Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

39

Приступая к описанию жилища Артура, понимаю, какую непосильную взваливаю на себя задачу. Мало того, что я субъективен, можно сказать неравнодушен к предмету описания, я еще и настаиваю на своем праве подвергать опытные данные экзекуции. Пусть эта квартира окажется вся, от пола до потолка, моим наваждением, я не стану вносить в нее никаких исправлений, корректировать в сторону приемлемой достоверности. Трясутся руки и слипаются глаза, я невменяем в высшем значении этого слова. Узор на обоях. Стулья. Кровать… Квартира, я сжимаю ее в кулаке, чтобы выдавить каплю кислоты в спитой чай. В тяжелом, затхлом, пропущенном через сотни дешевых папирос, через как минимум пару возбужденных тел воздухе ползала, кольчато пульсируя, головная боль. Ага, вот и рассыпанные таблетки, порошки, баночки с мазями, бинты, вата… Пока Клара рылась в наваленных на столе бумагах, я попытался открыть окно, но какое там! Заколочено толстыми ржавыми гвоздями, похожими на окаменевших червей. Стекло в разводах маслянистой копоти. Отступив, я занялся шкафом, сбросил с проволочных вешалок черный дождевик, какой-то белый балахон, кисейное платье. Среди хлама попалась пухлая книжечка, судя по датам – дневник. Убедившись, что Клара не видит, я ловко переправил ее в нагрудный карман, полистать на досуге.

«Нашла что-нибудь?» – спросил я, подходя к Кларе, перебирающей какие-то тетрадки. Наугад вытянул из кипы листок – подробнейший план нашего дома, спальня обведена жирным красным кружком. Посетил туалет, обклеенный выцветшими дамами из мужских журналов. Клара вошла во вкус. В облаке пыли она методично перерывала ворохи бумаги. В сумку летело все, что вызывало хоть малейшее подозрение, – блокноты, фотографии, рецепты.

«Что будешь делать со всем этим наследием?»

«Спущу».

«Но там могут оказаться мысли, слова, которые прославили бы его в веках!..»

Клара равнодушно пожала плечами, оглядывая учиненный разор.

«Он свое отписал».

Я взял ее руку, чтобы поцеловать, и вдруг она прильнула ко мне, потянула на кровать. Как всегда, в минуту желания, она была новой, прежде невиданной. Мы сжались, мы смежились. Одежда, пуговицы не мешали. Скрежет зубовный в кромешной куше райского детсада. Образы дробились: пила, молот, дрель. Мысленно я взвыл, ибо, источаясь, я мыслю. Ее груди, ее хлипкое лоно, ее стиснутые ягодицы. Всегда не хватает одной секунды, одного миллиметра до полного счастья, лишающего надежды на дальнейшее прозябание. Подлый расчет остаться в живых. Квартира покойника создана для любви, особенно – по следам преступления (мы – литературные персонажи и только). Тело не располагает к невинным забавам, в лучшем случае – к двусмысленной шутке, остроте, немецким по сути Witz и Scherz. Галльского каламбура здесь не стояло («променад монад»), итальянскими concetti не пахло, английский humour исторгал слезы у площадного сентименталиста…

Шел дождь. Днем моросил, ночью расправил крылья. Большие потрепанные крылья старой птицы. Мысль возвращается, неслышно ступая по сумрачной колоннаде. Слово «вспороть» всплывает в газетной статье, в разговоре, в книге, в письме. Женщина заслонила собой зеркало. Вижу ее прежней. Ее оригинальность в том, что она повторяется вся до мельчайшей детали, о которой молчу. Проезжает машина, шелестя водой, тихо дребезжит стекло в раме. День не сложился. Монотонность не успокаивает – возбуждает. Длинный строй пехоты: идущие на смерть приветствуют тебя, шут гороховый! Сито. Безумие. Поезд, вагоны. Поиски сюжета, который вобрал бы и эту пепельницу, и эту желтую занавеску. Не лицо ищу, профиль. Силуэт? Вырезанный проворными пальцами уличного умельца в солнечный день под большим зонтом с трепещущей на ветру бахромой. Два, красный и черный, разом выпархивают из-под быстро снующих ножниц. И день растворяется в памяти без остатка. Искусство потеряло заветное слово-ключ. Бумага мнется, разрывается. Складки шторы слегка шевелятся, но я уверен: с той стороны никого нет, так же как и с этой нет ни меня, ни ее, ни его. Мысль была чистой, не замутненной чувством, как если бы прилетела из царства смерти, о котором за неимением положительных данных остается мечтать. Но кто первый присвоил эту мысль, кого первого она осенила? Я готов отдать первенство Кларе, она достойна первенства, она заслужила. Но я видел она не хочет, чтобы мысль принадлежала ей, она боялась ей поддаться, подчиниться. Опушенная рука покачивалась безвольно, механически. Язык скользнул по губе. Но в глазах ничего.

41

Порой закрадывается сомнение – может быть, дом рассчитан на одного и все беды оттого, что мы вдвоем, несовместимые в процессе любви? Дом требует повиновения. Посмей высказать неудовольствие съест заживо. Столь вместителен, что паре не ужиться в этих раздвижных стенах, под этими подвесными потолками. Простор теснит. Со всех сторон летят шумные стаи, пшена не напасешься. Укрытие вывернуто наизнанку, и чем глубже забиваешься в головологово, тем обездоленнее и беззащитнее постыдная плоть. Вынужден спать, чтобы свести концы с концами. Но это не выход, в лучшем случае – вход. Лаз в расхищенную сокровищницу. Дом себя воспроизводит, но с условием: временный постоялец, ты должен пресмыкаться один. Иначе – трепетный занавес, мнимые перспективы, зеркала и сонм, сонм. Как говорится, пиши пропало.

Я использовал каждую свободную минуту (а их у меня не так много, по-настоящему свободных), чтобы навести в доме порядок, образумить слуг, расставить мебель в соответствии с планом жизни, починить канализацию, умаслить дверные петли, выбросить ненужный хлам, заделать дыры, главное – заделать дыры, через которые во внутренние покои прошмыгивают приживальщики, калики-перехожие, книгоноши, офени, прасолы, инвалиды войны, инвалиды детства. Разумеется, времени на все не хватает. Времени не хватает даже на самое необходимое. Хватишься – того нет, сего нет. Степан пьян, Лиза блядует на стороне, посуда немыта, книги в пыли, ковер в прихожей завален очередной партией проходимцев, которым кто-то донес о нашей безотказности. У меня голова шла кругом, я рвал и метал.

«От твоего усердия вреда больше, чем пользы! – пеняла Клара. – Только взгляни, что стало с лестницей. В ней недостает ступенек!»

Но ей не всегда удавалось легко отделаться.

«Может и тебе, для смеху, заняться домом?» – вскипал я.

«Ну уж нет, уволь, мне есть чем заняться, я, слава Богу, не писательница и даже не письмоводительница».

«Уела! Уела! Хотя бы распорядись насчет обеда!»

«Ладно, об этом можешь не беспокоиться. Обед тебе гарантирован».

Но и обед был, как обычно, малосъедобен, костляв и пресен.

«Опять чем-то недоволен?» – спрашивала Клара.

«Удовольствие от продовольствия!» – вставлял Степан, разя вином.

«Все нормально, нормально!»

«То-то же!»

Эта постоянная ирония ко всему, что я делал, ко всему, чем дорожил, выводила меня из себя, я устраивал скандал, возвращая Клару к суровой, грубой реальности. Тогда она поникала, сраженная, просила прощения за легкомыслие некстати, обещала исправиться, заняться наконец хозяйством, заняться наконец собой. Я знал цену ее обещаниям, но и эти короткие паузы, когда я наслаждался своим превосходством, меня утешали. Я чувствовал зависимость от нее не в быту, пущенном на самотек, отданном на разграбление, а в плане мысли, ищущей себе обоснования. Уединенный разум бездействует, утешаясь ощущением приятных видений. Перо пустынника выводит на пергаменте фигурки голых барышень, закругляя и завивая. Ужиться – задача не из легких: внимание к деталям, к материи, к расходам. Искусство торжествует, но по мелочам, под сурдинку.

Как превратить временное строение в оплот? Навесить замки? Спустить шторы? Заделать щели и дыры? А спертый воздух, плодящий фантазмы смерти? А запоры? А женщины, лежащие пластом на горохе? А блуждающая по комнатам тишина? Непросыхающие наволочки? Я уж не говорю о наглости зеркал, о капризах водопровода. Непреклонностью и не пахнет. Не отличить себя нынешнего от себя вчерашнего, уходящего – от ушедшего. Но рушить стены, сносить крышу, перелопачивать пол – не спасет. Что толку, если внутри то же, что снаружи: ветер, дождь, солнце, облака. Суммировать нули, чтобы добраться до завалящей единицы. Не спеши, жди, пока отлетит душа, жди обольщения. Закон прописан. С трудом верилось, что я найду когда-либо участок, где дом воздвигнуть суждено на мое имя… Самое большее, на что рассчитываю, – это табличка на двери: «Живет такой-то, звонить три раза, один короткий, два длинных». Опасная история: ни начала, ни конца. Уловка – оставить дом недостроенным. Вроде все есть, все на месте, а чего-то не хватает. Это я называю жилищем, подающим надежды. Стыдись умирать – первая заповедь. Будь сговорчив – вторая. Рвение, рвение, когда я пишу и не разумею. Мой эпистолярий ходит ходуном. Еще немного, и я разражусь невозможными стихами, как триумфатор, загнанный в гинекей, всеми оставленный, в обнимку с прялками и пяльцами. Но дом стоит, современный, относительный. Дверь распахнута, окна раскрыты: входи, не стесняйся и делай вид, что не замечаешь, как на стенах проступают пятна, эхо, припав к зеркалу, плодит плоских чудовищ, а по коридорам, как сквозняк, разгуливает призрак любовника, которому смерть не пошла на пользу. О каком порядке речь? Руки опускаются, слеза туманит. Клара зовет меня, и мы оба затаив дыхание следим за призрачным пришлецом. Он же не обращает на нас внимания. Как будто мы ни при чем, как будто нас нет.

42

Клара будит меня средь ночи. Не сразу понимаю, где я и что я, а когда понимаю, уже поздно, путь назад завален лавиной, зябко, неуютно. Первым на помощь приходит обоняние, поспевает зрение, слух приплетается последним, вложив Кларе в раскрытый рот слова. Надо встать и куда-то идти. Встал и пошел. Дом спал, похрапывал. Кое-где горела непогашенная лампа. Клара в ночной сорочке, которая ей узка, шла за мной. В бильярдной низенький брюхастый человечек сдирал со стены обои, падающие к его ногам грязными свитками.

«Кто это?»

«Не узнаешь? Артур».

«Хочешь сказать – призрак Артура?»

Клара молчала, только липче сжала мою ладонь. Я чувствовал, что ее трясет. Бледное, точно присыпанное пудрой лицо, розовый блеск глаз, длинные взлохмаченные кудри, издающие затхлый запах, – все это резко контрастировало с цивильным, даже как-то слишком банальным костюмом. Красная ленточка, приколотая к левому лацкану, по-видимому, отмечала место, куда угодила пуля. Содрав обои, призрак принялся бить молотком по стене.

«Надо его остановить, прогнать!» – сказал я, не двигаясь с места.

«Нет, пожалуйста… Он пробивает путь, он работает на нас».

Не могла оторвать глаз.

«Несчастный!»

«Да, не повезло, – как бы нехотя согласилась Клара и с раздражением добавила: – Сам виноват. Пошли, чего стоять».

Она прикрыла дверь. Мы вернулись в спальню, легли параллельно. Еще долго слышалось отдаленное постукивание, потом я уснул.

43

На следующий день я вспомнил про дневник Артура, который нашел при обыске его квартиры. Ничего примечательного на первый взгляд. Наброски рассказов, рифмы для ненаписанных стихов, заметки, выписки, заглушаемые жалобами на притеснения со стороны «владычицы», мешающей развернуться вдохновению, отчеты о единоборстве с подаренным ею автомобилем, изводящим неопытного седока кознями кишечного тракта и желез внутренней секреции (был склонен приписывать машине анатомию), рецепты рулетов и кулебяк. Среди прочих литературных отходов, мое внимание привлекла заготовка сказки, симптоматичной, но бесперспективной:

В замке комната, в которую молодая жена не должна входить под страхом расторжения брака. Чудовище в цепях, просит пить. Сжалившись, она приносит стакан воды. Чудовище сбрасывает цепи и улетает. «Что ты наделала! Что там было?» Она молчит. Муж уходит от нее. Через несколько дней в замок является путник, странный юноша. Ему удается легко соблазнить брошенную женщину. Между тем муж достиг города, поселился в гостинице возле торговой площади, ходит, всматривается в лица, прислушивается к разговорам, ночью заглядывает в окна. Во время одного из ночных блужданий он видит женщину со спины, влюбляется в нее. Лаура отвергает его ухаживания, без кокетства, но и без неприязни. Он не теряет надежды. Она приглашает его в свой дворец, после роскошного обеда ведет вниз – под землей камеры, в которых томятся юноши. Одна из них пуста. «Это для меня», – понимает он. Между тем жена, наскучив жизнью в замке, приезжает со своим новым кавалером в город. Сходится с Лаурой…

Еще загадочная запись, над которой пусть другие ломают голову:

R&N XXX. Любовник с лестницей крадется по коридору, прикладывая ухо к дверям. Прячась под кроватью, натыкается на ночной горшок. Муж подсчитывает доход от проданного картофеля, играет на бильярде. День взаперти, все мысли сосредоточились на ключе, который она носит на поясе. Голодный любовник жадно поедает бутерброды с сыром и вареной колбасой, запивая остывшим кофе. Он не может себе простить, что не узнал ее по запаху. Она раздевается, чтобы набросить платье на шляпу любовника, и муж, увидев подтянутые корсетом прелести, не в силах стерпеть своего сюжетообразующего воздержания… Вор в доме. Выстрел не настиг пострела. В предрассветных сумерках визг собаки, раненной в лапу. Он обедает в придорожном трактире после удачно провернутого совокупления, с трудом представляя, как она сможет выкрутиться…

Из всего дневника меня тронуло лишь стихотворение, нацарапанное на последней странице:

 
Сегодня – одно,
Завтра – другое…
Станция Дно,
Станция Бологое.
 

Даже не верилось, что фальшивый затворник мог сочинить такие проникновенные, искренние строки. Тайна чужого слова… Тропа заводит в глушь, вобравшую запах прели, трухлявые пни, паутину сырого тумана и хруст валежника под копытом единорога. Перчатка мечется в ногах спешащей толпы. Лекарство, действие которого на ослабленный снами организм непредсказуемо. Как ухватить, вытянуть? Сколько ни думай, ни правь, сколько ни ходи из угла в угол, написанное не просветит, скорее придавит, как камень, как монумент. Всматриваюсь в ночного гостя и не признаю: голос знакомый, а лицо чужое. Отступаю, запирая двери, забиваюсь в кладовую, среди мешков с мукой, и слышу, как приближаются шаги, вижу, как безропотно отмыкаются замки, сдвигаются засовы, и одна надежда, что будильник не прозевает…

44

Злокозненный труженик, я наклеивал на конверт марку, когда Лиза робко вошла, остановилась, инерционно покачивая бедрами. Посвистывал в узких местах нейлон. Лиза умеет быть некстати беспощадной.

«Чего тебе?» – спросил я грубо.

«Этот ваш призрак…» – сделав ударение на последнем слоге, она замялась, оправляя не первой свежести фартук.

«Ну же, говори, что там еще случилось?»

«Он в кухне…»

Мне стало досадно, что Лиза знает. Эх, Клара, неужто нельзя было сохранить в тайне нашу общую тайну? Скоро неуемный призрак станет достоянием всего дома! Предвижу момент, когда знакомые при встрече будут участливо расспрашивать меня о самочувствии Артура.

«Хорошо, останься здесь, я пойду посмотрю».

Не хватает свидетелей!

Артур сидел за кухонным столом и мелкими затяжками посасывал папироску. Перед ним стояли тарелка с пельменями и бутылка водки. Вид благодушный, в отличие от прошлых появлений: щеки лоснились румянцем, волосы зачесаны назад и связаны в косицу. Некоторое время я стоял, разглядывая его с оторопью и брезгливостью. Не обращая на меня внимания, он наполнил рюмку, опустошил, запрокинув голову, после чего хлестко вытер губы рукой. Нов эту минуту меня более всего мучило не наглое самоуправство призрака, а то, что наша с Кларой интимная напасть получила огласку. До сих пор я считал призрак Артура нашей с Кларой сокровенной собственностью, тем неведомым постороннему взгляду Образом («Станция Дно»), который образуется из трения четы своеродных органов. Меня угнетало, что в обозримом будущем призрак станет чем-то вроде местной достопримечательности, его затискают, заболтают. Из томящего знака, из угрызения совести превратится он в послушную вещь домашнего обихода, заросший накипью чайник, из которого всяк волен наполнить свою чашку кипяточком, утратит подобие тайны, станет еще одним приживальщиком, говорящим фразами, почерпнутыми из популярных брошюр. Я понял, что у меня последний шанс попользоваться его межеумочной природой, выпытать истину.

«Что там?» — рявкнул я без церемоний.

«Ничего, никого», – ответил он равнодушно, не глядя на меня, попыхивая серым дымком.

«А как же ты?»

«Я не там, я здесь».

«Но откуда, в таком случае, ты приходишь?»

«Из маленькой комнаты в конце коридора на втором этаже».

«Она заперта на ключ».

«Я и есть ключ».

Он тяжело поднялся, втоптал окурок в пол и ушел через заднюю дверь.

Знающие люди утверждают, что пятна на стенах – прообразы будущего, плоского и раскрашенного от руки. Вертикаль взыскательного взгляда. Идеальный творческий акт – самооскопление. И дом здесь ни при чем, дом – только повод. Поверхность, сложенная так, чтобы удовлетворять выбившемуся из сил, пришедшему в упадок. Искус быть здесь на месте. Вы только посмотрите, как полыхает дерево за окном. Я задернул штору, зажег лампу, взял книгу, конечно Гонкуров, и уселся в кресло. Но зазвонил телефон. Поднесенная к уху миниатюрная Клара сказала, что задержится, не ждать. Голос звучал замогильно.

«Что случилось?»

«Ничего, ничего не случилось, в этом вся беда».

Повесив трубку, я несколько раз прошелся по комнате, подбирая слова: «пруд пруди», «задом наперед», «вокруг да около». Я решил воспользоваться ее отсутствием и войти в комнату, которую при ней посетить не решался. Приказал взломать дверь. Степан долго возился со стамесками и отмычками. Обычная обстановка – диван, шкаф, картинка на стене, обои цвета «кака дофина». Мертвая мышь на подоконнике. Пустая клетка с рассыпанными на дне зернами. Я пробыл в комнате недолго, буквально несколько минут, но этого оказалось достаточно, чтобы сполна испытать ужас, отвращение, возбуждение, тоску, стыд, отчаяние. Как будто побывал в храме бога, которому приносят в жертву непорочных девиц. Признаться, странное чувство. В следующий раз, когда я вновь наткнулся на призрак Артура – он чистил зубы в ванной, – я сказал с неожиданной для себя обидой в голосе:

«Там никого не было».

«Но я же сказал, что там никого нет», – ответил он, не оборачиваясь.

«Но откуда-то ты приходишь», – упрямо повторил я.

«Вопрос не откуда, а куда я прихожу. Я там, где меня нет».

Призраки не отвечают на поставленные вопросы, они увиливают в прямом и переносном смысле, как будто их цель – довести до умоисступления, до беспомощного лепета, ибо лепет – их язык. Их не поймать на слове, не вывести на чистую воду.

45

Я решил, что должен непременно показать взломанную комнату Кларе, хотя и подозревал, что она уже не однажды захаживала туда без моего ведома. Уж не она ли держит его там взаперти? С нее станется. Войдя, Клара села на диван, закинув облаченную в туфельку ногу, улыбаясь.

«Ты что-то задумал?»

Я подошел к шкафу и распахнул дверцы.

«Вот, примерь».

Снял с вешалки длинное серое платье. Оно застегивалось сзади на множество маленьких пуговок. Клара в нем была похожа на тень. Примерка не удалась. Я вышел в сад, размышляя. На скамейке косо сидела девочка с корзиной грибов, вероятно поганок. Я прошел мимо, не обратив внимания на ее запыленные сандалии и заплаканные глаза. В голове рождался план, план по преодолению иллюзии. Начать с себя. Если дом не хочет быть домом, тем хуже для дома. Я как-нибудь устроюсь. Вырою яму, сплету навес. Призову богов в свидетели. Мои пенаты и лары Клары на моей стороне, богобоязненности мне не занимать. Когда надо, я преображаюсь, очевидцев хоть отбавляй.

«Где Клара?» – спросил я, вернувшись в дом, у Степана, слоняющегося с мухобойкой в руке.

Он пожал плечами, глупо ухмыльнувшись. Я прошелся по комнатам, ее нигде не было. Может, прилегла? Заглянул в спальню – никого. Или в ванной отмокает? Нет.

В комнате, где я ее оставил, тоже нет. Серое платье небрежно брошено на стул. Я аккуратно повесил его обратно в шкаф, до лучших времен. Картина на стене изображала… Просто невероятно! Вот так проходят дни, недели. Хорошо хоть годы, эти тихие лихолетья, сделаны иначе, с большей выдумкой и тщательно проработаны в деталях. Я обнаружил Клару в саду, – сказала, что повсюду меня ищет, спросила, где я пропадал, но по голосу я понял, что моя «пропажа» ее не слишком взволновала, как будто в порядке вещей терять мужа средь бела дня.

«Я спрашивала у всех, у Степана, у Лизы, у Веретенникова, никто тебя не видел. Я искала тебя сказать, что нашла в библиотеке картонную коробку, вроде как из-под обуви…»

«Что еще за коробка, о чем ты говоришь?»

«Это он сделал!»

«Почему ты так решила?»

«Я уверена».

«И что внутри?»

«Это-то самое страшное. Ничего».

«Выбрось и все».

Но выяснилось, что так просто не отвертеться. Каждый день приносил новую коробку. Все они были совершенно одинаковые, точно сошедшие с конвейера. Негласно нас заразило соревнование, кто первый обнаружит. Мы словно надеялись, что в одной из испытывающих наше терпение коробок окажется в конце концов хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь дрянь, хоть какая-нибудь подлость… Я ждал писем, посланий, но то ли письма оттуда идут так медленно, что истлевают в пути, то ли они там разучились писать.

Клара сидела на краю кровати. Я устало опустился на стул, глядя на ее зябко поджатые, босые ноги. Она рассказала – в детстве было видение: вся ее последующая жизнь – лоскутками, знаками. Все, почти все произошло так, как она тогда увидела, прозрела. Не может ничего изменить в своей впрок увиденной жизни, потому что только после того, как событие произошло, она понимает, что оно ей было обещано. Но последний фрагмент сна, видения, называй как хочешь она запомнила лучше других: сидит в большой комнате, на краю кровати и говорит с каким-то человеком, присевшим на стул и не сводящим глаз с ее голых ног (эта деталь особенно врезалась ей в память, как что-то неотвязно-кошмарное), и в то же время она видит, как приоткрывается дверь за спиной сидящего и входит человек, держа в руке ружье.

«Хочу предупредить своего собеседника о грозящей ему опасности, но не могу сменить тему разговора, как пластинка, я должна договорить до конца, понимаешь, мой голос записан, и это не мой голос…»

«Почему ты уверена, что вошедший будет стрелять в меня, а не, допустим, в тебя?» – спросил я.

«Уверена, – улыбка мелькнула на ее посеревшем лице. – Я так хорошо запомнила эту сцену, потому что она была последней. Вернее, ее одну я только и запомнила по-настоящему, она заслонила все предшествующие, я ждала ее, предчувствовала, она стала тайным ключом, с помощь которого я вскрывала сундуки, набитые краденым добром».

Она замолчала, глядя поверх меня с каким-то обреченным смирением.

Я обернулся.

На пороге стоял Артур, держа в левой руке ружье. Он торопливо вскинул его и навел на меня, прищурив глаз…

Выдержав паузу, я сказал:

«Ружье не заряжено».

Послышался щелчок, один, другой…

«Ты знал!» – воскликнула Клара.