Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

51

Поступив на службу к мелким страстям, усердный переносчик слез и жалоб, угроз, скуки и любовного придыхания, почтальон – существо эфемерное, краткосрочное. Сегодня он есть, завтра никто и не припомнит. Зато ему обещано то, что в народе зовут регенерацией. (Но что я знаю о народе? Степан, Лиза – вот весь мой народ.) Вначале меня смущало, что каждый день за моими письмами является новое лицо, новая походка. Но теперь я воспринимаю это как должное и был бы скорее напуган, если бы вдруг паче чаяния почтальон позвонил дважды.

Как опишу его? Сгорбленный, длиннорукий, с вытянутым лошадиным лицом, серые глазки хмуро глядят из-под лохматых бровей, губы неохотно показывают руины зубов (привычка в жару грызть лед), помятая пористая кожа, потухший вулкан, выработанная шахта, в нем не отыскать младенца ни в фас, ни в профиль, замшелые ушные раковины, неопрятная растительность курится на щеках, вокруг подбородка, на шее, расторопность и несобранность. Есть люди, которые мысленно держат перед собой зеркало и не спускают с себя глаз, вдохновляясь отвращением к своей физиономии и жизнь выкладывая на то, чтобы доказать – я не тот, за кого меня принимают, в то время как было бы разумнее доказывать – я тот, за кого меня не принимают.

Если б он двигался мне навстречу, я бы не задумываясь перешел на другую сторону улицы, поближе к витрине с ряженой куклой, но так уж получилось, что мы шли в одном направлении и разговор завязался сам собой, без нашего непосредственного участия. На вопросы, много ли он проходит задень, почему не пользуется общественным транспортом, есть ли у него жена, дети, чем увлекается в свободное от работы время, вразумительного ответа не последовало. Вместо этого прозвучала история. Короткая, поучительная.

Долгие годы был он образцовым почтальоном, не опаздывал, не терял корреспонденции, не путал адресов. Началось с маленькой, невинной фантазии. Взяв запечатанный конверт, он попытался вообразить его содержимое. Ничего не получилось – пустой листок, сложенный пополам. Неудача его раззадорила. Он попробовал еще. Раз от разу воображение становилось смелее. Чаще получалось что-нибудь простое – поздравление с благополучным разрешением от бремени, извещение о смерти, но постепенно стали складываться волнующие события, которые не отпускали, обрастали подробностями. Теперь, когда он притрагивался к посланию, оно уже не было непроницаемым, безликим прямоугольником, оно постанывало, всхлипывало, бормотало, хихикало, ластилось… Но вот мука – насколько его догадки соответствуют подлинной вести? Так сходят с ума. И есть только один способ избавиться от наваждения – хотя бы раз уступить соблазну, согрешить.

И наступил день, когда, забрав письма, он вместо того, чтобы идти на почту, опрометью бросился домой. К счастью, жена была на работе, дочь в школе. Запустив руку в сумку, он вытянул наугад, как в лотерее, письмо, осторожно вскрыл, подержав на пару. Письмо было без обратного адреса, до востребования. Он был так взволнован своей дерзостью, что пришлось несколько раз перечитать письмо, прежде чем он понял, о чем идет речь… А когда понял, проклял день, когда в голову пришла идея коснуться чужих тайн. В слегка завуалированной форме письмо содержало приказ «убрать» некоего Попперштейна, живущего по такому-то адресу в таком-то городе. Недаром давеча приятель-сортировщик бурчал, что в наше время письма посылают только душегубы и одинокие, которым писать некому… Как быть? Письмо он не решился уничтожить, это было бы еще худшим преступлением. Аккуратно заклеил и, как положено, сдал на почте. Несколько дней старался забыть, но не мог. Он сам себя сделал невольным соучастником преступления. Жена спрашивала, почему он стонет по ночам. Но он не мог вспомнить, что ему снилось. Не видя выхода, взял отпуск и отправился на поиски неведомого Попперштейна, предупредить о грозящей опасности.

Название города – что-то среднее между Вилюйск и Усольском. Остановился в гостинице «Эмпирей». Портье, высокий сутулый старик, похожий на бельевую прищепку, выдал ему свечу и ночной горшок. «Канализация ни к черту, – сказал он сухо, теребя бакенбарды, – с электричеством плохи дела». Под доской с ключами сидела девочка в грязном клетчатом платье и, сося палец, не сводила с него глаз. Поднявшись по лестнице и пройдя длинный коридор, он сообразил, что у него нет спичек, но возвращаться, памятуя о взгляде сосущей палец девочки, не решился. Прикрыв за собой дверь, он поспешил изучить, пока совсем не стемнело, место своего ночлега. Узкая кровать на пружинах, кресло-качалка. В тумбочке книга с жизнеописанием Будды, огрызок карандаша и – его приятно проняло – несколько пустых конвертов. Он впервые останавливался в гостинице, впервые ночевал не дома и, несмотря на неудобства, чувствовал странное возбуждение оттого, что находится там, где его не должно быть. Не вскрой он чужого письма, никогда бы не узнал о существовании этого города, не лежал бы на этой кровати…

Он подошел к окну. На узкой улице под неоновой вывеской толпились мужчины и женщины, смеялись, обнимались. Запах сигарет просачивался в комнату. Если бы они знали, как тяжело у него на душе, они бы перестали смеяться и тихо разошлись! Он живо вообразил цоканье каблуков по пустынной улице мимо погашенных окон. Но когда все кончится, думал он, я буду вспоминать о прошедшем с легкой грустью, как вспоминают о том, что не выразить на словах, чем невозможно ни с кем поделиться. Каждый, даже из отряда простейших, хоть раз в жизни должен выдержать испытание, прильнув ухом к небу. Будем считать, что Бог… Утром, когда он еще лежал в постели, превратившейся в ходе беспокойных, даром что бессодержательных сновидений в груду затхлых отбросов, без стука вошла горничная, низкорослая, с опухшей щекой и сбитой набок рыжей шевелюрой, не удостоив его взглядом, поставила ведро и распахнула окно.

Он помнил адрес жертвы наизусть: ул. Сумарокова, д. 19, кв. 88.

Дом-комод в тени старых лип. Пятый этаж. На звонок никто не ответил. Пришлось без цели бродить по городу. Было скучно. Все куда-то спешили. Школьницы шли, помахивая пивными бутылками. Купил вклеенную в хлеб сосиску, присел в сквере. Из брошенного шланга текла вода. Горчица капнула на брюки. Вытерпев время, вернулся к дому, поднялся, считая ступени и сбившись со счету. И опять дверь не отозвалась.

Обошел всю округу, прочитал все афиши. Темнело. Кто-то бросил с балкона пакет с мусором. Сидел бы сейчас дома, перед телевизором! Что там поделывают без него письма, нетронутые, невинные, непроницаемые? Поздно понял, что только такие ему по душе, неведомые изнутри. Все бы отдал, чтобы… Жаль не себя, а время. Конечно, если подумать… Любую фразу можно истолковать так или иначе. Письма бессодержательны, и те, в которых… Незадача. А как было бы хорошо не верить тому, что происходит, хотя бы не верить своим глазам! Пусть сумасбродные странники отправляются за тридевять земель на поиски ключа, дающего шанс проснуться! Но как опровергнуть историю, если?..

В последний раз медленно поднялся по лестнице, вдавил звонок. Трынь-брынь, никого. Он почувствовал облегчение. Сделал все что мог, пора убираться восвояси. Лязгая, остановился лифт, вышла женщина и направилась к заветной двери.

«Попперштейн? Здесь давно не живет».

Заметив на его лице растерянность, предложила войти. Зажгла свет. Немолода, красива. Стройная фигура, высокие каблуки. Большие темные глаза, косые скулы, рот. Опустившись в кресло, закинула ногу в гладко напрягшемся чулке. На отвороте жакета переливалась брошь. Глупо улыбнулся, не зная, как начать. Женщина улыбнулась в ответ, откинулась, ожидая. Подалась вперед и помяла пальцами острый мысок туфли. Пахло пылью, плесенью и духами. Старая громоздкая мебель. Книги жались неровными рядами. Гипсовая голова кудрявого юноши печально склонялась. Женщина продолжала улыбаться, нога едва заметно покачивалась. Запинаясь, путаясь, глотая слова, повторяясь, он рассказал о том, что ему стало известно о готовящемся преступлении.

«Но как вы узнали?» – спросила она.

Он смутился. Стыдно признаться…

«Вы, наверно, голодны?»

Женщина ушла в кухню и долго не возвращалась. В темном окне отражалась ваза с цветами.

«Останешься?»

Проснувшись утром, он обнаружил, что женщина уже ушла. Чайник был еще горячим. Вдруг стало тоскливо, пусто. И зачем он здесь?.. Быстро оделся, в последний раз обошел квартиру, безжалостно подавил соблазн взять что-нибудь… На лестничной площадке из темноты появился человек, спросил: «Попперштейн?» – и, не дожидаясь ответа, выстрелил.

«Контрольный выстрел», – подумал почтальон, последняя мысль.

52

Солнечный день на мели, мушиный зуд, ощущение полного счастья, и надо же: получаю письмо с угрозами, что удивительно – подписано. И что удивительно вдвойне – моим именем. Еще не улеглась пыль. Почтальон-скороход, похожий на птицу, высокий, тощий, маленькая плешивая головка, длиннющий изогнутый нос, круглые глаза и – я успел заметить, когда он клал письмо на подоконник – острые желтые когти. Никогда прежде не видел его в нашем околотке. Кожаная сумка, сильно потертая, пряжка с монограммой. Положив письмо, он издал клекот и удалился, широко переставляя ходули. Проводил его глазами до опушки леса и распечатал конверт, для чего имеется у меня специальный ножичек. Подпись – Вальдемар В. Первое желание – скомкать и бросить в огонь. Второе – проснуться. Третье – рассмеяться и списать на глупый розыгрыш. Я осуществил все три. Но сожженные слова не стереть из памяти. Они напоминают о себе сомнительным, но не неприятным запахом. Пройдя долгий извилистый путь, письмо попало в цель. Я не смог уклониться. Застигнут врасплох, как мишень, притворявшаяся афишей. Ничто не вечно, даже ничто «я». Сражен. Гусеница, раздавленная узкой туфлей дуэлянта, спешащего к барьеру. Брови сошлись на переносице, губы бескровным бантиком. Секундант смотрит куда-то в сторону и вверх, прислушиваясь к свисту невидимой птицы. Не верьте тому, что я говорю от своего имени, истины приходят ко мне со стороны, иногда нагие, чаще замаскированные. Не вдаваясь в подробности. Кому-то я не нравлюсь, эка невидаль!.. Опускаю истории о том, как я становился жертвой подлости и коварства. Угрозы, к ним не привыкать.

Все эти дни я был в приподнятом настроении, радостно возбужден. Серия метко посланных эпистол, часть из которых легла на стол тестю, принесла мне кругленькую, ощутимую фибрами души сумму. Удивительно, как легко люди расстаются с нажитым добром! Не надо припугивать, тыкать носом, убеждать в наличии неопровержимых улик, достаточно намекнуть, что кое-что знаешь, и пожалуйста – на счету прирастают нули. Главное – действовать «на условиях анонимности заинтересованных сторон», и вскоре все улаживается к общему удовольствию. Чтобы стать имущим, следует отказаться от своего имени, взяв на прокат дюжину подметных. Уходить от преследования – не в этом ли смысл жизни, даже если преследует – искренне ваш, доброжелатель? Так рыбак расставляет удочки вдоль излучины и с ленцой обходит свои угодья: где-нибудь да клюнет.

Центробежная сила разметала мое существо серпантином. Разбредаюсь под музыку слов. На все есть ответ. Приключение, самое невзрачное, гонит меня из четырех стен. Затягивает, как мыльную пену в водосток. В темных переулках отдается эхо шагов. Облака, как сырые бревна. На двери висячий замок, замазанный той же краской, что дверь. Вхожу. Мягкие горячие губы, проникотиненная слюна. Прищур блестит слезой. Пальцы слипаются. Выдержать час, два. Потом уйти или застрелиться не отходя от кассы. Дочь в кухне учит уроки. Фартук в цветочек. Кастрюля с гороховым супом. На этом фоне я недочеловек, любитель острых ощущений и только. «Съешь хоть яблочко», – и рука протягивает темный сморщенный комок. Склочный характер. Женское надсадное одиночество. Чуть оступилась – пустыня с гадами. Я знал про нее все, но ничего определенного. Кончилась как вид, надежда стать невидимой, всепроникающей. Тень тени рознь. Двигатель внутреннего сгорания, работающий вхолостую. Не радуйтесь, вы тоже обречены, безмолвные свидетели, и вас съедят заживо. Из таких злоключений нелегко вернуться домой, на законную половину, все двоится, не умещается. Ветер уносит следы преступления. Хоть вывернись наизнанку, душа-мартышка просится в клетку. За неимением парусов, пускаюсь вплавь, своим ходом. Встретимся на том берегу, несмышленые призраки.

53

В женских письмах отсутствует собственно правописание. Я говорю о деловых письмах. Любовные писульки не в счет, там-то орфографических норм хоть отбавляй, что ни фраза, то прокрустово ложе. Но в деловой корреспонденции женщина позволяет себе расслабиться, показать себя наконец с женской, уклончивой стороны. Переставляет буквы, вместо «а» выкатывается «о», с каким-то маниакальным упрямством после «ш» следует «ы», одно «н» равно двум, я уж молчу о знаках препинания: тире и многоточия кромсают фразы так, что они умирают в корчах. Я привык. Открыв письмо женщины, начинаю читать с конца, медленно продвигаясь снизу вверх, отбрасывая все (все!) прилагательные и междометия, от существительного к существительному, выправляя по пути глаголы, обвешанные «бы», на простое будущее время (все женские письма устремлены в будущее), так что, когда добираюсь до «Дорогой», суть дела мне ясна и я готов стряпать ответ. На женские письма следует отвечать кратко, чтобы письмо дошло. По каким-то причинам длинные, обстоятельные ответы женщинам не доходят. Наверно, теряются в пути. Хотя допускаю и более веские, более пагубные причины.

Известно, женщины любят женоненавистников. И мне в свое время, чтобы отвоевать Клару у ее прошлого, пришлось изображать из себя этакого знатока низких истин, с брезгливой улыбкой отправляющего роль кукловода. Она мне потом призналась, что купилась, когда я как-то мельком заметил, что женщина – это целиком и полностью выдумка мужчины. «Мужчины, напичканного цитатами», – продолжила она. После такого обмена любезностями наше сближение, наше «самоубийство влюбленных» стало неизбежно. «Надеюсь, что ты и впредь будешь относиться ко мне с долей сомнения», – сказала она уже после того, как мы, оставив общество, уединились. Я промолчал. Роль мужчины порой бывает стеснительна. Кто не желал, когда спаривание переходит в стадию распарывания, оказаться выше этого? Была осень, на улице темно, холодно, моросил дождь, а в комнате душно и жарко. На моих глазах Клара двоилась, притворяясь схемой оставшихся в прошлом, на вечное хранение желаний.

Вот и получается, что шантаж, вымогательство – компенсация отсутствия у меня второй жизни. Конечно, я не раз допускал отклонения, выбивался из плана, но все мои попытки так и остались «пробой пера», разрозненные фрагменты, они никогда не могли сплотиться в нечто убедительное, претендующее на отдельное, самостоятельное существование. Вот почему я с таким придыханием ухватился за идею второго дома, уступил ей без всякого приличного в подобных случаях сопротивления. Сдался без боя с улыбкой на лице. Может быть, мне удастся наконец возвести мелкие двусмысленности, плановые измены, не остающиеся тайной для Клары, в сияющий огнями дворец, расположенный за пределом восприятия. У меня есть на это силы, воля, не хватает только стечения обстоятельств, божественного участия. Разрываю письмо на мелкие клочья. Слишком многого от меня хотят. Я не склонен потакать их излишествам. Пусть только попробуют привлечь к ответственности, я покажу им, чего стою, каков я в деле. Они еще не догадываются, с кем связались. Их оружие повернется против них. И все же… Надо признать, в последнее время я расслабился, утратил бдительность, можно сказать, сам подставил себя под удар. И вот уже они прут со всех сторон, берут в кольцо, не позволяя отступить на безопасное расстояние, завалили письмами за подписью и без…

Жизнь равнозначна смерти. Но это только гипотеза, гипотеза зеркала, только желание. Есть ли у смерти будущее? Или смерть только склад прошедшего: пыль, пожелтевшие страницы, паутина теней? И как быть с телом по ту сторону похотливого времени, как быть с протяженностью души? После смерти – вопрос и только. И только? Но разве не вопросительный знак стоит в конце всякого осмысленного высказывания? Разве не вопрос – та единственная форма бытия, которой не грозит ничтожество? Тело в форме вопроса – это ли не фигура вечности? Оставим. Лучше поддаваться страху, чем рассуждать от чужого имени, отсылая последнее слово в бесконечность. Пусть уж это последнее слово будет «стол», или «очки», или «ножницы», или «чулок». Неважно, каким будет слово, главное, чтобы оно было последним и чтобы последним было слово, а не завывания ветра в трубе. Спрашивать, просить.

54

Помнится (есть и у меня приятные воспоминания), в сети мои попалась одна дамочка, школьная учительница, одинокая, не первых лет молодости: оказалось, что даже в ней, не обласканной авантюристами, живет страх разоблачения. Знаю шантажистов, которым подавай исключительно банкирш, прокурорш, директрис, депутатш, но я считаю, что, если хочешь преуспеть в нашем деле, нельзя пренебрегать и самой мелкой рыбешкой. Я забросал Валерию письмами – от тонких игривых намеков в духе итальянских виршеплетов (я увлекался тогда итальянским, читал «Инферно» со словарем) до прямых угроз a la сумрачный гений. Нет ответа! Я не знал, что и думать. Я исчерпал свои риторические приемы. Целыми днями метался полому как угорелый, огрызался, гулял по полям, ища ответ у природы. Шли дни. С утра я ждал почтальона. Ничего. Наконец решил воздействовать на нее лично – последнее средство, к которому никогда прежде не прибегал, слишком накладно «светиться», сподручнее красться в тени безликим инкогнито. Выйдя на свет, рискуешь, что перестанут воспринимать тебя всерьез. Маленькая, серенькая. Тип: что с меня возьмешь? Такие лица не запоминаются, но преследуют навязчивым упущением. Духи «Ларошфуко», купленные за полцены. Поговорили о том о сем. О погоде, о Бодлере, о кошках. Она часто отделывалась восклицательно-вопросительным «О». Я перешел к делу. Выслушала молча, опустив глаза, терзая салфетку.

«У меня нет таких денег».

«Найдите, достаньте, украдите, выиграйте в лотерею, меня это не касается. Поймите, вы передо мной в долгу за то, что я знаю о вас все».

«Все?»

«Почти все».

Вскинула глаза с интересом. Я назначил срок неделю. Во второй раз пришла с высоким мрачным субъектом. Он молча вынул из кармана пачку денег и бросил на стол. Я пересчитал: все в порядке, даже две лишние сотни. Думал, что сразу забуду ее, ан нет. Было в ней что-то. Подстерег на улице, возле ее дома. Шла торопливо, неся под мышкой портфель.

«Что вам еще нужно? Кажется, мы в расчете».

Поднялись к ней. Простенькая квартирка. На форточке сетка от комаров. Стопка учебников на стуле.

«Но почему?» – спросил я, расстегнув ее блузку и нашаривая застежку лифчика.

«Что?» – она гордо расправила плечи.

«Почему ты не отвечала на мои письма?»

«Я решила, вы только ищете повод для знакомства…» – даже в постели она с надменным упрямством обращалась ко мне на «вы».

«А ты не хотела?»

«Если б не хотела, ответила бы».

Разумеется, не всегда выходит так гладко. Случаются недоразумения. Есть те, что искренне не понимают, чего от них хотят, и другие, прожженные, притворяющиеся непонятливыми. С первыми управиться сложнее. Как объяснить человеку, что он должен платить за свой покой имяреку, которого он в глаза не видел и никогда не увидит? Как втолковать? Пишешь, пишешь и все впустую. Только марки зря изводишь…

55

Я потерял по дороге несколько ценных мыслей, никак не могу найти. Пошел обратным путем. Более всего смущает слово «несколько». Как будто мысли поддаются счету, как будто мысль – отдельная вещь, которую можно перекладывать, перелагать. Мысль можно только терять. Собственно, мысль – это потеря времени, миг самозабвения. Написал я об этом одному моему добросовестному корреспонденту. Ответила его жена, вернее, уже вдова. Мол, так и так, в среду бросился с двадцать второго этажа, сжимая в руке записку: «Я устал ждать». Успел ли он помыслить хоть о чем-нибудь, пока летел вниз? Или падение поглощает и разум, и чувства, преображая мир в распахнутые настежь врата? Кто-то повернул ключ – с той стороны. Она пишет, что вдень, когда ее муж покончил с собой, моросил дождь и все судмедэксперты сошлись на том, что это странно. Обычно из окон выбрасываются в ясные, солнечные дни или на закате. Самоубийца не в силах вынести тиранического величия мира и торопится шмыгнуть в уютную щель небытия. В дождь нас хранит прозябание грусти. Что же вытолкнуло его наружу? Или записка была подложной? – пространно рассуждала вдова. Написана под диктовку?

Как и большинство моих адресатов, я не знал Феоктистова лично, потому не могу набросать даже в общих чертах его портрет. Но, судя по расстановке слов, по интонациям букв, был он человек осторожный, внимательный, рассудительный. Ничего не делал, полагаясь на авось. Прямому пути предпочитал окружный. На двадцать втором этаже располагался офис его вполне преуспевающей компании, специализирующейся на прокате фильмов ужасов. В тот день он получил от меня письмо, над которым я корпел несколько недель, то впадая в отчаяние, то упоительно фонтанируя, так что в результате, после вычеркиваний и сокращений сотня убористых страниц свелась к одной фразе, с которой бедняга (вот сила слова!) не смог расстаться даже в момент расставания с жизнью. Нет ничего удивительного в том, что жена приписала ее авторство мужу: как часто со мной бывает, в ходе длительной переписки я перенял почерк своего визави.

Уже месяц я добивался от него сведений, порочащих директора кинотеатра, в котором его кошмарный товар находил благодарных зрителей. Феоктистов отделывался туманными намеками на нечистоплотность, на двойную бухгалтерию, но не приводил никаких документально подтвержденных фактов, которые позволили бы мне нанести удар. В свое оправдание он ссылался на всевозможные препятствия, просил еще подождать, но сроки поджимали. Клиент мог, что называется на нашем профессиональном жаргоне, «отмыться». Шел дождь. Прочитав мою записку, он некоторое время сидел в задумчивости. Мои поручения он выполнял под нажимом, получая индульгенцию на вторую жизнь, столь же, судя по всему, пресную, как и первая, но скрашенную ореолом провинности. И всякий раз испытывал раздражение, недовольство собой, мечтал о том, как бы покончить с тягостной зависимостью. Если бы он мог кому-нибудь раскрыться, спросить совета! Но единственный человек, с которым он позволял себе откровенность, был я, использующий его откровенность в своих корыстных целях. Смерть подступила слишком близко, чтобы рассмотреть ее во всех деталях. Он нашел ее обобщенной, безликой. Голос прозвучал: разрешение получено. Осталось выполнить необходимые в подобных случаях формальности, взглянуть в зеркало, поправить галстук, проверить, застегнуты ли пуговицы. Редкий случай: письмо пришло вовремя. Запоздай оно на день, на два, его настроение переменилось бы и в безысходности двойного существования он познал бы истинное счастье. Пользуясь правом стороннего наблюдателя, я видел его смерть воочию. Она была строга, но желанна. Но сам он, разумеется, ее не замечал, даже не чувствовал. Для него она была всего лишь окончанием срока, числителем без знаменателя. Он поискал в себе хоть немного страха, способного удержать его по эту сторону стекла, и не нашел. Терпение перетерло жизнь в безжизненную труху. Виноват, заигрался. И все ради двух-трех ночей и воспоминаний о них, заставляющих повторять то, что неповторимо. Распахнул окно. Ветер ударил в лицо холодными брызгами. Влез на узкий подоконник, держась за раму. За спиной далеко-далеко зазвонил телефон. «Вы ошиблись номером», – пробормотал он и шагнул в пустоту.