваю. – Да.

– Ладно, иди залатай ему задницу, – ворчит он.

– Не возражаешь, если мы позже займемся моим гребаным гардеробом, сестра Том?

Он закатывает глаза, ухмыляясь мне. – Иди поиграй в доктора, всезнайка.

Когда металлическая дверь в яму распахивается, мое сердце падает. Максим лежит на своей койке, истекая кровью.

– Господи...

Я делаю движение, чтобы подбежать к нему, но чья-то рука ложится мне на плечо, останавливая меня.

– Стой, док!

Я поворачиваюсь и свирепо смотрю на охранника. – Я иду туда.

Он хмурится, бросая на меня тяжелый взгляд. Я прищуриваюсь.

– Какого черта еще тебе понадобилось вызывать меня?

Он пожимает плечами. – Я этого не делал. Мне все равно, пусть истекает кровью.

Я закатываю глаза. – Ладно, что, черт возьми, произошло?

– На него напали какие-то парни из арийской нации, когда он возвращался в свою обычную камеру. Кроме этого, ни хрена не знаю.

Я сглатываю. – Хорошо, я спрошу его.

Он и другой охранник рядом с ямой смеются.

– Удачи, – ухмыляется второй парень.

– Что?

Он смотрит на меня с любопытством. – Как у тебя с русским?

Я хмурюсь, сбитая с толку. – Подожди, что?

Первый парень пожимает плечами. – Он говорит только по-русски, док. Вы что, подумали, что он просто молчал, когда вы его латали раньше? Не-а, – хихикает он. – Просто не говорит по-английски.

Я поворачиваюсь, чтобы мой взгляд упал на Максима. Я прячу ухмылку. Он хорош.

– Ну, мне нужно попасть туда и помочь ему.

– Сделай это через решетку.

– Ладно, – бормочу я. Я поднимаю свою медицинскую сумку и шагаю в яму. Я иду по пыльному каменному полу к решетке. Затем оглядываюсь на них, косясь через открытую дверь.

– Могу я, пожалуйста, уединиться?

Первый охранник хмурится. – Для чего?

– Для моего гребаного пациента?

Парень хмуро смотрит на меня. Он отводит взгляд, как будто обдумывает это.

– Не перепутай вопросительный знак с просьбой, – шиплю я. – Уголовный кодекс США семь-семь-девять, раздел двенадцать, параграф шесть “А” гласит, что лечащим врачам предоставляется неотъемлемая неприкосновенность частной жизни при проведении медицинских...

– Ладно, ладно, Господи, – хмурится парень. – К черту, ладно. Хотя клетка остается закрытой.

– Прекрасно, – бормочу я в ответ. Я пристально смотрю на них обоих, пока они оба не уходят, закрывая за собой дверь. Затем я поворачиваюсь к Максиму с беспокойством в глазах. Я быстро перехожу к дальней стороне клетки, где он лежит на своей койке.

– Ты в порядке? – Тихо спрашиваю я.

Он кивает. – Со мной все будет в порядке. Порез неглубокий. Он ухмыляется мне. – Это действительно часть Уголовного кодекса США?

– Вовсе нет.

Он ухмыляется.

Я качаю головой и начинаю доставать вещи из сумки. – Так что ты сказал этому неонацисту...

– Я этого не делал.

Я останавливаюсь и поднимаю на него взгляд. Его темные, властные глаза держат меня в плену.

– Что?

– Я никогда не выходил из этой комнаты.

– Но они... – Я замираю, а затем быстро оглядываюсь на дверь, прежде чем снова повернуться к нему.

– Кто ударил тебя ножом? – шепчу я.

Челюсть Максима сжимается. – Тебе следует убраться отсюда, Куинн.

– Максим, кто...

– Здесь происходит разное дерьмо. Ты не должна быть в этом замешана. Тебе следует найти больницу и пойти работать там, – рычит он.

– Я не могу. Я застряла здесь, как и ты. – Я хмурюсь, прикусывая губы. – Извини. Я имею в виду, не только таких, как ты.

Он улыбается.

– Кто это сделал?

Он на мгновение замолкает. – Охранники.

Мои глаза расширяются. – Подожди, что?! Они, блядь, пырнули тебя ножом?!

– Что-то здесь не так, Куинн.

Я сжимаю челюсти, во мне поднимается ярость. Не то чтобы Йеллоу Крик всегда следовал правилам и протоколам. Но все же. Охранники, наносящие удары ножом заключенным, прошли мимо этого.

– Могу я взглянуть на рану?

Он с ворчанием встает и направляется к решетке, где нахожусь я. Я сглатываю, дрожа, когда он возвышается надо мной, его глаза горят в моих. Мой взгляд опускается вниз по его обнаженному мускулистому торсу, к свежей глубокой ране в боку.

Затем я принимаюсь за работу.

Мои пальцы касаются его кожи. Игла скользит внутрь и наружу – всего пять быстрых швов, чтобы закрыть рану. Затем я молча накладываю на него повязку и прижимаю ее к его мышцам.

Когда я поднимаю взгляд, он улыбается мне сверху вниз.

Я краснею.

– Что?

– Мне нравится твой наряд.

Мой румянец становится еще ярче.

– Это для меня?

Я вся горю. Прикусываю губу, а сердце бешено колотится.

– Как раз то, что я собиралась надеть сегодня, – шепчу я.

– В это место?

– Я... это всего лишь юбка.

– И тебе, наверное, не стоит надевать это здесь, – рычит он.

Я закатываю глаза. – Кто-то еще хочет прочитать мне сегодня лекцию о моем наряде?

Максим тихо посмеивается. Он улыбается, но это голодная улыбка, которая прожигает меня насквозь.

– Мне нравится, – бормочет он.

– Благодарю.

Его рука проскальзывает сквозь решетку. Когда она скользит по моему бедру, я дрожу. Но я не отстраняюсь. Он не хватает меня; я могла бы просто отступить. Но я этого не делаю, и не хочу. Мощное ощущение его огромной руки на моем теле, его пальцев, скользящих по ткани юбки... Это возбуждает меня.

– Ты ведь надела это ради меня, не так ли?

У меня перехватывает дыхание. Я прикусываю губу. – Может быть.

Там есть линия... Где-то далеко там, в зеркале заднего вида, исчезающая вдали.

Из его мускулистой груди вырывается стон.

– Может быть, – рычит он. Его глаза скользят по мне, посылая струйки тепла к самому моему естеству; мои трусики становятся влажными от запретной потребности в нем.

– Может быть, чтобы я мог... – его губы растягиваются в голодной улыбке. – Проверить.

Непристойный подтекст нашего подтрунивания прошлой ночью возвращается. Шутки, которые не были шутками. Поддразнивание, которое должно было его спровоцировать. Я сдерживаю стон, вспоминая, как он сказал мне, что "проверит", ношу я трусики или нет.

– Ну? – шепчу я.

Рука Максима ложится на мое бедро, нежно дергая за пояс моей юбки.

– Ну, что, Куинн? – он тихо бормочет.

Я сглатываю. – Ты... – Я смотрю ему в лицо. Его глаза прожигают меня, проникают в душу. Неприкрытая потребность и голод на его лице делают меня слабой. Это заставляет меня испытывать к нему боль.

Это заставляет меня терять контроль.

– Ты собираешься проверить? – Шепчу я.

Он напрягается. Его челюсть сжимается, а мышцы напрягаются так, что во мне разгорается огонь. Он стонет, внезапно хватая мою рубашку в кулак. Я задыхаюсь и постанываю, когда блузка вылезает с талии, открывая лишь проблеск кожи. Мои бедра сжимаются вместе. Одной рукой я хватаюсь за перекладину клетки. Другая опускается поверх этой руки на меня.

Какого хрена я делаю. Какого хрена я делаю?

Я останавливаюсь на секунду, мой пульс учащается. Но это не для того, чтобы остановиться.

– Ты можешь закрыть глаза на секунду? – Бормочу я.

Он ухмыляется. – Я не могу проверить с закрытыми глазами, – стонет он.

– Всего на секунду.

Я отстраняюсь от решетки. Его рука опускается, и он отступает назад, с любопытством глядя на меня.

Я сумасшедшая. Я на самом деле сумасшедшая. Когда я нахожусь в шаге от решетки, я киваю ему. Челюсти Максима сжимаются, но он закрывает глаза. Мой пульс учащается, когда я залезаю под юбку и дергаю трусики. Я стягиваю их, снимая со своих стройных ног и низких каблуков.

Я прерывисто вздыхаю, держа их в руке.

– Ладно, можешь открыть глаза.

В уголках его рта появляется улыбка. Затем его глаза открываются. Он вопросительно выгибает бровь. Но я просто снова наклоняюсь. Мой пульс учащается. Всю кожу покалывает, когда я хватаюсь за подол юбки и начинаю поднимать ее.

Максим тихо рычит, наблюдая за мной. Я натягиваю подол все выше и выше. Мои глаза закрываются, и лицо горит, когда я задираю его. Пока внезапно я не понимаю, что он может видеть меня всю.

Дикий, глубокий, мрачный стон, срывающийся с его губ, говорит мне, что я права, даже с закрытыми глазами.

– Плохая девочка, – хрипло мурлычет он.

Мои глаза открываются. Мое лицо пылает, когда наши взгляды встречаются. Он возвращается к прутьям, крепко хватаясь за них, как будто хочет раздвинуть их, чтобы добраться до меня.

Мне нужно бежать. Но я остаюсь на месте. Его взгляд скользит по мне, когда я опускаю юбку. Его рука проскальзывает обратно сквозь решетку и переплетается с моей – той, что держит мои трусики. Он стонет, когда зацепляет пальцем за кружево и забирает их у меня.

И я позволяю ему.

Я наблюдаю, дрожа всем телом, как он убирает руку обратно в клетку. Он подносит кружевные черные стринги к носу. Я стону, дрожа всем телом от запретного вожделения, когда он глубоко вдыхает.

– Твою мать, – хрипло ворчит он.

– Почему ты не причинил мне боли? – шепчу я. – В тот день...

– Я не мог, – шипит он.

– Почему нет?

– Потому что я... – рычит он. – Потому что один твой взгляд, и я был сломлен.

Мои ноги превращаются в желе. Внутренности превращаются в кашу. Сердце бешено колотится.

– Мне жаль...

– Не стоит, – рычит он. – Меня нужно сломать, переделать.

Он прижимается вплотную к решетке. Другая его рука проникает сквозь нее и скользит по моей талии. Я стону, позволяя ему притянуть меня ближе к решетке. Его палец проскальзывает под лоскуток блузки, оторванный от пояса юбки. Он проводит им по моей обнаженной коже, когда мои глаза закрываются, а дыхание перехватывает.

– Максим...

Его рука хватается за мою юбку. Он снова задирает ее, как я сделала всего несколько секунд назад. Он сжимает ее в кулаке, пока его рука не проскальзывает под подол и не касается моего обнаженного бедра.

– Куинн...

Я прижимаюсь к решетке и смотрю на него снизу-вверх. Он придвигается ближе, наклоняя лицо и приближая свои губы к моим. И вдруг он целует меня – сквозь решетку, напротив них.

Я поворачиваю голову, открывая рот для него, впуская его язык внутрь, когда он требует. Я стону в его губы. Но затем его рука скользит вверх по гладкой внутренней стороне моего бедра, и мой стон становится глубже.

Внезапно его пальцы находят меня скользкой – мокрой для него. Он рычит мне в рот, вращая рукой. Его толстые пальцы ласкают мои половые губы, раздвигая их, когда я хнычу, требуя большего. Его большой палец трет мой клитор, заставляя мои ноги дрожать. Его палец погружается в меня, заставляя меня жадно стонать, когда я цепляюсь за решетку.

Моя рука проскальзывает сквозь решетку, чтобы коснуться его кожи – на этот раз впервые – не как врач к своему пациенту. Как женщина к мужчине, которого она жаждет. Мои пальцы скользят по его выпуклым мышцам, вниз по впадинкам пресса. Он гладит мою киску, пока я жадно целую его.

И затем внезапно срабатывает сигнализация. Не моральная. Не этическая. Буквально настоящие сирены тревоги.

Я ахаю, вырываясь в реальность, когда внезапно отскакиваю от него, одергивая юбку. Наши глаза прикованы друг к другу, губы припухли от поцелуя.

Дверь в яму с грохотом распахивается, и один из двух охранников врывается внутрь с пистолетом в руке и выражением страха на лице.

Я бледнею.

– Док, тебе нужно убираться отсюда к чертовой матери! Сейчас же!

Я дрожу, меня охватывает страх.

– Подожди, что происходит...

– Черт возьми, сейчас, док!!

Повсюду воет сигнализация. С другой стороны двери мигает красная лампочка.

– Что, черт возьми, это за сигнализация...

– Тревога о нарушении.

– Что?

– Вся наша гребаная внутренняя система сдерживания только что отказала, – хрипит он, сжимая челюсти. – У нас на руках полномасштабный побег из тюрьмы.

Краска отходит от моего лица.

О черт.