Текст книги "Заключенная любовь Братвы (ЛП)"
Автор книги: Джаггер Коул
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Итак, я разыгрывал Семена, как дурака. Я позволял ему думать, что я у него в кармане, до того момента, пока это не оказалось правдой. И это привело к его смерти.
Что-то подсказывает мне, что у этих людей могут быть ко всем этим претензии.
– Наслаждаешься пребыванием?
Я улыбаюсь. – Спа-салона не хватает, но да.
Они ухмыляются. – Продолжай шутить, волковская мразь.
Я поднимаю запястья. – Сними это, и мы сможем еще немного пошутить.
– Нет, я так не думаю.
Они придвигаются ближе. Я напрягаюсь.
– Семен Бельский передает привет, – рычит один.
– Семен Бельский гниет в аду, как трусливый кусок дерьма, которым он и был, – ворчу я в ответ.
Тот, что посередине, становится малиновым.
– Он был моим двоюродным братом.
– Я бы не стал афишировать, что связан с дерьмом.
Они втроем тянутся за спину и вытаскивают блестящие, грубые на вид заточки. Я напрягаюсь, готовясь к прыжку. Возможно, у меня связаны руки и ноги. Но во мне двести семьдесят фунтов чистых мышц. Я не хотел бы, чтобы меня ударили по голове.
– Ты можешь заполучить одного из нас, – рычит один. – Ты не получишь всех троих.
– Давай прекратим болтовню и выясним, – ворчу я.
Кузен Семена ухмыляется. – Я собираюсь насладиться этим, ты, волковский ублюдок.
– Я тоже, – я слабо улыбаюсь, обнажая зубы. – Мне любопытно, будешь ли ты умолять и мочиться, как твой кузен.
Он выглядит разъяренным. Но это хорошо. Я хочу, чтобы он был в ярости. Я хочу, чтобы он был в ярости и плохо соображал. Это в моих интересах.
– Пора умирать, ублюдок, – рычит он.
Они бросаются. Я напрягаюсь, а затем встречаю их на полпути. Лезвия режут. Течет кровь. И последнее, что я помню, это воспоминание о ее лице, всплывающее в памяти. Последнее, о чем я могу думать, это о ее губах, таких мягких и влажных на моих. А потом я вообще ничего не понимаю.
Глава 7
В полумраке маленького клуба последние ноты электрогитары гудят и повисают в воздухе, как утренний туман. Солистка на сцене медленно склоняет голову, залитую голубым светом. Ее длинные рыжие волосы – почти того же цвета, что и ее большая электрогитара, – ниспадают волнами.
Ее пальцы снова берут заключительный аккорд, и я знаю, что каждый человек в этом месте чувствует, как это трогает их сердца, как задние фонари уходящего любимого человека. Аккорд повисает в воздухе на целых семь секунд абсолютной тишины. Пока внезапно все помещение не взрывается аплодисментами.
Я вскакиваю на ноги из-за столика маленького кафе, неистово хлопая в ладоши. Боже, черт, она хороша. Она так хороша, что почти больно видеть, как она играет в таких крошечных, непривычных клубах, как этот. Я имею в виду, что мы в Нэшвилле. Такая талантливая девушка, как Джун Хендрикс, должна играть в Ryman. Или отправиться в долбанное мировое турне.
Но на более эгоистичной ноте, так здорово видеть, как столько таланта разливается на крошечной сцене, подобной той, что находится в The Line, моем любимом баре, названном в честь стихотворения Джонни Кэша.
Когда аплодисменты стихают – нас здесь набилось всего тридцать человек – Джун напоследок улыбается и быстро кланяется. Так забавно наблюдать за ее переходом. На сцене она эфемерная рок-звезда. Роковая поэтесса, звезда, с голосом и гитарными приемами, от которых у Джеффа Бакли отвисла бы челюсть.
Потом зажигается свет, и появляется застенчивая, краснеющая, эксцентричная, придурковатая Джун – моя самая лучшая подруга с тех пор, как нам было по пять. Я ухмыляюсь, наблюдая, как она неловко благодарит восторженную пару из зала. Она наклоняется, чтобы сделать очень натянутое селфи, еще раз благодарит их, а затем ловит мой взгляд.
Она выдыхает воздух губами, надувая щеки. Она поднимает палец и поворачивается, чтобы аккуратно положить Руби, свою самую ценную вещь в мире, в футляр для гитары. Она закрывает крышку из твердой скорлупы, запирает ее и поднимает, прежде чем повернуться, чтобы пройти между маленькими круглыми столиками к моему.
– Гребанная. Рок. Звезда!
Она закатывает глаза, когда подходит ко мне. Я обнимаю ее, смеясь, и крепко прижимаю к себе.
– Это было потрясающе, эффектный взгляд. Эта новая песня?! Ты что, издеваешься надо мной?!
Она краснеет и закатывает глаза. Но я все равно вижу проблеск гордости на ее лице. Моя подруга может быть огромной неуклюжей скромницей вне сцены. Но она не идиотка. Она знает, что хороша – очень, очень хороша. Даже если она преуменьшает это.
– Спасибо. Хотя над ней все еще нужно немного поработать. Я пытаюсь настроиться перед записью в следующем месяце.
Джун – отличный пример того, что вселенная несправедлива. Она безумно талантлива, красива, добра и надрывает свою задницу. Но Нэшвилл – непростое место. А июнь проходит в бесконечной рутинной работе: напишите отличную песню, играйте ее как можно чаще для горстки людей, которые могли бы ее послушать, запишите демо и проведите следующий год, буквально умоляя руководителей звукозаписывающих компаний прослушать четыре секунды из нее. Промойте, повторите.
Джун моего возраста, и она занимается этим с пятнадцати лет. Она еще не знаменита, но я всегда подчеркиваю это словом "пока". Она слишком чертовски хороша и слишком целеустремленна, чтобы в конце концов не достичь этого.
– Ну, я думаю, это чертовски идеально. Срань господня, леди.
Она улыбается. – Спасибо, Дуги.
Я закатываю глаза. Это ее любимое прозвище для меня. Дуги, как в "Дуги Хаузере", подростке-враче, которого сыграл Нил Патрик Харрис в телешоу начала девяностых. Эй, это бесконечно лучше, чем миллион шуток типа "Доктор Куинн, знахарка", которые я слышала за эти годы.
– Вот, для тебя.
Я передаю ей виски со льдом.
– Оооо, спасибо – она хмурится. – Да ладно, я действительно снова пью в одиночестве?
Я корчу гримасу. – Извини, я на дежурстве. – Но, Боже, как бы я хотела выпить. Это могло бы помочь моим расшатанным нервам и учащенному пульсу, который не утихает даже четыре дня спустя.
Спустя четыре дня после "инцидента", то есть Максим целовал меня, как дикое животное, заявляющее права на свою пару, посреди клетки.
Меня бросает в дрожь от этого воспоминания.
– Лэйм. Как у тебя дела на дежурстве? Ты даже не работаешь в больнице.
Я пожимаю плечами. – Извини.
Она вздыхает. – Все в порядке. Я привыкла к этому. Полагаю, такова жизнь жены преуспевающего врача, – задумчиво говорит она с усмешкой.
Я смеюсь над ее драматизмом и над нашей внутренней шуткой о том, что она моя жена.
– А как поживает мистер Денежные мешки?
Я скрываю отвращение. Мы рассказываем друг другу все; всегда, с тех пор как нам исполнилось пять. То есть все, кроме того, в чем заключается моя нынешняя работа. И я бы рассказала ей, если бы не откровенно пугающее соглашение о неразглашении и проверенные ЦРУ разрешения на секретность, выданные мне из-за этой работы.
Я хочу сказать ей. Но я не могу. Типа, серьезные, серьезные последствия не могут. Я всегда испытываю укол сожаления, когда мне приходится лгать ей о своей работе. Джун, как и все в моей жизни, думает, что я работаю частным семейным врачом у какого-то невероятно богатого магната. ЦРУ дало мне подставного человека, чтобы я рассказывал людям, на которых я работаю, – с проверенным прошлым и всем прочим. Но мне показалось, что это слишком большая ложь. Поэтому я просто говорю, что это частное лицо и что я дала подписку о неразглашении. Что технически верно.
– О, прекрасно. Ипохондрик, как всегда. Подожди, так когда ты снова пойдешь в студию? – Говорю я, искусно уводя нас от своей работы. Джун ведется только наполовину.
– Когда-нибудь, Дуги, я напою тебя настолько, что ты расскажешь об этой своей таинственной работе.
Я делаю глоток содовой с лаймом. – Да, ну, когда-нибудь. Расскажи мне об этой демо-сессии.
Она пожимает плечами. – Все будет хорошо. Я имею в виду, что мне нужно прийти в два часа ночи, потому что это единственное время, которое я могла позволить себе в студии. Но мне удалось убедить ту безумно классную скрипачку, которую мы видели играющей в Blue Note в прошлом месяце, записать несколько треков для way cheap.
– Потрясающе!
Она сияет, делая глоток виски.
– Подожди... – Она на удивление молчит о другом таланте, который пыталась заполучить на сеанс. Чрезвычайно горячий, длинноволосый, покрытый татуировками гитарист, от которого у нее буквально текли слюнки на концерте несколько недель назад.
– Ммм? – быстро говорит она, краснея.
О да. Всё ясно. У меня отвисает челюсть.
– Ты что, правда затащила мистера-самого-горячего?
Она густо краснеет и закусывает губу, чтобы сдержать усмешку. – Во-первых, его зовут Джейсон.
– Мне все равно. А во-вторых?
Она ухмыляется. – Я записала его.
Мое лицо светится. – Джун, это чертовски потрясающе!
– Я знаю! – Она хихикает. – Он такой чертовски горячий.
Я закатываю глаза. – Да, и, что более важно, хороший.
Она быстро допивает остатки своего напитка. – Девочка, расскажи мне об этом. Хороший и супер, суперуспешный. О нем сейчас говорят все в этом городе. Все хотят его. Я понятия не имею, как мне удалось убедить его сыграть в демо.
– Потому что ты чрезвычайно талантлива? Игрок распознает игрока?
Она закатывает глаза. – Куинн, он действительно хорош.
– Да, и ты тоже.
Она улыбается. – Ты лучшая. Я просто имею в виду, что он из тех хороших игроков, которые имеют значение в этом городе.
– Эй! Не смей так выражаться при мне.
Не то чтобы кто-то из нас был большим любителем выпить или повеселиться. Но мы с двенадцати лет стояли в очереди, чтобы послушать музыку, когда здесь устраивали шоу для всех возрастов. Мы с Джун раньше поглощали музыку, как некоторые подростки поглощают журналы со сплетнями о знаменитостях и школьные драмы.
Возможно, это одна из причин, по которой мы оставались друзьями в те бурные подростковые годы: мы обе были по-своему странными. Я заканчивала среднюю школу в двенадцать лет и поступала в колледж – в Вандербильте, здесь, в Нэшвилле, по настоянию моего отца. А Джун была слишком занята разучиванием каждого гитарного соло Стиви Рэя Вона, чтобы обращать внимание на парней или что-то еще.
Два года, которые я училась в медицинской школе Дьюка, были отстойными, поскольку мы не были вместе. Но потом она оказалась настолько потрясающей, что поехала со мной в Бостон – я в ординатуру по хирургии в Массачусетском университете, она – в музыкальный колледж Беркли.
О, и эта шутка о том, что Джун – моя "жена"? Это механизм преодоления. Потому что в двадцать два года мы обе практически всю жизнь одинокие дамы. И не в веселом смысле. В духе "Предназначенный для дома, полного кошек, и повторов Gilmore Girls".
Джун, по крайней мере, немного ходила на свидания. Но я? Да, верно. Дело даже не в том, что я была невероятно занята жизнью с самого детства. Дело в том, что я никогда по-настоящему не была на одной волне со своими «сверстниками».
Я имею в виду, мне было двенадцать, когда я поступила в колледж. Никто не приглашает двенадцатилетнего подростка на вечеринки братства. Или, по крайней мере, нет никого, кого не следовало бы посадить в тюрьму.
Мне было четырнадцать, когда я впервые покинула дом, чтобы поступить в одну из самых престижных медицинских школ страны. Остальным моим поступающим одноклассникам было по двадцать три. Они расслабились после тяжелого дня экзаменов в "счастливом часе". Технически я не могла пойти посмотреть фильм с рейтингом 16+.
А потом, когда я приехала в Бостон на стажировку… ну, ни у кого нет времени на свидания во время стажировки. Ни у кого нет времени принять душ, поесть или поспать во время проживания. И, кроме того, я была странностью. Зрелище. Девушка, которую они видели в новостных интервью рядом с фотографиями Дуги, трахающегося с Хаузером. Едва ли законное любопытство.
Поверьте мне, мужчины, которые пытались получить меня на тот момент моей жизни, делали это не потому, что я была блестящим хирургом...
Шутка о том, что Джун – моя "жена врача", возникла из-за того, что ее соседке по комнате в Бостоне наконец надоело выслушивать наши жалобы по поводу отсутствия у нас свиданий, и она посоветовала нам "просто пожениться друг на друге".
Честно говоря, еще через пару лет, если придется выбирать между ней и домом, полным кошек, я выберу Джун. Никто из нас не играет за одну команду, но, по крайней мере, музыка будет хорошей.
– Ты в стране грез, в чем дело?
Я вздрагиваю, моргаю и поворачиваюсь к ней.
– Ничего, я просто мечтала о нашей семейной жизни.
Она хихикает. – Ты же знаешь, что я не умею готовить, верно?
– Меня это не остановит.
– Это круто. Наша сексуальная жизнь в любом случае была бы мусором.
Я смеюсь. Она права на столь многих уровнях. Во-первых, мы обе натуралки. Во-вторых, ни одна из нас в любом случае не имела бы ни малейшего понятия, что мы делаем в постели, учитывая отсутствие опыта свиданий – гетеросексуальных или нет.
Но эта мысль внезапно переходит от шутки к чему-то другому. Мои мысли возвращаются к Йеллоу-Крик – особенно к одному человеку, запертому в клетке в яме.
Максим.
Я дрожу, в миллионный раз перебирая то, что произошло. Сначала в медицинской камере, когда его руки касались меня, а его скрипучий голос посылал электрические разряды от моих ушей прямо к сердцу. Потом, когда он притянул меня к себе и поцеловал так, словно мы были последними людьми на земле.
Я краснею. Да, я думала об этом поцелуе уже несколько дней – каждую ночь с тех пор, как его губы коснулись моих. Это был не мой первый поцелуй – я не настолько жалкая. Но это был первый поцелуй, от которого у меня поджались пальцы на ногах, а внутри все воспламенилось. Это был первый поцелуй, от которого у меня потом закружилась голова.
– Алло? Земля вызывает Дуги?
Я снова моргаю. На этот раз, когда я сосредотачиваюсь на ней, я сильно краснею. И она замечает это, как акула, почуявшая кровь в воде.
– Расскажи мне.
Я краснею еще сильнее. – Сказать, что?
– Во-первых, его имя.
Я ухмыляюсь и закатываю глаза. Но это не сбивает ее с толку.
– Куинн, выкладывай.
– Ничего не...
– Ты вся румяная и мечтательная. И если ты вдруг не почувствуешь сентиментальной привязанности к Love Will Tear Us Apart... – она кивает подбородком в сторону динамиков на потолке The Line, где сейчас играют INXS.
– Эм, привет? Майкл Хатченс был полуторагодовалым ребенком.
Джун закатывает глаза. – Проповедник, познакомься с хором. Просто красвчик. Но не настолько, чтобы внезапно заставить тебя "погрузиться в фантазии" обо мне. К тому же, ты была такой до того, как заиграла эта песня.
Я смотрю вниз и внезапно испытываю желание начать медленно пить содовую с лаймом.
– Ты смешная, ты знаешь это? – Она смеется. – Как будто я не знаю твоих трюков?
– Джун...
– Кто он? Я имею в виду, что у тебя нет никакой личной жизни.
Я хмурюсь. – Э-э, алло? Я здесь?
– Я не имею в виду никакой личной жизни, кроме меня, которую, кстати, ты обожаешь, – усмехается она. – Так кто это? Кто-то из твоего дома? – Ее лицо искажается. – Фу, это не жуткий Кен из квартиры над тобой, не так ли?
Я корчу блевотную гримасу. Джун смеется.
– Оооо, или с работы? – Она драматично ахает. – Боже мой, ты собираешься сбежать с мистером Толстосумом?! Разве он не женат?
Я закатываю глаза. – Как будто моя жизнь когда-нибудь будет такой захватывающей. Нет, чудачка. Нет никакого парня. Нигде.
Она ухмыляется. – Ну, я собираюсь взять еще по одной... – она позвякивает льдом в своем стакане. – И ты тоже выпьешь один...
– Немогу.
Она выдыхает воздух губами, отчего красная струйка на секунду парит над потолком. – Под этим я подразумеваю просто вкусную воду с лимоном.
– Лайм.
Она закатывает глаза. – Прекрасно. Но тогда я приклею тебя к сиденью, пока ты не расскажешь...
Мой телефон жужжит. Нахмурившись, я беру его со стола и переворачиваю. Я стону. Черт. Это Йеллоу Крик. И в этот час это просто означает, что произошел какой-то ужасный инцидент, который мне придется улаживать. Отлично.
– Работа?
Я мрачно киваю. – Ага.
– Что сделал Денежный Мешок, сломал бедро?
Я ухмыляюсь. – Кто знает.
– Оооо, оууу... – Она непристойно ухмыляется. – Это секс по телефону...
– Да, это мой сигнал уходить.
Джун смеется и встает рядом со мной. – Эй, а ты? Нам обоим нужно хорошенько повеселиться.
Жирно выглядящий парень позади нее поворачивается так быстро, что пиво брызгает ему на джинсы.
– Продолжай поворачивать, урод, – бормочет она. Парень пожимает плечами и отворачивается. Я смеюсь и крепко обнимаю ее.
– Ты была чертовски крута сегодня вечером.
– Спасибо, детка.
– Ты в состоянии добраться домой?
Она ухмыляется. Это еще одна наша дурацкая внутренняя шутка, поскольку обе наши квартиры находятся примерно в сотне футов от метро, хотя и в разных направлениях.
– Думаю, я справлюсь. Передай от меня привет Денежному мешку.
Я посылаю ей воздушный поцелуй и выхожу на улицу, чтобы перезвонить в Йеллоу-Крик. Оператор просит меня ввести код, прежде чем я переключусь на прямую линию с главным офисом.
– Да?
– Это доктор Кулидж. В чем проблема?
Парень в офисе вздыхает. – То же дерьмо, но в другой день, док. Надеюсь, у тебя не было планов на вечер.
– Что...
– Лучше приезжай побыстрее, док. Тот русский парень, которого ты на днях подлатала, только что умудрился снова порезаться.
Дерьмо.
Мое сердце падает, когда я вешаю трубку и бегу к своей машине.
Глава 8
Москва, Россия, десять лет назад
Адреналин поднимается, смешиваясь с ядом, который уже течет по моим венам. Мои пальцы крепко сжимают пистолет в руке. Моя челюсть сжимается. Уже почти время.
Мужчина в костюме – наша цель – гуляет по этому парку почти каждую ночь. Он дурак, что так поступает. Одетый подобным образом, купающийся в богатстве, в парке, где наркоманы вроде нас с Андреем рыщут, как гиены? Он заслужил это. Даже если нет, я много лет назад изгнал сочувствие из своего сердца.
Героин не вызывает сочувствия. Зависимость не берет пленных.
– Ты готов? – Андрей бормочет, вздрагивая.
– Да, – ухмыляюсь я. Черт возьми, да, я готов. Мы наблюдаем за этим парнем неделю. Должно быть, он здесь новенький... может быть, он переехал в один из недавно отремонтированных таунхаусов, которые они продают на краю парка. И да, возможно, когда-нибудь в скором времени джентрификация вынудит таких парней, как я и Андрей, уехать отсюда в новые охотничьи угодья.
Но сегодня вечером этого не будет.
Мы наблюдали за этим парнем. Модный костюм, блестящие часы Patek Philippe. Мы наблюдали, как он садится в "Bentley" с водителем и выходит из него. Черт возьми, за те таунхаусы, которые продают, где он мог бы жить, платят бешеные деньги.
Мы с Андреем сегодня хорошо поели. Под этим я подразумеваю, что мы собираемся поразвлечься с таким количеством героина, какое сможем запихнуть в свои руки.
Самое смешное, что мы даже не друзья. У тебя нет друзей, когда ты наркоман. Просто соучастники преступления. Соучастники членовредительства. Партнеры в эгоистичном саморазрушении. Когда дело доходит до драки, ни один из нас на самом деле не стал бы помогать другому. Так не работает. Наш "дух товарищества" основан на одной-единственной вещи: нашей любовной связи с ядом, который почти наверняка однажды убьет нас. Вероятно, скорее раньше, чем позже.
Цель небрежно проходит под уличным фонарем. До следующего тридцать шагов. И он должен пройти мимо нас, спрятавшихся за грудой камней и деревьев. Мой пульс учащается, когда он приближается. Ближе. Еще ближе. Когда он оказывается прямо перед нами, мы набрасываемся.
– Выкладывай свое дерьмо, ублюдок! – Андрей кричит скрипучим голосом.
Первым тревожным сигналом должно было стать то, что наша цель не описалась сразу. На самом деле, он едва заметно вздрагивает. Вместо этого он небрежно поворачивается и улыбается. Его это забавляет. Волосы у меня на затылке встают дыбом. Что-то не так.
– Сейчас! – Кричит Андрей, тыча пистолетом в парня дрожащими руками наркомана. – Отдай нам свои...
– Ты знаешь, кто я? – Мужчина спрашивает насмешливым тоном.
– Мне насрать, кто ты...
– Позор.
Мужчина двигается так быстро, что я едва успеваю понять, что происходит. Андрей паникует и нажимает на курок. Но мы наркоманы, и мы под кайфом. Мы не смогли бы попасть в широкую стену сарая, если бы она была прямо перед нами.
Его выстрел сильно промахивается, поскольку человек в костюме на бегу уклоняется в сторону. Андрей стреляет снова, но мужчина подбрасывает пистолет в воздух. Он поворачивается, и внезапно пистолет оказывается в его руках, а не у Андрея.
– Черт...
Мужчина хладнокровен и невозмутим, он просто наводит пистолет на растерянное лицо Андрея и нажимает на спусковой крючок. Под кайфом я наблюдаю, как будто смотрю слишком реальное кино, когда мой напарник – не друг – отшатывается назад, внезапно лишаясь половины головы. Его тело оседает на землю. Мужчина в костюме спокойно поворачивается ко мне и приставляет теплое дуло пистолета к моему лбу.
Я роняю пистолет и падаю на колени.
Черт. Я не так представлял себе свою жизнь. Семь лет злоупотребления героином, и это меня убивает? Это почти смешно. Это действительно смешно. Я даже тихо смеюсь, несмотря на то, что парализующий страх сжимает мое сердце.
– Ты знаешь, кто я? – Мужчина спрашивает снова, его голос холодный и ровный.
Я качаю головой. – Нет.
Он ухмыляется. – Правда?
Я киваю.
Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня. В этот момент семеро суровых мужчин в костюмах с пистолетами спешат по дорожке парка. Они ругаются на меня, и один пинает меня в бок, когда они наставляют на меня оружие. Один приставляет дуло пистолета к моему виску. Я закрываю глаза. Это оно.
– Ждать, – внезапно рычит мужчина в костюме, поднимая руку. Мужчины замирают. Он указывает на мужчину, приставившего пистолет к моей голове. Парень кивает и убирает пистолет.
– Ты действительно не знаешь, кто я?
Я качаю головой сквозь героиновый туман. – Нет.
Он хихикает. Как и мужчины вокруг меня.
– В следующий раз тебе следует сделать домашнее задание, прежде чем пытаться кого-нибудь ограбить.
– Да, – быстро выпаливаю я. – Да, сэр.
Он хихикает. – Это была шутка.
– Хорошо.
Он внезапно хмурится. Его глаза сужаются, когда он смотрит на мои налитые кровью затуманенные глаза. И внезапно, он как будто видит.
Семь лет употребления героина сделают вас экспертом в двух вещах: в употреблении героина, очевидно, и в выявлении других людей, которые являются экспертами в употреблении героина. И я понимаю, что именно на них я смотрю. Точно так же, как он распознает это во мне.
– Покажи мне свои руки, – тихо рычит он.
Я сглатываю и киваю. Я пытаюсь подтянуть рукава своей рубашки с длинными рукавами. Но манжеты слишком тугие. И я чертовски под кайфом. Мужчина хмурится и поворачивается к мужчине рядом с ним. – Помоги ему, – ворчит он.
Парень ухмыляется и вытаскивает отвратительного вида нож. Я рычу, когда двое из них хватают меня, в то время как он использует нож, чтобы разрезать мою гребаную рубашку на ленты. Они поднимают мои обнаженные руки к мужчине в костюме. Его взгляд скользит по татуировкам, но сужается на следах от игл.
Он тихо рычит и свирепо смотрит на меня.
– Как долго?
– Семь лет.
Его брови выгибаются. – Впечатляет.
– Э-э, спасибо...
– Я имею в виду, я впечатлен, что ты еще не умер.
Я пожимаю плечами. – Меня трудно убить.
– Несмотря на все твои усилия, – ворчит он, разглядывая мои испуганно поднятые руки. Его взгляд перемещается к моему плечу, к армейской татуировке, которую я сделал на начальной подготовке.
– Ты служил?
Я киваю. – Афганистан.
– Это там ты пристрастился?
Я снова киваю. – Да.
– Когда-то ты был сильным, не так ли? Раньше.
Я смотрю вниз. – Да.
– Мистер Волков, мы должны избавиться от него и уйти, – рычит один из мужчин. Мои глаза выпучиваются.
Трахни. Меня.
Медленно, страх и узнавание его имени заполняют меня под завязку, я поднимаю взгляд на безупречный костюм. Я провожу глазами по сверкающим часам, о продаже которых мечтал наяву, вплоть до лица Юрия гребаного Волкова – главы самой жестокой, печально известной семьи Братвы в России.
Я только что пытался ограбить самого дьявола. Я не просто мертв. Сначала я буду страдать. Много.
Когда он видит узнавание на моем лице, он ухмыляется. – Я же говорил тебе, в следующий раз тебе следует делать домашнее задание.
Я задыхаюсь. – Мистер Волков...
– Забери его, – тихо рычит он, небрежно поворачиваясь, чтобы уйти.
Мое лицо бледнеет. Сердце падает. – Пожалуйста! Пожалуйста! Пощади! Я не...
– Я не собираюсь тебя убивать, – ворчит он, поворачиваясь ко мне. В его глазах печаль. – Но поверь мне...
Он вздыхает, когда двое его людей хватают меня за руки.
– Будет больше, чем несколько моментов, когда ты пожалеешь, что я этого не сделал.
Настоящее
Боль выводит меня из темноты. Я стону, приходя в себя от черноты беспамятства, когда удар электрошокера пронзает меня насквозь.
Вокруг себя я слышу смех нескольких мужских голосов.
– А вот и он.
Я моргаю. Я дезориентирован. И все болит. Я пытаюсь сосредоточиться. Я пытаюсь вспомнить, где я. Как, черт возьми, я...
Я рычу, когда электрошокер вонзается мне в бок, обжигая до боли в зубах. Я вскакиваю из-за стола, на котором сижу. Но я понимаю, что привязан к нему. Моя спина скользкая и липкая. И внезапно все начинает возвращаться.
Трое мужчин в той запертой комнате с татуировками "Братвы Бельского". Я помню, как ударил первого головой так сильно, что почувствовал, как его зубы и нос сломались о мою макушку. Я помню, как почувствовал порез одного лезвия и замахнулся обеими ногами. Тот парень отлетел назад, а я ударил его всем телом по макушке. Я помню ощущение и звук, с которым его шея хрустнула подо мной о кафельный пол.
Однако после этого я ничего не помню. Но я предполагаю, что двое других тоже мертвы. Потому что я определенно не мертв. Мне слишком больно, чтобы умереть.
– С возвращением, говнюк, – хихикает один из мужчин. Он наотмашь бьет меня по лицу, и я рычу.
– Мы хотим спросить тебя о Юрии Волкове.
Я вздрагиваю от русского голоса, хотя и ломаного, с сильным акцентом. Поворачиваю голову и вижу уставившегося на меня охранника с бородой.
– Ты русский, да?
Мне удается улыбнуться. Я что-то слабо бормочу себе под нос. Все мужчины, кажется, оживляются.
– Залезай туда, Джерри, – ворчит один бородачу. – Выясни, что знает этот говнюк, чтобы мы могли покончить с этим дерьмом. Я устал от этого дерьма с дымом и зеркалами.
– Да, но ты не устал от зарплаты, – хихикает другой. – Видел этот новый F150 на стоянке.
Вся группа хихикает. Но бородатый парень поднимает руку. – Заткнись нахуй и дай мне послушать. Я едва могу говорить на этом гребаном языке, чувак.
– Что? – снова тихо бормочу я. В комнате становится тихо, когда он наклоняется совсем близко к моему окровавленному рту. Я сопротивляюсь желанию ухмыльнуться.
– Да? – ворчит он. – Скажите мне, и мы поможем тебе.
Я делаю медленный вдох, когда в комнате воцаряется гробовая тишина, его ухо прямо у моего рта. Я улыбаюсь.
– Отсоси мой член.
Мужчина напрягается.
– О, я собираюсь насладиться тем, как оттрахаю этот кусок дерьма, – рычит один из мужчин, когда все они толпятся вокруг меня. Я насчитываю четыре электрошокера, которые внезапно появляются и сверкают. Да, это вот-вот будет полный отстой.
Внезапно дверь в комнату с грохотом распахивается.
– Что, блядь, здесь происходит?
Я моргаю. Этого не может быть на самом деле. Но я бы узнал ее голос во сне. Я слышал ее голос во сне – в своих снах, каждую чертову ночь с тех пор, как впервые увидел ее.
Все мужчины отступают назад, как дети, застигнутые за чем-то, чего, как они знают, делать не следовало. Это красноречиво. Один из них смотрит мимо меня на Куинн, когда та врывается в комнату.
– Держись подальше от этого...
– Нет! – рявкает она.
Я почти улыбаюсь. В ней есть искра.
– Нет, это... – она раздраженно вздыхает. Она выходит в поле зрения. Мое сердце учащенно бьется. Мой взгляд скользит к ней. Она смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как что-то мелькает в ее взгляде, прежде чем она быстро вскидывает голову и свирепо смотрит на охранников.
– Ты, блядь, шутишь?! Он весь в крови!
Так вот что у меня за липкость на спине.
Один из охранников хихикает, складывая руки поверх бронежилета. – Ну, это ведь не спа, док.
– Это и не советский гребаный Гулаг! – Она свирепо смотрит на него в ответ. На них всех. Как крошечная задира.
– Мне нужно привести его в порядок.
– Док...
– Это прямой приказ сержанта Кемптона, – холодно бросает она. Она кивает на телефон на стене. – Позвони ему. Он сейчас наверху, командует.
Мужчины смотрят друг на друга.
– Вообще-то, думаю, что я позвоню ему. Мне очень любопытно, о чем вы, ребята, болтали здесь наедине с моим гребаным пациентом.
Мужчины ощетиниваются. Я осторожно смотрю на нее. Здесь она опасно близка к черте.
– Как я уже сказал, док, – рычит на нее мужчина. – Это не спа.
– Что ж, почему бы нам не позвонить Тому Кемптону и не прояснить, что это за место, хорошо? Потому что все, что я здесь вижу, – это целая куча дерьма, которое очень похожа на военные преступления. А как насчет вас, ребята?
Мужчины смотрят на нее. Затем друг на друга. Парень, который, кажется, главный, поджимает губы.
– Прекрасно. Делай то, что должна.
Она приподнимает бедро. Впервые я осознаю, что на ней юбка. Мой взгляд скользит по ней сверху вниз, мой пульс учащенно бьется.
– Я не работаю с аудиторией, капрал.
Он приподнимает бровь. – Что, прости?
– Мне нужно побыть наедине со своим пациентом.
Он фыркает. – Ты что, с ума сошла? После прошлого раза? Ни единого гребаного шанса.
– Отлично, я просто позвоню сержанту Кемптону, и мы сможем разобраться во всем этом деле...
– Эй, док, это твои гребаные похороны, – ворчит капрал. Он пожимает плечами с тонкой улыбкой и поворачивается к остальным. – Давайте позволим хорошему доктору делать свою работу, ребята. – Остальные кивают и начинают проходить мимо меня, шаркая, к выходу. Главный парень сердито смотрит на Куинн.
– Осторожнее, док, – ворчит он. Его взгляд падает на меня и сужается. – И следи за своим чертовым языком, ублюдок.
Проходя мимо, он обязательно задевает бедром стол, на котором я сижу. Я слышу, как захлопывается дверь, и со стоном падаю на то, что по ощущениям напоминает операционный стол.
Куинн делает медленный, прерывистый вдох. Она напрягается, как будто только что поняла, что ее рот выписал чек на сумму, превышающую ту, которую она может обналичить. Как будто она только что поняла, что снова осталась со мной совсем наедине.
И мы оба знаем, чем это обернулось в прошлый раз.
