Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

9

«Мне нравятся сложные геометрические узоры».

«А по мне, уж лучше цветочки и листики, попугаи, рыбки, паучки, чем эта усыпляющая мозгология…»

«Геометрия возбуждает, а вот ваша растительная дребедень, свальные забавы тупят. Смотришь и видишь то, что видишь, не больше. Резвые зверушки, нимфы и сатиры, расползаясь по стене, только укрепляют ее непроницаемость и непреодолимость. Уж лучше пятно, которое то прикинется медузой, то головой Леонардо. Абстракция отвечает самым темным, самым насущным желаниям».

«Господа, знаете какое у меня самое темное желание? Побыть хоть раз в чужой шкуре».

«Это можно устроить, запишите мой телефон».

«А что если каждый из нас поделится своим сокровенным?»

«Я пас».

«Почему же, Павел Иванович, боитесь?»

«Здесь дамы, и потом, знаете, в старых домах сдирают обои, надеясь разжиться царскими ассигнациями, а находят газеты с рекламой эликсира от облысения и отчетом о заседании Государственного совета».

«Проще вообще отказаться от обоев и закрасить стены краской».

«Что вы говорите! Какая ересь! Крашеная комната идеальна, чтобы в ней гадить. Сколько ни крась, стен не скрыть».

«Один мой приятель обклеил стены белой бумагой и каждый день, проснувшись, рисовал на них все, что приходит в голову, какой-нибудь значок, фигуру, или писал фразу, явившуюся во сне. Однажды он уснул и уже не проснулся. На стенах не осталось ни одного свободного места».

«Логично. Прежде чем за что-то браться, следует оценить последствия. Впрочем, если б ваш приятель не заполнял стены, ручаюсь, он скончался бы еще раньше. Смерть терпеливо ждала, когда он завершит работу».

«Водила его рукой!»

«Если хотите долгой и спокойной жизни, мой вам совет, молодой человек, возьмитесь за какое-нибудь большое дело и не торопитесь его закончить».

«Но я не хочу спокойной жизни!»

«Тогда бездельничайте, рассматривайте обои».

«Как только я вышла замуж, мы с моим благоверным начали возводить между нами стену, с моей стороны покрытую фресками с изображением грешников в аду, с его – заклеенную объявлениями и афишками. В конце концов мы уже не могли друг до друга достучаться и разъехались. Теперь он приходит ко мне запросто, я еще никогда не была так счастлива!..»

«Лет пятнадцать назад судьба свела меня с обойщиками. Страшные, опасные люди. Бог знает, что творится у них в головах. Все, что они умеют, – это замесить крахмал и поклеить обои, и, разумеется, не признают ничего другого. Послушать, так весь мир держится на их ремесле, и непричастных к нему, «непосвященных» они откровенно презирают. В отличие от полотеров, они враги семейных устоев, женщин вертят вокруг пальца и бросают без объяснений. Я не встречал ни одного женатого обойщика, а разведенных – сколько угодно. Это прирожденные интриганы, заговорщики, критики мироустройства. Они во всем видят дурную сторону и готовы пожертвовать собой, чтобы ее не видеть. Прибавьте дар убеждения. Даже краткого общения с ними хватило, чтобы я, еще не развернув рулона, не окунув кисть в ведро с клеем, принял их веру, и мне понадобились долгие годы скепсиса и размышлений, прежде чем я от нее освободился. Впрочем, и сейчас порой нет-нет да и зашалит во мне обойщик… Наверно, это единственные в мире труженики, которые ценят свой труд, но ни во что не ставят его результаты. Дай им волю, они поверх только что наклеенных обоев, перекурив, начнут лепить новые».

«А я вам вот что скажу. Они пользуются нашей слабостью, желанием скрыть, замаскировать стены, чтобы придать камере божеский вид. Но, помяните меня, недалек тот день, когда «обои» выйдут из словоупотребления, и ни один школьный учитель не сможет объяснить своей юной половозрелой пастве, что они значили, вернее, какое им придавали значение, нет, все-таки – что они значили независимо оттого, придавали им значение или нет. Новые материалы и технологии потакают беспомощным, неприкаянным, примиряя держателей и одержимых. Наутек! Наутек! К чертовой бабушке…»

Всякий застольный разговор, будь он о погоде, беременной дочке соседа или новых обоях, неизбежно сползает на вопросы сотериологии. Гости поднимаются из-за стола недовольные, раздраженные, обманутые в лучших ожиданиях. Небеса не разверзлись, дом устоял.

10

Некоторые гости входят в дом и остаются в нем навсегда, их не извести ни постным обедом, ни сырым сквозняком, ни наглостью прислуги. Другие сбегают при первой возможности, несмотря на льющий вторые сутки ливень, размозживший дороги, несмотря на зубодробительный ветер, на раскаленные щипцы солнца, якобы для завивки, они согласны на все, только бы не остаться в этом доме на лишние полчаса. Упрашивать бесполезно. Гелиотропов уехал натощак, стянув из сарая старенький велосипед и ни с кем не попрощавшись, чтобы рассказывать случайным попутчикам в поезде дальнего следования, на пароходе, в самолете, как ночью, перепутав дверь, он вошел в бильярдную и там увидел… Ноздри раздувались, глаза вылезали из орбит, губы пятились и выпячивались.

Иной гость – как кость в горле. Иной как гвоздь, который не вытащить клещами. Есть легкие, малокровные создания, разлетающиеся волокнистой куделью по всему дому. Есть такие, которые существуют только в горсти, поодиночке их не встретишь, не поговоришь по душам, с ними хорошо водить хороводы, петь хором, и ох как они любят хорохориться! Я предпочитаю тихих, робких, зажатых, снедаемых завистью, горящих глубоко запрятанной злостью. С ними есть чем поделиться, о чем позлословить. Находить в одном второго, третьего. Даже поддерживать тягостное молчание с подобными экземплярами – большая наука. Вязкие, как инжир, со множеством мелких твердых зерен, скрипящих на зубах…

Гость гостю рознь, но я стараюсь держаться ровно со всеми, не дерзить, не заискивать. Дом обязывает. Пусть лучше будут буйной неразличимой массой, чем унылой кунсткамерой. Те, кого я выделял, кажется, сами не были тому рады. Жались по краям, старались не попадаться на глаза. Но таких было наперечет.

Пожилая чета клоунов: сухой старичок, хрупкий, как стручок, в жокейской шапочке, с тросточкой, и плотная, пухлая старушка-хлопушка в пышном рыже-желтом платье, в шляпе с вуалем. Их атрибутами в сценках, которые они импровизировали кстати и некстати, были бутафорский фаллос, торт и букет цветов. «Что это там у тебя шевелится?» Запустила руку в штаны партнера и вытащила будильник, который тотчас стал звонить. Степан, державший супницу, загоготал. Простонародье падко на глубокомысленные символы. Там, где мы видим игру случая, пустой каприз, они находят иллюстрацию промысла. На потеху публике. Делать из себя посмешище. «Как будто здесь переночевали клоуны».

Шершеневич, антрополог. Нравы первобытных племен. «Нам есть чему у них поучиться. Цивилизация – прибежище невежд и неудачников. Тот, кто понял, и тот, кому повезло, живут в племени фетишистов. Нам остается зубрить их языки, смирившись с тем, что одна и та же вещь в разных языках – это две разные вещи. Скепсис – последнее оружие в последней борьбе с наукой и техникой. Куда ни глянь – мосты и туннели. Птицы сидят на проводах. Электроприборы спариваются и, кажется, даже получают от этого удовольствие. Дым дум дам. Часовщики один за одним сходят с ума. Зато ветер, ветер…» Впервые появившись за столом, он молчал, настороженно прислушиваясь к болтовне, но постепенно разговорился и захватил общее внимание. В его голосе проскальзывали пророческие нотки, что всегда притягивает. Он не угрожал, хотел остеречь. Слуги слушали его, разинув рты. И потом в кухне и на дворе только и слышалось: «Илья Спиридоныч сказал…» Одна его история меня задела. Мне показалось, она имеет отношение… Он охотно распространялся о своей жизни в первобытном племени. Странные нравы, забавные обычаи. Язык жестов. Женщины прикрываются татуировкой, мужчины лепят глиняных божков и бросают их в реку. Запрещено собираться меньше чем по трое.

Охотятся в одиночку, разбегаясь по лесу. «Я хотел навсегда остаться среди них, но мне объяснили жестами, что стать членом племени можно, только пройдя через мучительную смерть».

Однажды Шершеневич схватил меня за локоть и повел в сад, чтобы поговорить наедине. Но наедине разговора не получилось. Он так привык выступать перед аудиторией, что, оставшись со мной, начал лепетать про враждебные силы, черную магию, цитировать чуть ли не Папюса. По своему обыкновению я со всем соглашался: «Да, конечно, да, вы тысячу раз правы!». Он показал мне проплешину возле забора, наделенную, по его глубочайшему убеждению, магической силой. «Впрочем, как всякий след», – добавил он. Предложил возвести над ней шатер и вызывать духов. Самое смешное (меня потом еще неделю душил хохот), что, когда шатер возвели, не стало отбою от Наполеонов, Бисмарков, Лениных. Они садились в кружок, не обращая внимания на тех, кто их вызвал, сморкались, прижимая ноздрю пальцем, сплевывали, грызли ногти, ковыряли в ушах, чесали под мышками, справляли нужду под себя… Когда Шершеневич говорил о жертвоприношениях, его глаза загорались. Он намекал, что состоит в каком-то страшно засекреченном обществе, и впоследствии я имел возможность убедиться, что он не лгал.

Другие гости кидались на меня как звери, выпущенные из клетки на арену. Приходилось отбиваться палкой равнодушия, стрелять из ружья иронии. Они отступали, но только для того, чтобы наброситься с еще большей яростью. Что поделаешь, в каждом госте сидит разбойник с большой дороги. Если он находит на диване гитару, тотчас начинает перебирать струны, если в руки ему попадется нож, он торопится пустить его в ход. В тумане понуро ступает лошадь – семейство пожаловало: дяди, тети, братья, сестры, племянники. Степан сбился с ног, Лиза разводит руками. Всех разместить, накормить, утешить. Семейство встревожено странным событием, о котором никто не хочет говорить, даже малые детки на пределе нервов, девушки чуть не бьются в истерике, старшее поколение вздыхает и мелко крестится.

11

Уютным летним вечером на террасе появился грязный, как липка ободранный юноша. Напали лихие люди, забрали деньги, спутницу привязали к дереву и надругались. Он отвернулся, чтобы не видеть… Дегенеративно-утонченный лик. Заратустру шпарит наизусть.

«Мне остается сделаться бродягой, принять какую-нибудь тайную веру, поступить на службу путям и перепутьям, просить милостыню. Искать истину, у меня нет другого выхода. С меня содрали личину, мою собственность. Я наг, как гладиатор, посыпающий раны песком».

Помню его злой, настороженный взгляд. Не один вечер провели мы с ним за игрой в стоклеточные шашки, выставив столик в сад, под освещенные окна. Духота, комары, слитный гул голосов. Он выбирал черные и неизменно проигрывал, несмотря на мелкое жульничество: стоило мне отвлечься на происходящее в гостиной, с доски исчезал рядовой моего воинства. Безымянный на левой руке у него не гнулся, и он носил на нем колечко с серым камешком. Я часто заставал его перешептывающимся с прислугой, но когда спрашивал у Степана, тот только загадочно ухмылялся и бормотал что-то об «оригинальных идеях». Вновь и вновь юноша возвращался в разговоре к своей поруганной возлюбленной. Говорил, что любит женщин за их мелкие недостатки, именно те, что не сразу бросаются в глаза, требуют прилежания, всматривания, продолжительной совместной жизни. Но у него глаз наметан настолько, что он при первой встрече подмечает если не сами недостатки, то перспективу их наличия. Он чует их, едва женщина входит в комнату. Но когда я просил описать его несчастную возлюбленную, он терялся, путался, не мог вспомнить, какого цвета у нее волосы. И вновь с вызовом заявлял, что ему теперь один путь – в затворники: умерщвлять плоть и бороться с бесовским отродьем.

«Но в Бога-то вы веруете?» – спрашивал я осторожно, не надеясь получить положительный ответ.

«Как же не уверовать после того, что со мной произошло!» – И он слово в слово повторял историю с разбойниками, сжав руку в кулак и делая зигзаги торчащим пальцем.

Он не владеет собой, думал я, куда ему в страстотерпцы. Сказал, что в детстве хотел быть солдатом. Но не для того, чтобы участвовать в боях его привлекала армия в мирное время, армейские будни, казарма, плац. Ему нравилось ходить в строю. Его не взяли из-за слабого здоровья, он был в отчаянии.

«Когда я узнал, что не гожусь к строевой службе, я потерял интерес к будущему, все свелось к утолению элементарных потребностей. Теперь, если в книге мне встречаются слова «ружье» или «пуля», я не ленюсь, беру карандаш и их вычеркиваю!»

Признался, что ему долго не везло с женщинами. Не то чтобы они его избегали, но позволяли только самую малость и вели себя так, точно он одним своим касанием их бесчестил. В результате он стал воспринимать женщину как предел – предел своих возможностей.

«Юля – она не такая, – спешил добавить он, придавливая пальцем шашку, точно боялся, что она скакнет за борт без его ведома. – Как и все мои прежние пассии, она не пустила меня дальше подола и ниже выреза, ограничиваясь воздушными поцелуями, но в ее глухой обороне не было для меня ничего обидного, напротив, с ней я впервые познал, что значит любить безоглядно, бездонно, я понял, каким образом мелкие недостатки, покоряющие меня, не только раскрывают в женщине самобытность, зрелость, безусловность, но и дают подглядевшему их возможность выдержать любое испытание с честью и понять, что в сущности любовь, даже если это любовь к Богу, беспроигрышна…»

Тут он в сотый раз, не жалея подробностей, рассказал, как разбойники привязали его обожаемую Юлечку к дереву…

Он прожил у нас несколько месяцев, не теряя присутствия духа и осваиваясь с обстановкой. Присутствие его духа поражало. Воля была непререкаема. Он божился, он чертыхался. Я думал, сойду с ума, каждый день выслушивая его историю, которая, как ни странно, не менялась, сколько бы он ее не пересказывал. Исчез он так же внезапно, как появился, ушел по следам. Не оставил ни записки, ни прощального дара. Не считать же таковым грязную шляпу, пропахшую дешевым кнастером, или жирное пятно на стене, у которой он имел обыкновение стоять, прислонившись. Темная, непроницаемая личность. Предвестник. «Мне не хватает цельности, я разбит на части, разделен. По мне прошлись ножницы боли и нежности». Мы перебрались на террасу. На расстоянии вытянутой руки моросил дождь. В темной траве белели цветы.

После того, как он исчез, дух его еще не скоро простыл, вдруг обнаруживаясь в складках небрежно сброшенного платья, в нежданно погасшей люстре, в заметках на полях Авла Гелия… Но ничто не вечно, дух пошел на убыль, отступил в дальние комнаты, забился в щели и уже никто не мог вспомнить, в какой момент о нем окончательно забыли.

12

С гостями всегда: хоть стой, хоть падай. Подхожу к столовой и слышу: «Фигляр», «каверзник», «изменщик», «лизоблюд», «опричник от слова “опричь”»… Ясно, о ком речь. Гостей ни минуты нельзя оставлять без присмотра. Они слишком торопятся проникнуть в суть дома, им не терпится с ним разобраться. Они готовы перевернуть дом вверх дном в надежде найти припрятанный хозяевами труп или хотя бы скелет. Предоставленные себе, они несносны. Держаться подальше – это не про них. Оставлять двери открытыми – вот первый закон гостеприимства. Я вошел. Все замолчали, но никто не посмотрел в мою сторону. Лиза и Степан не успевали таскать из кухни нехитрую снедь. Я громко, поверх пригнувшихся к тарелкам голов спросил, не видел ли кто-нибудь Клару, мою, если кто не знает или запамятовал, жену. Юноша с козлиной бородкой пискнул, что да, видел в щелку, как Клара принимает ванну, но это было на прошлой неделе. И тут прорвало. У каждого нашлось, что вспомнить. Тот застал ее в ресторане с длинноволосым субъектом, говорившим нараспев. Этот встретил ее на бульваре, она ходила взад-вперед, поглядывая на часы. Те вместе с ней стояли в очереди к ухогорлонос…

В этот момент в дверях, распахнутых в сад, появилась Клара в бледном платье, точно столб дыма. Но гости по инерции продолжали сыпать:

«Я застал ее на кладбище, высаживающей цветы на свежей могиле».

«В магазине она примеряла корсет, надо сказать, весьма оригинальной конструкции».

«Ее машина проехала на красный свет».

«Играла в рулетку, ставя на зеро».

«Плавала в бассейне».

Еще минута, и они бы договорились до Лысой горы.

«Цыц!» – грянуло из столба дыма, и все разом смолкло.

Клара переступила порог, клубясь. Гости побросали вилки, ножи и кинулись врассыпную, опрокидывая на бегу стулья. Супруги остались одни. Смерив взглядом длинный стол, представлявший образчик батальной живописи, Клара поднесла к носу миску с остатками желтосерой жижи. Лицо сжалось в гримаску:

«Фи! Как они такое едят?»

Она присела боком в конце стола, закинув ногу на ногу так, что длинный подол дымчато раздвинулся, открывая зависшую туфельку.

«Я думала, ты в саду», – сказала Клара, не глядя на меня.

«Меня там нет».

«А жаль, я думала, ты там», – повторила она.

«У меня слишком много дел в доме».

«Опять письмо?»

«Кроме писем дел невпроворот. Руки не доходят. Дом требует неусыпного внимания. Недоглядишь, проспишь – все пойдет наперекосяк».

«Что в этом плохого?»

Я задумался.

«Ничего плохого, ничего хорошего… Когда все идет своим чередом, то есть вкривь и вкось, жизнь перестает выражать смерть и наоборот. Сплошь несоответствия. Получается, как Бог на душу положит, тяп-ляп. Без насилия с моей стороны наш дом давно бы уже превратился в картонную коробку».

«А гости?»

«Что гости?» – удивился я.

Клара махнула рукой в сторону обезображенного стола:

«Едят, пьют, судачат…»

Я посмотрел на нее с недоумением: что она хочет этим сказать? Она молчала, точно ждала от меня завершения невысказанной мысли. Но была ли то мысль? Или образ, замкнувший уста? Детское воспоминание, которое пыталась она освободить от забвения, сон, настигший в саду, под яблоней… Как бы я хотел поверить в ее непричастность!

Я знаю, что гости, даже самые завалящие, слетаются, сползаются на Клару, но меня это не смущает. Я – ее продолжение, деталь. На мою долю выпало сводить, разводить, занимать, выпроваживать, черная работа, которую никто не замечает и не должен замечать. Хотя она не раз говорила мне, что предпочла бы обслуживать мясников в провинциальном борделе или вращать колесо фальшивомонетчиков, я вижу, что своенравная свора ей не неприятна. Она никого не оставит своим вниманием. Она раздает гостям подарки по любому поводу и без повода: кому даст брелок для ключей, кому перчатку со своей руки или чулок со своей ноги, колоду карт, книжку с картинками… Ее хватает на всех. И только потому, что я не все, мне удается сохранять ледяное спокойствие, глядя, как она одаряет очередного нахлебника моими ботинками, которым сносу не было. Когда за ужином почти все в сборе, она, не проронив ни слова, умеет повернуть разговор в сторону добра и красоты. Клара – царица реклам, кромсающих историю на эпизоды гигиены и пищеварения. Гость липнет к ней как к липкой ленте. Я же только скромный механик, умасливатель, настройщик. Извиняюсь, писец. Не верю везению, препоручаю случаю, охочусь за привидениями, которым несть числа, цитирую. Но пока я не стал гостем в собственном доме, я буду отстаивать свое право на ночь, на спаренный сон. Без боя тьмы не отдам.

13

Пора вразрез. Остаться собой – значит остаться в прошлом, там, где меня нет и кто-то другой носит напоминающую меня личину: глаза навзрыд, надраенная лысина, вислые усики. Самосохранение – сход двойников. Нет, я не тот, за кого себя принимаю. Мне невесело в этом коллективе. Рвусь из кожи вон. Посмотрите на меня повнимательней – надеюсь, вы меня не узнали. Я говорю на языке несходства и несоответствий. Всегда последний. Для этого нужна женщина – чтобы не расстроиться, воплощая образ. Невеста, хватающая жениха за причинное место. Не устаю повторяться, но это не одно и то же. Лицо, размазанное по стене. Душа, сошедшая с рельс. Дом стоит на своем: лестница, дверь. Свет медленно гаснет, натыкаюсь на предметы вожделения. Не здесь, там. Выгодное вложение капитала в капитель (символ того-сего). И если я скажу, что это ничего не значит, никто не поверит и «никто» будет прав, как всегда. Авось сойду за умного.

«Гони их в шею!» – советовал мне Лаврецкий, сам, кстати, большой любитель засидеться до первых петухов.

«Ну нет, я не настолько глуп, чтобы пренебрегать законами гостеприимства».

Лаврецкий привел одну из своих невольниц, которая заученно улыбалась, а потом сидела одна у окна и медленно курила. Ее звали Катя, Катенька…

«А для меня можешь сделать шпагат?»

Потупившись:

«Да, конечно».

«А сыграть на рояле?»

Согласна на все. В кухне я достал из холодильника арбуз и, сбросив ножом косточки, передал ей полумесяц и глядел, как розовые капли стекают по ее подбородку. Рассказала, что продала себя – от скуки, от разочарования. (Два самых распространенных мотива принятия решений.)

«Меня никто не любил!»

Я не поверил.

«Ну хорошо, были конечно приятели, которые клялись мне в любви, были и такие, которым я верила на слово, но уже через несколько дней я понимала, что это не та любовь, которая удержит меня в жизни, тянущей к смерти. Я хотела покончить с собой и, не откладывая, вкусить блаженства. Что там – блаженство, я ни тогда, ни сейчас не сомневаюсь. Потом мне на глаза попало объявление, я позвонила, и мне уже ничего не нужно было решать, все пошло само собой, по накатанной».

«А страшно не было?»

«Конечно, мне и сейчас страшно, но страх – чувство, более отвечающее потребности тела, чем любовь».

Ей нравилось рассказывать, не остановить – о правилах, о ритуалах, к которым невозможно привыкнуть. То, как она легко говорила, даже с какой-то гордостью…

«И ни разу не пожалела?»

«Жалела, и не раз. Бывало, сидишь одна на цепи, ошейник жмет, тело саднит, за окном голоса проходящих людей, смех, проезжают машины… Я несколько раз сбегала, и каждый раз возвращалась, зная, какие наказания ждут за побег…»

Ее рассказы будили запредельный, метафизический трепет, ощущение божественной тайны, какой-то грусти. Легко понять то, что понятно, но как понять то, что не укладывается в понятия, что вообще ни во что не укладывается?

Я предложил ей показать дом. Вскоре мы очутились в той половине, где не было комнат, одни коридоры.

«Где мы?» – спросила она.

Худенькая, косички торчком, глаза раскосые, серые.

Я честно признался, что не имею понятия. Кто зажег лампы, освещавшие наш путь, – вот что меня волновало. Коридор сужался, приходилось пробираться боком, обтирая стены, и вдруг раздвигался вширь, открывая пространство, казавшееся беспредельным. Я взял ее за руку. Она, пахнущая потной фиалкой, была слишком близка, чтобы мечтать о близости, и в то же время я с каким-то ущемленным напряжением бессознательно вымерял разделявшее нас расстояние, и каждый раз результаты подсчета не совпадали.

«Дом как дом, ничего особенного», – сказал я.

«А мне нравится. Столько бесприютных стен! Никогда не видела ничего подобного».

Вскоре после этого визита Лаврецкого убили, труп нашли по кровавому следу на ковре, на шторе, на подоконнике. Говорят, это было страшное, незабываемое зрелище из тех, о которых рассказывают потом всю жизнь и рассказ переходит по наследству детям, внукам, обрастая фантастическими подробностями. Я не был на похоронах, но позже посетил могилу. Безвестный поставил памятник: Лаврецкий, величиной с кулак, сидит на табурете, держа над собой раскрытый зонтик… Я вспомнил, что он был прекрасный игрок в шахматы, мы просиживали с ним целыми днями над доской, на которой оставалось всего четыре фигуры, как сейчас помню, у него – слон, у меня – конь. Да, от него приходилось ждать подвоха в любое время суток. Он мог ночью войти в спальню и встать у изголовья с зажженной свечой, не обращая внимания на воск, заливающий пальцы. Или вырвать украдкой несколько последних страниц из романа, который я читал. Или шепнуть на ухо моей жене какую-нибудь пошлость. Он был великий выдумщик и в то же время – плагиатор, выдавал за свои слова, сказанные лет триста назад. Он приписывал себе картины «Ночной дозор» и «Послеполуденный отдых фавна». Не стыдился говорить о себе в третьем лице. Подозреваю, что я был одним из тех, кто мешал ему идти по жизни с высоко поднятой головой. И в то же время он нуждался во врагах больше, чем в друзьях-товарищах. Он называл себя лесорубом. Когда он исчез из нашего дома, я вздохнул с облегчением. Клара часто вспоминала о нем. Ей его не хватало. «С ним не соскучишься!», «Он во всем находил смешную сторону!» Я удивлялся, как один человек может по-разному выглядеть в глазах мужа и жены. Клара прощала ему слабость к дрессированным дурехам. Узнав о его смерти, я даже не перекрестился. Мне было все равно, как, за что. Вот только Катенька исчезла из моей жизни навсегда, насовсем…

И след простыл…