Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

24

Настал, разумеется, день, когда комедианты исчезли всей гурьбой, точно выметенные ветром, и я знал, что они не вернутся. Им больше нечего у нас делать. Они сыграли, они исполнили все, что могли, исчерпали репертуар и рассеялись, как подобает подлинным артистам (значит, были подлинные? А я-то спорил с женой, доказывал, что притворяются). Exeunt. Исчезли без следа, не оставив ни воскового яблока, ни картонного меча, ни сказанной в сторону реплики. Я переживал. Клара, как ни странно, была равнодушна.

«Не вечно же им тут болтаться! Поиграли и хватит. Не знаю, как ты, а я сыта по горло репетициями и прогонами».

Она была, как всегда, права. Несмотря на переживания, вызванные скорее несостоявшимися надеждами, чем утраченными иллюзиями, я вынужден был признать, что так же как и она, пресытился. Их было слишком много. Слишком тонкие, слишком толстые, веселые, грустные, юные, дряхлые, ходульные и искренние. Хватаешь одного, другой проскальзывает сквозь пальцы.

И все же за время их пребывания случилось несколько событий, в сущности банальных, но которым, верю, не суждено сгинуть в анналах тьмы и безмолвия. В ковыляющей на котурнах толпе затерялась одна актрисуля, из тех, которых держат про запас, на случай, если прима накануне премьеры выпьет лишнего и свернет себе шею, упав с балкона, они знают все пьесы наизусть, но никогда не выступают, смиренно дожидаясь своего часа, чтобы прославиться за одну ночь. Имя подходящее – Ангелина. Довольно милая девушка с заплаканными глазами и вздернутым носиком. Она спала в кухне на матрасе, завернувшись в какое-то тряпье. Слишком податлива и беззащитна, чтобы в нее влюбиться. Она сморкалась в салфетки и бросала их на пол, как искусственные цветы. Много курила, кашляла. Но была в ней врожденная грация, привкус древних святынь. Я запретил себе приближаться к ней ближе, чем на пять шагов. Ангелина любила раскачиваться на качелях, взметая юбку. Кто-то придумал ей прозвище – неваляшка. За ней подсматривали. Подойти и взять в оборот – нет, ни за что, а подглядеть – это мы всегда пожалуйста, хлебом не корми.

Не избалованная ролями, бродя по дому, пока другие репетировали, она влюбилась в портрет… Портрет скромно висел в темном коридоре на втором этаже, замечательный неопределенностью замысла. Художник как будто хотел изобразить типического юношу – румянец во всю щеку, легкий пушок на подбородке, небрежная россыпь локонов, но по ходу работы в картину закрадывалось все больше индивидуальных черт, разрушая идеальный образ. Или же он рисовал конкретного юношу, с ранней залысиной, мешками под глазами, прыщами на шее, но постепенно на холсте стали проявляться типические черты, стирая подлинное лицо. Ангелина могла часами стоять перед портретом, сжав руки за спиной, точно удерживая себя от желания дотянуться, дотронуться. Она стояла неподвижно, переминаясь, поднимаясь на носках, втягивая живот, шумно дыша, но впившиеся глаза оставались неподвижны. Я любил наблюдать за ней в эти бесконечные минуты. Какая преданность искусству! Какое проникновение! В ужасе распахнутые глаза, чуть заметное волнение груди и пальцы, пальцы, рвущие друг друга. Не берусь сказать, чем бы кончилась эта страсть, могу допустить, что девушке удалось бы в конце концов стать плоской, обрамленной, такие случаи историей нравов зафиксированы, но вмешались Зло, Грубость и Пошлость. Рука насмешника намалевала на лице юноши ухарские усы, растрепанную козлиную бородку и волчьи клыки. Увидев обезображенный портрет, Ангелина обмерла, не веря глазам, а придя в себя, смочила слезами платок и бросилась стирать с возлюбленного гадкую мазню. Увы. Картина была старая, красочный слой не выдержал и осыпался к ее ногам горсткой пестрой пыли. Она не упала в обморок, но с проворством отчаяния собрала крупицы краски в ладонь и, зажав в кулачке, убежала. Не знаю, не хочу знать, что она сделала с прахом портрета (Зло, Грубость и Пошлость говорят: съела), но с тех пор она преобразилась. В ней не было ничего, в ней было все. Теперь в руках у нее часто оказывалась гитара, и, сгорбившись, она перебирала струны, сидя за столом, постукивала вилкой о край тарелки, проходя мимо рояля, пробегала пальцами по клавишам, брала в кухне пустую бутылку и высвистывала на горлышке. По ночам она блуждала по дому сомнамбулой. Хотел бы я взглянуть на того, кто попытался бы ее урезонить! Она достигла высот, где все сходит с рук. Даже портрет сошел с ее рук, как краска, как наваждение. Часто думал я, что было бы, сделаем такое допущение, если б в один прекрасный день к нам в дом вошел юноша, с которого был списан портрет… Как бы она повела себя, она, переварившая его недовоплощенный лик? Узнала бы его? Скорее всего, да, узнала бы. Но при одном условии. Если бы наш юноша приклеил усы, бороду и вставил бутафорские клыки, которые нынче можно купить в любой колониальной лавке.

25

Я бы ни за что не признался, что подстерегаю ее здесь, ночью, в темном коридоре. Это было недостойно меня, недостойно дома. Она шла, закрыв глаза, и я поспешил пристроиться следом. Шла медленно, ступая плоско босой ступней, руки свисали по бокам. Короткая ночная рубашка мило задралась, дразня полнолунием. Мое сердце остановилось, дыхание пресеклось. Меня губит то, что происходит по ту сторону моей жизни, недоступное моему пониманию. Прошла через весь дом длинным зигзагом и вышла во двор. Я влекся за нею, как шлейф, по песчаной дорожке аллеи, по траве густозвонных лугов. Вступили мы в лес. Никогда не думал, что ночью в лесу такое столпотворенье. Влюбленные, развесив одежду по веткам, месили потное тесто со вздохом и всхлипом. Суровые личности в цивильных костюмах сосредоточенно бродили, шаря фонариками. Дамы в пышных, отороченных кружевом платьях продирались сквозь ельник. На полянах вокруг костров веселились, швыряя бутылки в огонь. Охотник одиноко притаился в овражке, покуривая… Попадались знакомые лица, Шершеневич, Лаврецкий, приходилось раскланиваться, стараясь в то же время не упустить босоногую сомнамбулу. Скользя на пятках, спустилась она по крутому склону к реке, перепачкав ладони. Здесь ее ждал некто. Высокий, тощий, с маленькой птичьей головкой. Я узнал его… Мы уже виделись где-то, когда-то…

«Принесла?» – строгий клекот.

Кивнула и, привстав на цыпочки, шепнула.

Он клюнул ее в губы, освобождая от чар, и исчез в темноте. Оставшись одна, она некоторое время ходила по берегу, зябко обнимая плечи, кинула камешек в воду, ушедший беззвучно на дно… Затем понуро взобралась на косогор и побрела назад, устало заплетая ногами.

«Что можно вынести из нашего дома?» – спросил я себя, и вопрос пришелся мне впору. Неужто только слова?.. Или все ценное уже разобрали, кто сколько смог унести, остались лишь шепоты, шорохи, стоны?..

Почему во все времена водить знакомство с актером льстит самолюбию? А верх мечтаний – иметь свой театр, разумеется, не для того, чтобы глазеть на сцену, внимая рифмованным сантиментам, а чтобы собственноручно поднимать и опускать занавес. Маски. Роли, амплуа. Вспомните Гамлета с его труппой трупов. Актер – непременный гость на свадьбах, на похоронах. От него не ждут заученных реплик, тирад. Он может промолчать весь вечер, закусывая икоркой рябиновку. Достаточно уже того, что за столом сидит настоящий актер, и чем скромнее, невзрачнее будет он себя вести, тем сильнее эффект. Эффект присутствия. И при том, что всякий знает: актер – это пустое место, отсутствие, ничто.

Ссохшийся, сморщенный старичок, из всех сыгранных ролей оставивший себе роль скептика-энциклопедиста в парике и камзоле. Молчаливый сонный Вольтер. Когда к нему обращались, он начинал сопеть, кряхтеть, вертеть мизинцем в ухе, точно приводя в завод ветхий механизм, после чего испускал со свистом и скрежетом какой-нибудь пикантный анекдот и вновь засыпал. Жил он в доме престарелых, расположенном в сосновой роще. Как-то он захворал, мы с Кларой решили его навестить. Входим. Опрятная келейка, кровать, столик у окна, сухой букетик в стакане. Старик явно нас не узнает, жмется в угол, смотрит на нас в ужасе, стыдясь своего ужаса. Небритый, серая бороденка. Я заговорил, он – молчит. На вопросы что-то бормочет… Мы принесли ему гостинцы – бананы, шоколад. Он не притронулся. Взял, обнюхал и положил на стол. Когда Клара, очистив, предложила апельсин, замахал руками: «Я не голоден, нас здесь хорошо кормят!» Вид из окна: сосны. Я рассказал пару анекдотов, он услужливо хихикал. Книги на столе – сборник стихов для чтеца-декламатора, пьесы Вебстера. Бинокль на подоконнике…

А через пару недель, сидя у нас за столом, он взахлеб рассказывал о посетившей его странной супружеской паре, которую он принял за смерть: известно, что смерть приходит вдвоем. Смерть – пара противоположного пола.

«Мне потом еще несколько ночей подряд снились эта неприятная женщина с жестким взглядом и тусклый, затушеванный мужчина, в разных комбинациях: то они заманивали меня в какой-то подвал, то подстерегали в темном переулке, то разрезали на части ножницами… Конечно, все проходит, даже кошмары. Теперь уже не помню их лиц, только некоторые слова нет-нет да и оживут, вклиниваясь в привычную фразу…»

Еще рассказ актера. Театр на гастролях в провинциальном городе, закаты, загадочные убийства. Прима, грим. Антрепренер: поддельные билеты. Бал у городского головы. Красная комната. Собака, лакающая из лужи. Разорванная афиша. Банкир-меценат. Продажный газетчик.

Надень маску, если хочешь, чтобы тебя узнали… Но кто хочет? Только кто «без лица и названья». Дом в червоточинах. «Этот дом скучен, прост, нелеп. Он внушает тоску. Удивляюсь, как вам удается здесь убивать время. День, проведенный в вашем доме, потерян для вечности. Здесь каждая вещь стоит не на своем месте, занимает чужое. Чтобы выжить в таких условиях, пришлось бы постоянно раздваиваться или расчленяться. Третьего не дано. Внутри то же, что снаружи. Зеркала откровенно издеваются, двери не терпят. Чувствами правят законы больших чисел. Гости сеют смуту и плетут заговоры против хозяев. Слуги служат низменным потребностям призраков. Я бы устроил в вашем помещении, будь моя воля, приют для бездомных домашних животных. Желание довольствуется противоположным тому, к чему стремится. Бессилие здесь единственная доблесть, ради которой сражаются и умирают. На стенах портреты в полный рост с закрашенными лицами и неприкрытым срамом. Ваша жена ничего не делает, чтобы исправить освещение. Вы отнекиваетесь. На все находится объяснение. Даже кровоточащие раны на стенах оказываются всего лишь цитатой. Как можно здесь жить, развиваться? Где взять план бегства? Я видел сон во сне, и это меня доконало. Вы скажете, что привыкли, но, скажу я, можно ли привыкнуть к кособоким столам и колченогим стульям? И зачем здесь статуи? Учтите, упоминаю лишь то, что лезет в глаза, что лежит на поверхности и о чем молчать невозможно. А сколько подлых подробностей, мелочей, о которых уважающий себя гость никогда не скажет хозяину. Но скажу честно: все труднее провести границу между похвальным и предосудительным, да что там! – между дозволенным и преступным! Я лично был свидетелем жестокого убийства в ванной, оставшегося безнаказанным, как освященный временем ритуал. В вашей библиотеке, рассредоточенной между спальней и сортиром, я прочитал на шмуцтитуле почтенного фолианта порнографический дистих, написанный детской рукой! А вопиющее воровство, которое поражает всякого, имевшего глупость переступить ваш порог! Тащат все кому не лень. Ни один гость не уходит с пустыми руками. Даже я, уж на что честен, не удержался, стянул веер. А на кой черт мне, скажите на милость, веер?.. Я настаиваю, все это не разрозненные факты, собранные по прихоти случая, это система!..»

«Может быть, – предположил я, – вы взяли веер на память?»

«Не знаю, как другие, я унес эту неодушевленную тварь, чтоб забыть дом, в котором она прозябала, спасти ее от превратного толкования. Об одном жалею, что, уходя, не бросил через плечо горящую спичку… Вы сами лучше меня знаете, что ваш дом никуда не годится. Предмет научной критики и только. Он тянет вниз, как нудная боль. Он стремится быть меньше, чем есть. Попав сюда, я прежде всего почувствовал, как много во мне лишнего и безжизненного. Мое прошлое попало в нечистые руки. Под впечатлением от ваших хором я принял решение никогда не заводить своего дома, чего бы это мне ни стоило. Лучше мыкаться приживальщиком, спать где придется, полагаясь на чужое радушие…»

26

Утром гуляли под руку по саду, продирая глаза. Накануне у нас бушевал костюмированный бал и всюду в ро-сметой траве пестрел и брошенные маски, хлопушки, конфетти, серпантин. На скамейке кто-то, вероятно наряженный фавном, позабыл флейту. В обезвоженной чаше фонтана блестели монеты. Клумба была истоптана. Не постеснялись отбить носы у всех статуй. Клара, как обычно, когда не выспалась, пребывала в поэтическом настроении, в полноценных грезах. Спустились к озерцу, набравшемуся теплой тухлой речушки. Красный мостик отражался в воде, которую подташнивало. Сели в лодку. Я греб длинными, неудобными веслами. Она поднимала подол, дразня. Перегибаясь за борт, хватала кувшинку и вытягивала длинный осклизлый стебель. Спрыгнули на островок. В беседке лежала навзничь книга с покоробленными листами. Стрекоза подрагивала на перилах. Комары вились серыми струйками. Подобрав голубой газ платья, стиснула меня взметнувшимися ногами. Солнечные лучи, пройдя сквозь трельяж, запутались в ее волосах. Глаза смотрели напряженно, выжидательно. По руке полз муравей. Паучок спускался по блестящему пунктиру.

«Так кем же ты была вчера?» – прохрипел я.

«Еще не догадался?»

Сам я подумывал предстать на балу эдаким Франкенштейном, но, роясь в сундуках, наткнулся на черно-алое трико и, несмотря на его полинялую ветхость и непристойно расползающиеся прорехи, понял, кто мне впору – Арлекин. Конечно, идеальным был бы костюм Человека-невидимки, но и в этих пестрых обносках я был незаметен и безнаказан, поскольку кроме меня на маскарад явилась, как я и рассчитывал, чертова дюжина арлекинов. Они вырядились, чтобы бросаться в глаза, я – чтобы спрятаться. Черная маска не могла скрыть досаду, которую новоприбывший арлекин испытывал, встречая себе подобного. Он не оригинален, он не в единственном числе! Их много, не счесть. Толпа черно-красных паяцев. В отличие от людоедов, сфинксов, гарпий, сиринов, ехидн, на них никто не обращал внимания. Они не пользовались спросом даже у Коломбин, попавших в тот же просак! Обиженно сбиваются в атласную кучу, чтобы в следующую минуту, не вытерпев потной давки, гаснущими искрами разлететься по саду. Так же, как они, я сбивался в кучу, так же как они, бежал по темным аллеям, но проделывал это понарошку, якобы с задней мыслью. Мой план совпадал с планом дома…

Всякий раз я связывал с маскарадом большие, пусть и туманные надежды. Случайные встречи, поспешные связи, обман, притворство, искушения, неожиданные наряды, все, казалось бы, удобряет почву для урожая роз. Даже зная по опыту, что надеждам сбыться не суждено и что меня, как и всех, ждет разочарование, горы хлама и мишуры, ржущие уроды, угрозы рож, я бродил среди ряженых с трудом сдерживая свой норовивший воспарить пыл.

Удивительно, но на толпу арлекинов нашелся всего один Пьеро. Он был в балахоне, сшитом из старых простынь и наволочек, увешан гирляндами лифчиков не первой свежести, с замусоленным кружевом, на голову натянуты женские трусики с прорезями для глаз. Вел он себя скромно, если не сказать смиренно, жался по стеночке, присаживался на край дивана. Есть люди, которым достаточно налепить на щеку пластырь, чтобы сделать неузнаваемыми. Невысокого роста, брюхастый, с длинными волнистыми, обсыпанными мукой волосами, он, само собой разумеется, стал легкой мишенью наших насмешек и злых проказ. Каждый норовил ущипнуть его, ударить исподтишка. Он только охал и жалобно похрюкивал. Признаться, я и сам не удержался и, заметив, что Пьеро долго шепчется с дамой в зеленой чешуе с кокетливо виляющим хвостом, дал ему пинка, так что весь этот белый куль рухнул в ее объятия. Дама, видимо возомнившая себя Химерой, метнула на меня из-под маски гневный взгляд, схватила Пьеро за руку и увела, как обиженного ребенка, подальше от нахала.

Как ни стирался я выведать накануне маскарада, какой костюм наденет Клара, под какой маской выступит, она отмалчивалась. На Лизу, носившуюся с картонными коробками, не действовали ни угрозы, ни подкуп. Напрасно я витийствовал, что посреди бушующего моря ряженых хозяева праздника должны узнавать друг друга в лицо. Ни в какую! И это привело к тому, что, едва маскарад начал набирать обороты, главной моей заботой стало найти и прилюдно разоблачить Клару. Отбиваясь от напирающих со всех сторон демонов, фей, гоблинов, глотая конфетти, путаясь в серпантине, я нащупывал в свальной кутерьме единственно верную. «Нет, ищу не тебя, каракатица, не тебя, уховертка!» В глазах мельтешило. Как водится, я уже не рад был своей затее. Клара в перьях Лалы-рук, в шкуре Клеопатры, в чьей чешуе? Мимо, мимо. Все не то. Какой позор, не могу догадаться, во что одета собственная жена! Аж взмок. Меня несло в самую гущу, точно в жерло вулкана.

Я устал, присел отдышаться и тотчас увидел ее. Ну конечно же! Ошибки быть не может. Мелькнула и пропала, чтобы явиться вновь. В халате медсестры, испачканном багровыми пятнами, в желтых резиновых перчатках. Жар-птица! Я бросился вслед. Она не убегала, напротив, казалось, манила. «Ты – моя!» – зашептал я торжествующим хамом. Приложив палец к губам, она сделала знак следовать за ней. Мы проскользнули в какую-то темную комнату и тотчас же рухнули на пол, свиваясь. Я целовал скрывавшую лицо марлевую повязку, руками высвобождая сильное взволнованное тело. Но едва я достал, как выражались титаны Возрождения, своего красавчика и изловчился вскрыть складень первый (расхитители гробниц меня поймут), она, точно пробудившись ото сна, в котором ее подменили, или, быть может, поняв половым путем, что обозналась, отпихнула меня, вскочила и, застегиваясь на ходу, выбежала из комнаты, оставив истекающего арлекина лежать в темноте. Я не испытывал ни досады, ни горечи. Только удивление. Как мог я так грубо ошибиться! Принять за супругу эту провонявшую хлороформом куклу! Я был рад, что, пусть и не по своей воле, избежал худшего – развязки. Даровано «продолжение следует».

Я поднялся и зажег свет, чтобы привести себя в порядок. Оглядевшись, обнаружил, что никогда раньше не был в этой комнате. Шкаф, сверху заваленный чемоданами. Витой подсвечник на круглом столе. Колода карт, в которой не хватает шестерки бубен. В углу какой-то тип, привязанный к стулу. На глазах повязка, рот заклеен. Бедняга подпрыгивал вместе со стулом и что-то мычал, вероятно, пытаясь привлечь мое внимание. Я подумал, что это такой маскарадный костюм, и с возмущением спросил, как смеет он пренебрегать общим весельем и веселым обществом. В конце концов, не для того мы с Кларой приглашаем гостей, чтобы они прятались по углам! Вряд ли бы я дождался ответа, если б не догадался разлепить ему рот.

«Я не виноват. Меня по ошибке приняли за хозяина этого дома… – залепетал незнакомец. – Хотели убить, но пожалели…»

«Почему?»

«Почему хотели убить или почему пожалели?» – он дергал плечами, пытаясь ослабить путы.

«Кто эти люди?» – нетерпеливо перебил я его.

«Откуда я знаю… Одеты как-то странно, в масках…»

«Ничего странного, в доме маскарад».

«Понятно… А я сижу здесь, в темноте, и никак не могу понять, что происходит. Развяжите меня», – сказал он.

Его повелительный тон меня взбесил.

«Кто связал, пусть и развязывает!» – я вновь залепил ему рот и, погасив свет, вышел.

Не теряя надежды найти Клару, я ходил, насколько позволяло расположение комнат, кругами, расставляя сети из мельчайших каламбуров и тончайших намеков. Главное, не напрашиваться. Любой-любая хочет быть пойманным-пойманной. Если не словил, значит сам сидишь на крючке. Дама, наряженная зеркалом, с ужасом созерцала звездную бездну an und fur sich. Волшебник, размахивая палочкой, тщетно пытался, заменив одну букву, превратить стол в стул. Девушка в гусарском доломане искала мужское достоинство юноши, одетого в костюм гризетки. Пожал руку человеку в костюме Человека, но, когда он отошел, его рука осталась в моей, понес на задний двор в мусорный бак, открыл, а там уже все забито бесхозными руками. Договорился с нимфой, ковыляющей в прозрачно струящемся хитоне на стеклянных каблуках, встретиться у фонтана, но вместо нее подоспела толстая купчиха с самоваром и, вынув грудь, поманила масляным соском. Ведьмочки подрались, не поделив метлу. Увязался за каракатицей, но только перепачкался чернилами. На одного Пушкина приходилось три Лермонтова и пять Достоевских, да еще под ногами путалась дюжина незваных «пигмеев-Набоковых». Мавр пытался отомкнуть пояс верности, составлявший костюм одалиски. Матрос демонстрировал татуировку…

Три сестры в одинаковых платьях, в одинаковых масках. Являются на все маскарады без приглашения. Страшно спросить, кто они и что им здесь нужно. Ходят втроем, неразлучно, молча, иногда вдруг устраивают живые картины. Принимают посреди зала трагические позы. Одна встает на колени, другая кладет ей на голову руку, третья изгибается, расставив ноги… К ним привыкли, не обращают внимания, вышучивают. Описание маски: из мешковины, наклеенной на картон, с пучками перьев, цветными стеклышками и бусинками, солома, живые цветы, ракушки, клешни краба, бритвы блестят, огрызок карандаша, зеркальце, цепочка, булавки, спички – все это едва держалось не иначе как на соплях, вот-вот осыпется.

Я пробирался осторожно, крадучись. Не за себя страшился, а за благополучие целого. Ибо не мог не замечать вкрадчивой порчи: маска сползла, обнажив красное, как ошпаренное, лицо, тесемки корсета развязались, закапанные воском пальцы дрожали, слезы текли по напудренным щекам… Как механику сцены, мне приходилось беспрестанно заглядывать по ту сторону веселья, чтобы успеть подкрутить колесо, подтянуть трос. Спешил поправить сбившийся парик, подобрать кинжал, обагренный подозрительно натуральной кровью, а то и собрать, шаря в траве, распавшуюся на составные части Химеру. А может ли участвовать на равных правах в веселье тот, кто обязан следить за тем, чтобы не засорился нужник и не затопил бальную залу? И, найди я наконец, Клару, не окажется ли она в наряде посудомойки?..

Я уходил все дальше от дома, следящего немигающим желтым глазом. Деревья шумели. Где-то здесь, помнится, было озеро. Я прыгнул в лодку и налег на весла. Лодка медленно продиралась через камыши. Переправившись на остров, стащил с себя постылую рвань, комедию искусства. Трава звенела под ногами. Месяц резал по живому. Ночная бабочка обожгла щеку мохнатым крылом. Куст чернел, как вход в пещеру, в которой спрятаны сокровища, отобранные на большой дороге у незадачливых путников – табакерки, часы, трости, очки, несессеры, а стены изображают охоту на мамонта. Шел первобытно, придерживая рукой разболтанные причиндалы. Мои шаги уже мне не принадлежали. На пригорке белела беседка. Я угадал. Клара ждала меня, живая на ощупь. И, торжествуя, я сказал, что – не время, дом требует нашего присутствия, нашего участия. «Не для того я искал тебя, чтобы вновь потерять. Где твой маскарадный костюм? Одевайся скорее. Нас ждут».

Не ждали. Воздух уплотнился, пламя свечей едва лепетало, астматически задыхаясь. Женщины с легкостью падали на ковер, но как же трудно было поставить их на ноги! Платья расходились деликатно по швам. Оркестр давно сгинул, но все были в таком возбуждении, что не сомневались, что танцуют под музыку. Стулья простаивали, зато двугорбые диваны пользовались повышенным спросом. Хруст раздавленной рюмки послужил сигналом. Посуда каскадом полетела со столов. Люстра качалась, как маятник. Кто-то не поленился пройтись булавкой по всем разноцветным шарам. Шторы срывали в мрачном остервенении. Не запри я предусмотрительно свой кабинет, он был бы разграблен, как это случилось с библиотекой, в которой на следующий день я недосчитался собрания сочинений Боборыкина и отдельных томов Михайловского. Разумеется, я наравне со всеми участвовал в погроме. Носился по залам с озверелой муже-женской толпой, круша, топча, раздирая. Не оставить камня на камне! Сравнять! Дом вверх дном! Когда-то это должно было произойти. Нашлось наконец-то достойное применение нашим наклонностям. Я забыл, кто в доме хозяин. Все были всем. И только один не участвовал в перевороте, стоял в дверях и невозмутимо попыхивал сигареткой: Фантомас.