Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

59

Мои дела шли все хуже и хуже. Дом пожирал то немногое, что мне удавалось наскрести. Я послал несколько писем, но не получил ни одного ответа. О том, чтобы расплатиться с долгами, собранными в чужой кулак, нечего было и думать. Посредники, прежде откликавшиеся на самый туманный намек, ныне скромно опускали глаза и улепетывали при первой возможности, потрескивая крыльями. В поисках залежалого компромата мне приходилось самому, непосредственно, рыскать по обглоданным мышами конторам и жилищным кооперативам, но все мои поиски оканчивались ничем и никем. Я сидел возле беспрерывно звонившего телефона и не решался поднять трубку.

С тех пор как я зажил, можно сказать, на два дома, большую часть дня, переходящего в ночь по коридору бессонницы, я проводил между, бродя с рассеянной целью, плутая, так что, возвращаясь, не был уверен, в котором из двух домов Клара раскроет мне объятия. Поскольку оба дома почти ничем не отличались, это не имело значения. Улицы приняли меня со сдержанным участием, как принимают всякого, кто никуда не спешит. Я утешался тем, что не был бы собой, если бы мог вписаться.

Дом распадается на составные части, если войти в него не с той стороны. Лучше и не пытаться, поберечь нервы, не приближать агонии. Со стен сползают обои пестрыми лентами. Люстры смердят, кто бы мог подумать! Бог мышеловок отлынивает. В окно лезет зацелованное тело лета, кутая в кстати подвернувшийся тюль обслюненные груди. Пот стекает с обрюзгшего потолка, совокупившегося, наконец, после стольких веков разлуки, с щелястыми половицами, без удовольствия.

Снаружи дом казался таким же, каким был внутри. Это сбивало с толку, расстраивало. Никогда не возможно сказать определенно, хожу ли я взад-вперед по комнате или шагаю по улице. На моих глазах дерево предстает узором листьев на обоях. Шкаф напоминает флигель. Часто мне казалось, что это не мой дом. Разве может мой дом перепутать форму с содержанием? Всё, только не это! У меня своя шкала ценностей, и эстетика в ней занимает не последнее место.

Я ждал, что дом со временем раскроет мне душу, но он только еще сильнее замыкался в себе, молчал и даже порой, о ужас, не подавал призраков жизни. Даже жена, вообще говоря, свысока относящаяся к строениям и построениям, в такие дни казалась подавленной, растерянной в той степени, в какой она могла себе это позволить. Раз она даже вышла к завтраку, позабыв причесаться, я забеспокоился, но вспомнил, что сегодня всю ночь дом не отзывался на самые мои злые насмешки, и понял, в чем дело. Как я ни бился, любовь не могла одолеть пределов видимости. Там, где начиналась абстракция, число, теория, я терял силу желания, терял субъективные навыки, немел, паясничал. Мне не было удержу среди геометрических фигур. Другое дело – видимость. Здесь я себя чувствовал своим, желанным. Я был строг и принципиален. Ничто не могло отвлечь меня от намеченной цели.

60

Солнце рдело на востоке, потом на западе. Я только и успевал – спать. Жизнь слишком хорошо вызубрила свой окоем, чтобы куда-то манить, чем-то соблазнять. Прошедшее время. Я знал, знал, нет, ничего не знал, ничему не удивлялся. Улицу тошнило от машин, а я любовался этой разноцветной рвотой. Солнце городу противопоказано.

Гнуть свою линию, оборачиваться. Деревья сходились и расходились. Всадники мчались во весь опор во всех направлениях. На поляне вповалку спали какие-то голые люди вокруг потухшего костра. Мысленно я перенесся в город и шел по неправдоподобно старой улице. Я должен был купить раму для картины, но никак не мог найти мастерскую. Дети облепили ржавый остов. На окне шевельнулась штора. Понял, что я здесь уже был, и не один раз, а возможно, пребываю постоянно, не сходя с места. Это непрактичное чувство заставило меня вернуться в лес, к прышущим сквозь подлесок всадникам, заставило взглянуть на потухший костер и голые тела другими глазами. Как будто тайный луч продырявил ненастный сон. Послание долгожданное свыше, счастье притянуто за уши. Инструмент любви, капля. Красными нитями пронизанный воздух. Ружье выискивает легкую дичь. Кажется, все решено, ан нет, понарошку. Вмешиваются все кому не лень: пышные женщины с запятнанным прошлым, сеялки, веялки. Бледная луна на страже моего покоя. Вечен только сон.

Моя биография разошлась по рукам. Многие, того не ведая, живут моей жизнью, без зазрения совести пользуясь тем, что произошло со мной. Но я смирился. Ничего не поделаешь. Если преследовать всех по закону, некому будет служить тюремщиком и надзирателем. Меня не убудет – вот положительный итог моих размышлений. Всем хватит по чуть-чуть. Глядя на какого-нибудь озабоченного господина в плаще, приятно сознавать, что он идет по следам моих обольщений. Ему не терпится получить награду из моих рук. А эта дама в серебристом манто? Знала бы она, что ее подковерные мысли продуманы мной до последней ворсинки чувствительной роскоши, если б знала, ручаюсь, изменилась бы до неузнаваемости от счастья, от негаданно открывшихся перспектив. Я, маленький мальчик внутри большого детства, сужу и ряжу как заблагорассудится. А то, что моя псевдоисповедь, псевдовесть норовит сложиться, как веер, нисколько не отравляет мне радости разглашения тайны, которая мне не принадлежит, тайны смерти. Серых небес не обманешь снопом фейерверка. Проще стать каменным изваянием с листком, одолженным осеняющим деревом для прикрытия причинного места. Просто ночь. Стоны любителей тел за стеной, всегда за стеной. Лампа, отбрасывающая ни с чем не сообразную тень на эту самую стену. Книга портит глаза. Круг замкнулся, лиц уже не видно. Со всех сторон наступают сны, заранее расшифрованные и изложенные на общедоступном языке: фикции, фрикции, дефекации. Не успеешь вчитаться, уже утро грозит зубной щеткой и волглым обмылком. Жена, как водится, побоку, впереди – робость, страх, унижение, смятение – одним словом, строй, это повелительное существительное. И ты, часть, которая больше целого, скатываешься вниз по лестнице на выход, он же в ближайшем будущем – вход. Именно здесь, любезный, я поджидаю тебя, на пороге, чтобы всучить тебе свою жизнь в кредит, что в переводе значит – на основании взаимного доверия.

Мне все в новинку – стулья, на которых невозможно сидеть, столы, сбрасывающие посуду, шкафы, в которых ничего не найти. Кое-кого этот мир уже свел с ума. Когда-то это был мой мир, и он был безопасен, прочен, но потом он стал вовлекать в свои клети все больше людей, посторонних, любопытствующих, им пришлось ох как не сладко. Я знаю, о чем вы подумали. Вы подумали, что меня не существует, что я – только игра вашего воображения, аберрация памяти. Вы в меня не верите, как бы страстно вам этого ни хотелось. Вы ждете сочувствия, ждете объяснений.

Я живу в волшебном мире, который собирал по крупицам днем и ночью, там – лягушачью лапку, там – потрепанные стрекозиные крылья. Вход открыт, слова общеприняты. С той стороны толпятся призрачные зрители, накрашенные не по-детски. Лимоны, апельсины. Утренняя газета, смазанная солнцем, соседствует с чашкой горячего мокко. Женщина невиданной красы, загнанная в тень, вырисовывается во всем блеске своего стыда. Несколько цитат, как искры. Цвета: зеленый, синий, лиловый. Я завишу от своего будущего, и в этом вся соль. Завишу, завишу…

Люблю облака в знойный полдень, эти мглистые фигуры, неподвижные и оттого особенно внушительные и важные. Как быть с тем, что есть, когда его нет? Как быть с той, которую судьба оберегает от того, чтобы мы (размноженные под копирку) наложили на нее руки? Что будет после всего, когда смерть кончится? Что происходит? Я смотрел на сосны с задней мыслью. Далеко по наклонному шоссе ползла розовая букашка. Вот уже ночь, а день не кончается. Как и прежде, светит солнце. Не просто светит, а палит, печет, слепит. Клара губит виноград, читая сказки Вольтера и тихо похохатывая. Я ничего не читаю, не жую, не улетаю мечтой. Я пытаюсь сочинить музыку, при полном отсутствии слуха это на редкость увлекательное времяпрепровождение.

«Что ты там сопишь?» – спрашивает Клара, не отрываясь от замызганной страницы.

«Полифония».

«Полифемия?» – переспрашивает она, поднимая глаза в недоумении и придерживая пальцем конец строки.

«Да, один глаз на весь дом и тьма Одиссеев».

По моим расчетам уже наступило утро следующего дня, но предыдущий и не думает уходить, чтобы уступить место. Неужели дойдет до потасовки или мы будем свидетелями того, как две вещи становятся одним состоянием, ясным без слов, без света, без начала и конца? Такое уже случалось на моей памяти, но память этого не сохранила. Она сохраняет то, что нужно ей, а не мне, у нас с ней давний раздор. Когда я смотрю вверх, на звезды, она смотрит вниз, в клоаку и т. д., как в божественной комедии. Даже в доме у нее свои излюбленные закоулки, которые я стараюсь обходить стороной, чтобы не вляпаться в позапрошлые сны. Я не вникаю в ее тактику, но, кажется, она предпочитает все, что подпорчено временем, тем самым будто бы опережая собственные просчеты и упущения. В комнату входит человек, я протягиваю ему руку, но он вкладывает мне в руку камень и уходит. Кажется, кроме меня, его никто не видел. Лицо серое, несложное. Костюм поражает количеством пуговиц. Ботинки распространяют странный запах. И это тоже сегодня, не отвертеться. Занавес не опускается, что-то где-то заклинило. Монолог о пропащей любви по второму, по третьему разу, и раз от раза все лучше, все вдохновеннее. Высшая точка безумия, после которой просят вон. Промокательная бумага не переводится. Говорят: сдайте в архив, наложите печать. Нет, жирное нет. Я здесь не для того, чтобы меня носили, сносили, выносили. Не вынослив. На моем портрете трещин больше, чем узнаваемых морщин. Воспитанный в духе отрицания, люблю рвать в клочья себя в первую очередь, как черновик, в котором слишком мало помарок и почти ничего не перечеркнуто, хоть сразу, не раздумывая, в печать. Не утруждайте себя доказательствами, только потеряете время, как потерял его я, чтоб улучать там – минуту, там – полминуты. Расплетение плоти – так, кажется, это называется.

61

Пруд отбрасывал солнечную рябь на обступившие дома. Желтые лодки кромсали сине-зеленое отражение тополей. Девочка прошла, капая мороженым на песок. Ветер облапил прозрачное платье. С соседней скамейки доплелся дым сигареты. Адский запашок, без которого рай не рай. Воробей нырнул в урну, малютка Эмпедокл. За спиной прогромыхал трамвай. Из тех редких минут, когда так хорошо, что хочется забыться. На террасе летнего кафе перед пустым бокалом дремал пузан с пепельными кудрями до плеч и вандиковой бородкой. Я сел напротив.

«Ты?» – он поднял глаза, но не потрудился изобразить удивление. А я, признаться, оторопел.

Любовник-Пьеро – живехонек! Получается, я и в самом деле не убивал его! Все было подстроено, подгажено…

«Больно она мне надоела, уж и не знал, куда от нее спрятаться! Пришлось хотя бы в ее представлении стать трупом, изобразить смерть».

Каково же мне было узнать, что, пока мы с Кларой страдали, переживая его довременную кончину, уничтожали улики, гонялись за призраком, он времени даром не терял – быстро наскучив разыгрывать потустороннего проходимца, отправился путешествовать: наслаждался вечерней прохладой у фонтана в Пале-Рояле, пил пиво в Роппонги, глазел на витрины Банхофштрассе, катался по Сансет-бульвару!..

«Небо моргает, затуманенное слезой. Слова слетают с языка, лопаются стручки – щелк, щелк! Пропитана кровью плаха. Фрак под мышками жмет. До живописи рукой подать, но тонкий, сухой рисунок милее. Мысль идет на приступ, сопротивление бесполезно. Нашествие газонокосильщиков. Когда солнечный луч пронизывает лунный свет. Лиловые косы мексиканского шалфея, оранжево-розовые башенки из жирных язычков – алоэ. Микроскопические козявки, пробегающие по столу. Спящая кошка. Солнце просвечивает через пушистый папирус. Залах гниющих апельсинов. Вензелем вьются мошки. Тени неподвижно танцуют на зеленой лужайке. Соседские деревья свешивают махровые ветви через накренившийся забор. Березка с сухими листочками. Гул машин с невидного шоссе, звон колокольчика на стрехе, шум пролетающего над головой самолета, инкрустированного рубинами, шелест листвы, стрекот птицы. Мир раскрывается. Запахи, звуки, цвета, и все заканчивается. Предвиденье смерти, легкий наклон. Душа подчиняется телу, неохотно, с предвкушением. Кому повезет?»

Артур рассказывал снисходительно, не рассчитывая на сочувствие. Странствователь и домосед. Конечно, и я мог ему кое-что рассказать. Не все так плоско в моей жизни. Об улицах, ведущих от двери к двери, об освещенных окнах, о бросающих в жар тупиках, о подлинных подвалах.

Но зачем говорить о том, что не вмешается в слова? Вертикаль не оборет горизонт. Сердце не скажет сердцу: «Молчи!»

«Ну, я пошел!» – Артур поднялся и тотчас пропал. Подошла официантка и положила передо мной счет.

62

Моя жизнь вместительна, в ней находится место для всего – и для вековой рухляди, и для новых одноразовых приспособлений. Я изведал все закоулки бесчувствия, побывал во всех точках схода. Пользуюсь всем понемножку, беру от судьбы ровно столько, чтобы не пристраститься к какой-нибудь одной погремушке. Обвинения в высокомерии беспочвенны, но никакие обвинения не проходят бесследно. Вмененная вина, пусть огульная, мнимая, отпечатывается на изнанке тела – душе. И так происходит формирование человека во всей его женской красе. Пропущенные сквозь промокательную бумагу герои-любовники, стекают поблекшей толпой взломщиков и заговорщиков. И каждый, как я, считает, что оказался в их числе по чистой случайности, не задаваясь вопросом, о какой чистоте идет речь, как если бы нас заперли в бане всем скопом, не взирая на вторичные половые призраки (опять опечатка), и сказали, что не выпустят, пока хотя бы один, одна из нас не смоет с себя даты рождения и смерти. И всем вдруг стало смешно, в бане, и все стали хохотать, надрываясь, хватаясь, щиплясь, раздавая шлепки налево и направо, потрясая тем, чем богаты и рады. Подумать только, и я в их чистом числе! Через какие предстояло пройти испытания, чтобы вернуться к тихой нежности, трепетным сумеркам, словам, сказанным на ухо! Брошенный в мир муз-медуз, я выплыл на необитаемый остров, где делается все по моему усмотрению и без проволочек. Здесь есть даже отверстие, просочившись сквозь которое, оказываешься в обществе поэтов и проституток, вот только обратно уже пути нет, ну и ладно. Бог с ним, с этим островом. Не настолько я карикатурен, чтобы бежать без оглядки, зарываться в песок. Я люблю бывать в обществе, там, где я сам не свой. Искать себе пару хоть на пару минут. Клара одобряет мой образ мысли, но, говорит, только образ, а не саму мысль.

«Твоя мысль отвратительна, безответственна, прямолинейна, затасканна. Лучше проводить время бессмысленно, чем так, как это делаешь ты, с железной логикой в штанах. Что касается образа – да, в этом что-то есть: летние сумерки, электричка, полустанок, ограда, пахнущая свежей краской, комары, танцующие вокруг фонаря, и все нарисовано так, что, стоит сменить угол зрения, на месте старой усадьбы покажется стрельбище в клочках дыма или арена, усеянная умирающими гладиаторами. Вот это я понимаю, это что-то значит. В этом что-то есть…»

Раскрываю карты. Меня несет, как невыспавшееся дитя, окрыленное смертью. Не вмещаюсь в растрепанную колоду. Очнувшись, я сказал:

«Знаешь, пора бы нам подыскать новый дом».

Клара посмотрела непонимающе.

«Зачем? Мне и в этом неплохо».

«Я тоже не жалуюсь, но мне кажется, что и ты, и я перестали ему принадлежать. Я чувствую, дом нами недоволен, мы ему просто-напросто прискучили».

Она молчала, но по выражению лица я видел, что она согласна.

«Ты предлагаешь переехать?» – спросила она неуверенно.

«Да, и как можно скорее!»

Она все еще сомневалась, прошла по комнате, притронулась кончиками пальцев к полинялым обоям, передвинула стул.

«Разве не чувствуешь – дом уже нас пережил, для него мы покойники, от которых он мечтает избавиться?..»

«Но тот, кто вселится сюда после нас, он ничего не поймет, в этих коридорах, в этих шторах, шкафах…»

«Ничего страшного, так лучше для него и для нас. Вспомни, мы тоже ничего не понимали».

Клара еще сомневалась, но уже доставала чемодан, бросала в него вещи, с которыми не могла расстаться. Мои пожитки уместились на кончике пера. Я предупредил Лизу, что мы уезжаем. Известие оставило ее равнодушной: «Скатертью дорога».

В машине. Клара:

«Честно говоря, я уже давно присмотрела… дом…»

«Где?»

«Не скажу».