Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

14

Лапидуз. Странный этот человек посвятил всю жизнь изучению камней. Его коллекция: не в аккуратных ячейках, снабженных этикетками, а разбросанные полому камушки, невзрачные, те, которые мы каждый день пинаем, отшвыриваем, попираем. Нет драгоценностей – аметистов, сапфиров. Все серенькие, с рыжинками, пятнышками. Камень, камешек, булыжник, щебень, гравий. Он знает индивидуальность каждого – по цвету, по форме может определить родословие. Любопытно, откуда у него страсть к камням, из какого детства? Я не решался спросить, но он сам начал рассказывать. Рассказчик он был плохой, все время возвращался к одним и тем же эпизодам, в сущности не столь уж и важным, но пропускал детали, без которых изложение теряло связность, превращаясь в набор отрывочных воспоминаний, которые вполне могли принадлежать разным людям. Мне приходилось реконструировать то, что его речь разрушала. Я не жаловался, в роли слушателя я достоин овации. Вкратце его история сводилась к следующему…

Я показал ему камень, брошенный в окно. Он долго рассматривал его, причмокивая, морщась. Такие камни встречаются только в двух местах – на восточной окраине Бомбея и здесь у нас, на станции Бежин луг.

Каменный век каменных век.

Лицо точно из песчаника, руки – красный гранит. Прежде чем ехать к нему, я, человек до крайности осторожный, расспросил всех, кто мог о нем хоть что-либо знать. Видевших его лично отыскать не удалось, но готовых поделиться о нем ходячими сведениями более чем достаточно. То, что приходит из вторых рук, часто точнее и выразительнее, чем сырой товар впечатлительного проныры. Удивительно, но все согласно заявляли, что человек он общительный, словоохотливый, сторонились же его только потому, что считали слишком проницательным. «Он видит насквозь» – таков был общий приговор. Да и предмет его страстного увлечения тревожил. Еще неизвестно, что бы мы увидели в нем самом, обладай мы его проницательностью! Рассказывали, что какая-то самоуверенная особа на свой страх и риск попыталась «вправить ему мозги», но он, о ужас, превратил ее в камень, маленький берилл, который носил в жилетном кармане вместе с горсткой других самоцветов, о происхождении которых можно было только догадываться. «Он и вас превратит в какой-нибудь полевой шпат, если вы будете слишком настойчивы в вопросах!» – предостерегали меня. Нрав у него тяжелый, душа неподъемная. «Только попробуйте при нем легкомысленно заговорить об игре в камешки или непочтительно отозваться о какой-нибудь породе – стыть вам навеки бесформенной глыбой!» Все эти устрашения оказались чепухой. Лапидуз встретил меня с распростертыми объятиями, как давнего знакомого, мы выпили коньячка, закусили балычком. В своих речах он и впрямь часто сворачивал на минералы и сланцы, но всегда апропо и с заметной иронией, освобождая собеседника от вынужденного соучастия. Он скорее посвящал, чем настаивал. Только раз он слегка нахмурился, когда я ненароком упомянул о небылицах, которые о нем распускают, задумчиво вынул из кармана камешек, заигравший на солнце, повертел и спрятал обратно и, точно оправдываясь, заметил, что никакая плотская радость не сравнится со счастьем наблюдать на ладони преломление света, клубок радуг. Не знаю, можно ли его слова, сказанные как бы между прочим, счесть признаком безумия. Я бы отнес их на счет проницательности. Впрочем, может быть это одно и то же. Он пожаловался на одиночество:

«Я, признаться, люблю приключения, стычки, ссоры, недоразумения. А в этой рукотворной глуши самое большое приключение – несварение желудка. Я боюсь тишины, покоя, и потому провожу здесь все дни в страхе».

«А ночи?»

«Ночью я сплю».

«И кто-то камень положил

В его протянутую руку…»

Он не прост, подумал я, ох не прост.

«Стихотворные цитаты растлевают прозу».

«Что значит этот камень?»

«Ничего не значит, это я вам как специалист говорю – nonsense чистой воды».

«Так не бывает».

«Изредка случается – при большом, значительном событии».

«Но в моей жизни нет, не было и, смею надеяться, не будет значительных событий!»

«Не зарекайтесь, особенно по поводу прошлого, ибо главные события нападают сзади».

«Вы хотите сказать, что злокозненная рука метнула этот бессмысленный камень из прошлого времени?»

«Как ученый, я ничего не утверждаю. Вы читали Плиния Старшего? Там есть все и даже больше».

Петр Лапидуз, по матери – Штейн. Говорящие имена: культура vs биология. На занятиях в школе любил стирать с доски мокрой тряпкой цифры и буквы. Учительница в гридеперлевых чулках – первая любовь. «Она сделала из меня то, что есть», – говорил он не без гордости, но пунцовея. Бросила его, как только он окончил школу. Из-за этого не смог сдать экзамены в университет, провалился. Служил в пограничных войсках, тех, что охраняют границы, проходящие внутри страны. Первый опыт камня. Откровение. Первая находка. «Подождите-ка, я вам покажу, он у меня вот здесь, в ларчике». Вначале, как всякий дилетант, любил камни с надписями, изображениями. Приподняв в поле булыжник, обнаружить на исподе «Z». Наивность. Бессловесный, безвидный камень – вот что стоит любви и труда. А не те, что подражают формой сердцу, печени, почке. Камень, не имеющий аналогий в мире сплоченных представлений, выпадающий из порядка ручных вещей, организованных бессознательным рассудком. Вещи придавлены смыслом. И вновь об учительнице. Женщина из черно-белого фильма Хичкока. Хотела убить его, как только потеряла к нему интерес. Чудом спасся, хотя предпочел бы умереть от ее руки. Он знал, что не первый и не последний, нравилось быть элементом серии, завитком в узоре. Она преподавала химию, математику, географию. Вариант: она убеждает его, как и многих до него незрелых любовников, покончить с собой. Дает склянку с ядом, приготовленным на уроке химии. В последний момент страх смерти побеждает искушения любви.

«Знаете историю о том, как герой, пройдя множество испытаний, убив дракона, освободив город от осаждающих его варваров, решив загадки коварной волшебницы, подходит к краю пропасти и ангел, колышась на ветру, говорит: если прыгнешь вниз, обретешь счастье, ну там, сам понимаешь, жену, детей, скот, а струсишь, превратишься в камень и стоять тебе вечно над пропастью… Вы догадываетесь, что выбрал я».

15

«В вашем доме зреет заговор, вы в курсе?»

«Нет».

«А ваша жена?»

«В данный момент отсутствует. Или, как у нас выражаются, отлучилась».

От волнения сбился на метафизический канцелярит.

«Я должен осмотреть дом, вы позволите?»

Пауза.

«Это, разумеется, никакой не обыск, вас ни в чем не обвиняют, ваша благонамеренность известна, но я обязан изучить обстановку, так сказать, прицениться, установить ориентиры…»

«Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!»

Следователь не оценил шутки.

«Как дома? А знаете ли вы, как я чувствую себя дома? – неожиданно вспылил он. – Что бы вы чувствовали, если б жили в полуподвальной конуре с больной женой, тремя детьми и сумасшедшей тешей?»

Приехала Клара. Встретила следователя в коридоре, он прошел мимо нее, не удостоив вниманием, даже не поздоровавшись.

«Кто это?» – спросила она.

Я объяснил.

«Идиоты!»

Множественное число. Ушла, бросив:

«Вели накрывать!»

Мы уже ели, когда на пороге столовой появился следователь.

«Нашли что-нибудь?» – спросил я, жестом приглашая его присоединиться к нашей скромной трапезе.

«Нашел».

«Что?»

«Не скажу. Тайна следствия, всему свое время».

Я заметил, что есть такой философский роман – «Тайна следствия», но нет даже комедии, которая называлась бы «Всему свое время».

Клара смотрела на следователя с нескрываемым презрением.

«Он перерыл все мои вещи!» – сказала она.

«Естественно, где же еще искать, – сказал я примирительно, – в женских аксессуарах гнездятся заговоры и государственные перевороты, этому нас учили в начальной школе».

Как я люблю лицо Клары, надменное, сияющее гневом, точно лед, пронзенный солнцем.

«Красивая супница, небось, стоит черт знает сколько!» – сказал следователь, протянув руку, чтобы ущипнуть фарфоровый бок, но не решился, отдернул, смущенно щелкнув неудовлетворенными пальцами.

«Я вам ее дарю» – сказала Клара холодно, не удостоив взглядом ни следователя, ни фарфоровую чушку.

«Что, правда?» – он не верил своему счастью.

«Забирайте».

Супница – из коллекции Гонкуров, ее подробнейшее описание – кавалер и дама в шаловливом объятии – была завернута неодобрительно хмурившимся Степаном в бумагу, уложена в коробку с опилками.

Уходя, благодарил, раскланиваясь.

Когда мы остались одни, я спросил у Клары, насколько, на ее взгляд, оправданны подозрения.

«Какие подозрения?»

«В нашем доме зреет заговор».

«Чушь!» – Клара вспыхнула, как зеркало, когда к нему подносят свечу (= истину).

В скользком сиянии чудилось притворство, она явно что-то скрывала, не хотела вмешивать меня в тайну, быть может, оберегая меня, как декабристы – Пушкина, не готового тайну вместить. В самом деле, что означали эти собрания за запертыми дверьми, куда меня под разными предлогами не пускают, эти люди, снующие по лестницам днем и ночью, слова, больше похожие на криптограммы, чем на table-talk?

«Если в нашем доме и зреет заговор, это заговор против меня! – воскликнула Клара. – И ты в нем если не главный, то действенный участник, не отпирайся, бесполезно!»

«Я не дверь, чтобы отпираться. И что же я имею против тебя?» – я еще не понимал, шутит она или всерьез разыгрывает семейную сцену.

«По-моему, ты должен задать этот вопрос себе!»

Следуя ее совету, я спросил себя: что я имею против Клары? И тотчас получил ответ: «Тело». Смысл ответа дошел до меня не сразу, а когда дошел, я ужаснулся. Значит (если верить полученному ответу), я действительно участвую в заговоре? В заговоре, направленном против женщины, вмененной мне судьбой, в заговоре, ставящем своей целью устранить ее тело как главное препятствие к вседозволенности, а именно: свести его к сумме соблазнительных форм, к схеме искушений и в конце концов сделать бесплотным и, тем самым доступным для всех, как доступна ежедневная газета, печатающаяся миллионным тиражом. Я себя не узнавал в пособнике. Неужели это я ночи напролет, пока она мирно спала, посапывая, плел сети, строил козни, планировал? Шептался с тенями, готовыми на все ради легкой наживы? Как неожиданно и как похоже на правду! Какой позор! Какая, прости господи, нецелесообразность!

Припомнил свои поступки за последние месяцы. Так и есть. Что ни шаг, то промах, поражающий цель навылет.

16

В прихожей возле вешалки, предназначенной для гостей, посещающих нас в непогоду, стояла большая пузатая ваза с узким горлышком. Каждый раз, проходя мимо, я машинально запускал в нее руку. Чаще всего ваза оказывалась пуста, но иногда случалось выудить со дна скомканную салфетку, пуговицу, абрикосовую косточку, окурок. Раньше я думал, что кто-то из домашних, приняв вазу за урну, бросал в нее подвернувшийся мусор, но теперь я был уверен, что ваза служит своего рода почтовым ящиком, с помощью которого заговорщики, и я в их числе, обмениваются знаками.

К этой вазе я устремился первым делом, когда Клара затеяла нашу многажды испытанную интимную игру: «Я прячусь, тебе водить». На этот раз ваза оказалась доверху наполнена песком. Не иначе – шифр. Мы, песчинки, клянемся… и т. д. Я бродил по дому, искал прилежно, открывал шкафы, заглядывал под кровать, заходил в комнаты, в которых раньше никогда не был, простукивал стены. Nihil. Я звал, кричал. Нет ответа, как на вопрос, все ли у вас дома. Она появилась через два дня, похудевшая, непричесанная.

«Где ты пряталась?»

«Ах, не спрашивай! Все равно не скажу, или вынуждена буду соврать».

Из чего я заключил, что в доме кроме известного мне пространства есть другое, полубессознательное, пустующее большую часть времени, но в исключительных случаях (детская игра – исключительный случай) отворяющее двери. И я, когда-то посвятивший столько ночных часов раздумьям о помещении помещения, теперь все чаще возвращался мыслью к положению положения.

17

По обыденным меркам дом как дом, но с точки зрения густопорожней вечности – символическая башня, она же тюрьма с одним выходом – на картину безвестного художника: «Камень, вообразивший себя Птицей», от которой неискушенному зрителю делается не по себе. Утверждают, что удача настигает в тот момент, когда внимание рассеивается. Так вот, если угодно, дом был рассеянным вниманием, и, может быть, поэтому мне на первых порах удавалось в его стенах все, что я замышлял. На первых порах – ибо со временем, как водится, внимание мое сосредоточилось на тех или иных нужных вещах, и там, где прежде везло, теперь я спотыкался, хватаясь за штору и опрокидывая горку с немецким фарфором.

Мысли ходят не теми путями, которые мы им предписываем. Они не терпят бесцельных прогулок, они не любят засиживаться в гостях. Мысль – существо практическое, трезвое, целеустремленное. Дай ей задание, и она сломя голову бросится его исполнять. Научи обращаться с циркулем, и жизнь пойдет по плану. Намекни, где можно нажиться, и, ручаюсь, бедность минет. Но, предоставленная самой себе, мысль чахнет, слоняясь по кругу. Укажите мысли цель, но избави вас боги диктовать ей направление, прочерчивать путь. Она сделает все вопреки, назло, а вы только потеряете время.

Несовершенство моей мысли меня пугало: неидеальность. Скована, скомкана. Чуть что хватается за доморощенную мифологию, прогоняя дородную нимфу сквозь строй сатиров. Или у всех одинаково? Шашки-поддавки, шашки наголо. А если у всех одинаково, как быть? Присягнуть бессмысленным, стать невменяемым? Легко сказать…

Мои представления о мире отрывочны, бессвязны, случайны. Но никогда не прельщало затворить мысль в неприступную схему, повесить замок, выставить охрану. Упрямо пестую несоразмерность миру, необязательность. Ничто не дается, всё даром. Желания просты, понятны, но неисполнимы. Пустота, с которой у меня непростые отношения, как кристалл. Лежу недвижно, закрыв глаза. Не видать ни дев, ни монстров. Но чувств, невидимых чувств, хоть отбавляй: восторг, страх, отвращение, тоска… Пробираюсь, как путник, раздвигая сухие ветки, увешанные бурыми ягодами. Сдуваю с лица паутину. И все равно ничего, ничего не вижу – ни дев, ни монстров, ничего. Но чувства! – их пруд пруди: жалость, разочарование, соблазн, грусть… Слеплен на скорую руку из подвернувшихся переживаний. Нет меня. Лежу неподвижно.

И, не меняя положения, вхожу в свой дом. Постепенно догадываясь, что это не мой дом, меня заманили. Широкая лестница, лифт с разбитым зеркалом и оплавленными кнопками, человек в темноте, что-то прикручивающий. Голос – как из репродуктора, «записанный»:

«Сам пришел…»

И бесполый смех:

«Теперь ты наш…»

«Наверно, я ошибся дверью…» – мой дрожащий голос пугает меня.

«Не ошибся».

Бесполезно, с этим человеком, что-то прикручивающим в темноте, бесполезно спорить, он не понимает элементарных вещей: время, пространство, материя… Я смотрю на него с жалостью, как смотрят на людей, занятых неблагодарным делом. Неужели между нами возможны только натянутые отношения?

«Лежи лежи, – говорит он, – только не подсматривай!»

Я всегда хотел, чтобы в доме было много картин: портретов, пейзажей, жанровых сцен, баталий. Без картины висящей на стене, мне грустно, тянет закрыть глаза, погрузиться в сон. Я нахожу это естественным. В мои лучшие дни мне достаточно было посмотреть сквозь пальцы на трубы завода, на ржавый панцирь автомобиля, на вывеску «вина-воды», чтобы не думать о пустоте, поглощающей изнутри. В юности я хотел посвятить себя живописи. Нет, у меня не было позыва стать художником или художественным критиком. Боже упаси! Посвятить себя живописи – отдать себя в распоряжение красок, мыслить жирными мазками, липнущими к холсту, густыми подтеками, жить по законам композиции. Посвятить себя живописи – значит стать врагом ваяния, из всех видов искусств самого непотребного, в буквальном смысле. Шагая по сумрачно синевшим залам с высокими узкими окнами, в которых догорала осень, посасывая кислый леденец, я отводил глаза от статуй, этих грубо отесанных привесков к любовно выточенным детородным деталям, не позволяя себе даже наступить на тень какой-нибудь разлапистой Венеры. И позже, на свидании с барышней, допускавшей только кружные пути, продвигаясь робкой ощупью, я вдруг мертвел, чувствуя супротив себя всего лишь подневольную форму, гладкий объем и еще не догадываясь, что спасение там, где природа протерта до дыр… Насколько проще иметь дело не с голой глыбой, а с плоским холстом – зрячая рука не устанет ласкать плетенье волокон.

18

Шел по улице. Люди, машины, витрины. Вдруг стало страшно. Я решил немедленно вернуться. Клара стояла посреди комнаты. Стол отодвинут, шторы задернуты. Света хватает лишь на то, чтобы подчеркнуть смертную бледность ее лица. Точно с нее слупили комедийную маску. Руки в изломе, как у этрусской циркачки, жонглирующей змеями. Расстегнуто на груди платье. Первая мысль: заговорщики осуществили выношенный замысел: она стала бестелесной фурией, того хуже – закавыченной фразой… Я не мог приблизиться…

«Кровь!» – сказала Клара, целя пальцем в простенок за шкафом.

Подойдя к тому месту, на которое она указывала, я увидел большой нож, вошедший по рукоять в стену. Хотел, не раздумывая, вынуть кухонное орудие смерти, но из-за спины вскрикнуло:

«Не трогай!..»

Отдернул руку. Присмотрелся повнимательнее: никаких следов страдания на обоях. Но что если и вправду, вытащив нож, – пушу кровь?

Оглянулся. Клара продолжала стоять с вытянутой рукой.

Вышел, прикрыв за собой дверь. Присел на стул в коридоре. Вспомнил, как хорошо было на улице. Резкое солнце и ветер, люди, разговаривающие на ходу, зеленые с примесью пыли деревья, гудки машин, афиши… Мне почудилось, что из-за двери донесся протяжный стон, но я осилил соблазн броситься назад в комнату. В руках у меня оказалась старая дамская шляпа. Я машинально поглаживал цветок из тафты. Шляпа пахла мышами, кошкой и слегка духами. Я прошел в темный конец коридора, где корячилась вешалка, предназначенная для гостей. Вешая шляпу, я наткнулся на что-то шелестящее. У нас гости?

«Гость!»

Я обернулся. Но если кто-то и был у меня за спиной, я не смог его разглядеть в темноте. Вернувшись не вовремя, чувствуешь себя посторонним в собственном доме. Я нашарил выключатель. В коридоре не было никого, я не в счет. На вешалке висел мой собственный старый плащ, я сразу» узнал его по отсутствию нижней пуговицы, отчего в былые ветреные времена приходилось рукой придерживать отлетающую полу. Должно быть, Клара нашла его где-то в архиве тряпья и так же, как я давеча обошелся с «выжившей из ума» шляпой, повесила мой плащ на вешалку для гостей. Не гася света, как будто свет придавал мне сил, хотя обычно я живее в темноте и чем она кромешнее, тем я неукротимее, прошел назад по коридору и распахнул дверь в комнату. Клара все так же стояла с вытянутой рукой, глядя в простенок. Заслышав шаги, она медленно повернула голову в мою сторону и сказала, не скрывая разочарования: «А, это ты!» Платье было наглухо застегнуто.

«Зачем ты вернулся?»

Я не стал говорить, что мне стало страшно, когда я шел по улице, я вообще не стал ничего говорить. Приблизился к ней и провел рукой по ее длинным огненно-красным волосам.

«Это парик», – сказала она.

Поздно, уже поздно. Я не успею. Я опоздал. Время не на моей стороне. Все, что меня услаждало, ушло в трубу, все, что я боготворил, разделено и роздано. Я уже почти перестал быть собой. Моя душа – как проходной двор. Я изменился. Сил еще хватит на то, чтобы написать письмо, но уже недостает на то, чтобы его отправить. Ящики стола завалены неотправленными письмами. В то время когда каждое дело стало для меня неотложным, я целыми днями хожу по комнатам и ничего не делаю. Жизнь, как и было обещано, все расставила по своим местам. Столы и стулья, ножи и вилки, окна и двери. Никуда не деться от неподвижных истин. Даже стоя на краю пропасти, думаешь о проданных за бесценок вещах. Тень тянется к свету, слово издыхает. Мне уже не на что смотреть, нечем изъясняться. Я кончился. Я – это вы в единственном числе. Мне уже не грозит смешение, стою на месте. Я приобрел дом. И куда бы ни шел, возвращаюсь. В наше время, когда не принято отличать копию от подлинника, я готов подписаться под любым своим изображением, даже самым нелицеприятным.

19

Как всякий любящий муж, которому не все равно, где и как, я склонен льстить себя подозрением, что моя жена – ведьма. По утрам она приятно попахивает болотом, паленым сеном, жженым сахаром. Если хорошенько ее рассмотреть, пока она нежится, разметавшись, можно найти у нее на пятках золотую пыльцу ночного цветка, царапины на лодыжках, припухшие полосы на ягодицах, паутину в паху, репей в волосах, укусы вкруг сосков. Но если спросить ее напрямую, она охотнее повинится в грехе мессалинизма, чем признается, что пресмыкалась в свите нечистой силы. Я и не спрашивал. Предчувствуя по ее нервным, сбивчивым речам ночной улет, пытался побороть сон и застать ее за постыдным занятием перевоплощения в пернатую тварь, но всякий раз именно в эти ночи сон одолевал, мне казалось, что я не сплю, в то время, когда глаза мои уже были заперты наглухо. Однажды, проснувшись среди ночи, я обнаружил, что постель рядом со мной холодна, пуста. Сразу почувствовал неладное. Подождал некоторое время, но все было тихо. Я встал и пошел по дому – искать. Вышел в сад, светила луна. Мысль, что в эту минуту Клара находится по ту сторону видимого мира, казалась столь жуткой, что я не принял ее в расчет. Вернулся в дом. Выдали жена нарушительницей границ, приспешницей скверны, или я выдавал желаемое за действительность? Не удивлюсь, если дом когда-нибудь рассыплется, как карточный домик, я разочаруюсь, если он устоит.

Утром она раскрыла ладонь, и я увидел выведенную красным букву «R». Дала три дня на отгадку.

«“Я” – оборотное… – сказал я. – Напустить в дом актеров – твоя затея?»

Казусы эти я подробнейше описал в одном из писем. В ответе, пришедшем через несколько месяцев, мой корреспондент советовал выбросить эту чушь из головы (как будто чушь можно выбросить из головы!) и заняться делом. Под «делом» этот корреспондент понимал политические интриги и рекламные кампании. Я последовал его совету, вступил в существующую только на бумаге партию, придумал лозунг для продвижения симпатических чернил, но это не развеяло подозрений, что моя жена – того. Слишком много загадок я ей приписал, чтобы их можно было отмести одним махом, даже с пылу с жару. Конечно, я не верил в пляски вокруг костра, в козлов, нетопырей. Все эти болотные запахи только для отвода нюха – маскировка. Мне скорее представлялась фабрика: бегущая лента конвейера, работницы в кожаных фартуках, перебирающие гнилые яблоки. Бассейн, набитый купальщицами, отнимающими друг у друга скользкий мяч. Длинная очередь в кабинку, исписанную похабными стихами и номерами телефонов. Супружеская спальня, замученная мухами днем и комарами ночью. Отправляясь туда, она становится одной из множества, теряясь в женском коллективе. Именно поэтому там нет и не может быть меня – того, кто единственный может узнать ее в толпе вспоротых манекенов. Тоскливо, потому что туда мне путь заказан. Никакой порок, никакая подлость не откроют мне дверь в мир неотразимых демонов. Мне уделили искушение и точка. Дальше стена, за стеной – застенок, в котором найдется все для полного счастья, даже аппарат искусственного дыхания. Я скажу то, что думаю: там то же, что и здесь, но без меня. Как будто надеясь отвести мои подозрения, Клара заявила:

«Хочу познакомить тебя с человеком, который вершит судьбами мира».

«Бессмертный?»

«Сам увидишь».

«Его можно увидеть?».

Мои вопросы нисколько ее не обидели, напротив, раззадорили. Я избавил ее от необходимости оправдываться. Она привела мне факт, и я отнесся к факту так, как только и можно к факту относиться – скептически. Главное, ей не пришлось меня убеждать в том, в чем она сама была не до конца уверена. Как я и подозревал, человек, «вершивший миром», более всего напоминал человека, на котором мир отыгрывается за свою несообразность и неустроенность, и в то же время при первом же взгляде на лысого толстяка я почувствовал в нем ту степень ущербности, которая дает власть если не над людьми, то над их поступками. Как Дубровский, он мог с полным правом сказать о себе: «Я не тот, за кого вы меня принимаете». Даже если он был, как утверждала Клара, «вершитель судеб», мы понимали под «судьбой» совсем не то, что он. Я – цепь неисполненных желаний, ненаписанных писем, Клара, предположим, сумму снов. Но Клара, казалось, была довольна произведенным эффектом. «Видишь?» – шепнула она. Я хотел сказать: «Не вижу», но промолчал. Только бы она не привела его к нам в дом! Но, кажется, мои опасения были напрасны. Клара слишком благоговела перед ним, и даже не столько перед ним, сколько перед местом, которое занимало его тучное тело. «Мне кажется, – сказала она после, – что такие, как он, не должны иметь крыши над головой. Им подходит жить в лесу, в пустыне, сидеть в яме со змеями».

Я понял, что пришло время заняться ее комодом. Частые, ничем не оправданные отлучки мне благоприятствовали. Я искал двойное дно, я знал: должно быть двойное дно, непременно, но тщетно ломал ногти, пытаясь разомкнуть подогнанные планки, тщетно тыкал спицей в подозрительные углубления, прислушиваясь, не щелкнет ли где тайная пружина, давил пальцем на никчемные с виду шишечки – двойного дна как не бывало. Суй руку куда угодно и сколько влезет. Бери все что хочешь. Ничего потайного, никаких запретов, пользуйся, разглядывай, перебирай. Неужели она ничего не спрятала, ничего не утаила от моего любопытного взора? Неужели она вся на поверхности? Хоть убейте, я не мог в это поверить. Получается, что все мои усилия раскопать ее тайну в залежах тряпья, извлечь из-под спуда какое-нибудь подозрительно благоухающее дрянцо, какой-нибудь крохотный ржавый ключик, пожелтевшую записку, хранящую следы слез, никуда не ведут. От одной этой мысли меня подташнивает, я иду в ванную, открываю кран и тщательно мою руки с мылом, как хирург, который вскрыл тело, перебрал внутренности и не нашел того, на чем мог продемонстрировать свое искусство.