Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

33

Сумерки, розовые, подтянутые. Томный содом. Если будущее зависит от силы моего воображения, всем не повезло. Пустота. Какие-то серые крючочки. Пара скверных снимков откровенного содержания. Перевранная цитата из классика. И больше ничего. Ну еще геометрия – шары, кубики. В лучшем случае вас ждет ученическая тетрадь. Напрасно я смотрю кино, листаю журналы, останавливаюсь перед витринами. Все это проходит через меня, как через марлю, оставляя лишь грязные пятна с оттенком. Мне кажется, это навсегда. Даже после всего, на покое, я не смогу вообразить ни одной сносной картины, говорящей уму и сердцу. А как бы хотелось этаким фертом прогуливаться по сотам лупанара (предел мечтаний)! Но нет, не вижу. Даже если наделить всех жриц чертами хороших и хорошеньких знакомых, не помогает. Только черты, черточки. Наверно, я стал таким, как все. Время меня сровняло, упростило. Схожу на нет безучастно, даже с некоторым любострастием. Отдаюсь, как вещь женского пола, без задней мысли, но с задним чувством. Расчет был верен. Они пришли. Безликие, одинаковые. У них мало денег и много молодой, грубой злости. Бежать некуда, незачем. Один задергивает шторы, другой роется в шкафу, третий стоит в дверях, четвертый… пятый… Сколько их? Несколько. Они уже не уйдут.

34

Закончив картину и тотчас ее уничтожив, чтобы спасти от превратностей времени и низости торга, художник вошел в наш дом триумфатором: мол, вот и я. Устроил мастерскую в большой полуподвальной комнате с зарешеченным окошком под потолком. Клара хотела доверить ему стены нашей спальни (обои с не поддающимся толкованию узором ей уже порядком надоели), но я заявил, что это слишком – слишком откровенно. Остановились на галерее, ведущей из библиотеки в зал для игры в мяч. Тема фресок. Что-нибудь мифологическое: Диана, насылающая собак на оленя, Пантесилея, разрывающая зубами Ахилла. Или из истории: допустим, князь Потемкин протягивает через стол бриллиантовый цветок графине Долгорукой, смерть генерала Скобелева в саду Эрмитаж, взятие Константинополя… Или сцены из литературных произведений: Анна Каренина в объятиях Вронского, Берсенев и Шубин философствуют на берегу реки под тенью липы, Гумберт впервые видит Лолиту в саду и проч. И еще сцена, которую никто не может локализовать – из какого готического романа. Дом – книга с картинками.

В своих письмах я охотно признаюсь, что не перевариваю изобразительное искусство, особенно воссоздающее объем на плоскости (в застольной беседе я чаше обрушиваю свой гнев на ваяние). В детстве я неплохо рисовал, но мне, сколько себя помню, никогда не позволяли рисовать то, что я хотел. Передо мной выставляли кубы, шары, конусы и требовали, чтобы я перерисовывал их на бумагу с любовью. С любовью! – конусы… Меня ругали, если замечали в моих штрихах равнодушие! Потом пошли черепа. Это называлось «рисунок с натуры». С тех пор как я овладел техникой и учителя сошлись на том, что учить меня больше нечему, я ни разу не брался за карандаш. Лист, натянутый на подрамник, внушает отвращение, как разинутая пасть, ждущая, когда в нее впихнут кусок пожирнее…

Художник в доме хуже фотографа. Тот хоть и суется со своими линзами и камерами-обскурами куда не звали, рыскает по сусекам, но по крайней мере ничего от себя не прибавляет. Тютелька в тютельку. Имеешь право принять или отвергнуть. А этот, метафорически выражаясь, тянет одеяло на себя. Все переиначить, перепачкать, извратить – в этом его ремесло. Вожжа под хвост. Его старанием, наш дом со всеми его насельниками превратился в сплошной набросок. Оставалось только найти ластик помягче и повыносливее. К счастью, Клара, умница Клара, сообразила, как спастись от напасти.

«Надо найти ему натурщицу, – пробормотала она как-то раз, подобрав с полу заполненную столбцами цифр бумажку, которую несведущий в современном искусстве мог принять за страницу, выдранную из приходно-расходной книги. – Нам только минималиста в доме не хватало!»

35

Так в доме завелась Нюша.

Несмотря на свой невинный вид и патологическую стыдливость, натурщицей она была опытной. Позировала не только художникам, скульпторам, но и писателям, банкирам, политикам, моралистам. Даже один архитектор, специалист по водонапорным башням, приглашал ее в свою мастерскую. Хуже всех с ней обходились писатели. Они заставляли ее часами стоять неподвижно, в то время как сами похрапывали в соседней комнате или гуляли по парку, подыскивая к ней подходящий эпитет. «Поганцы! Вдохновение им подавай! Ты, говорят, Муза, ты, говорят, всему виной, от тебя все стилистические огрехи… Каких только поз ни приходилось принимать! Один подвешивал за ноги, добиваясь нужного колорита. Некоторые требовали непременно носить крестик между грудей, их, видите ли, это наводит на возвышенные мысли».

Лучшая модель – мертвая модель, замершая на том берегу среди миртов и лавров. Леонардо любил зарисовывать по памяти трупы. Потусторонний лик плоти. Уйти в себя целиком – выйти из мира, скончаться заживо. Как неуемный проситель, обежать все этажи, побывать во всех инстанциях. Теории. Опасность, соблазн для художника – стать анатомом, вивисектором. Увлечься содержанием, внутренним миром жертвы искусства. Вскрыть скрытое. Мера.

Не чувствуя себя, в силу вышесказанного, посторонним живописанию, я провертел в стене отверстие, чтобы беспрепятственно наблюдать за художником. Едва выпадала свободная минута, ноги сами несли к заветному окуляру, я мог часами не отрываясь следить за тем, что творится в мастерской. Удивительное мы составляли трио! Закутанная в какую-то хламиду модель, художник, застывший перед пустым холстом в ожидании, когда она отважится на мгновение открыться его взору, и я – приникший к отверстию прилежный наблюдатель. Не знаю, кто из нас троих был вершиной треугольника. Во всяком случае, когда я ненадолго покидал свой пост, судя по шуму, поднимавшемуся в мастерской – смеху, шлепкам, звону, скрипу, плеску, – творческий процесс прерывался, чтобы возобновиться со всей мощью неподвижности в момент моего возвращения.

Он любил рисовать в сумерки, при слабом, брезжущем освещении, снимая мерку с вещей почти ощупью, путаясь в цвете, давая волю кисти плескаться в гаснущем закате палитры. Тело натуры распускается, благоухая в ночи. Художник не смыкает глаз, когда так и подмывает сомкнуть, когда ничего уже не видно. Вооружившись широкой кистью, малюет напропалую. Ночь – пора художеств.

Днем художник или спал, или лазал по крыше. Услышав топот над головой, я выбегал во двор и сгонял его двуперстным свистом, а если он притворялся глухим, бросал в него подвернувшимися камнями, в ярости часто промахиваясь и попадая в окна, в которых, после осторожной паузы, появлялись искаженные вопросом лица, мое в том числе. Удивляюсь, как ему удавалось сохранять равновесие, под градом камней выделывая пируэты, скача по расползающимся черепицам.

«Что тебя туда тянет?» – спрашивал я в сердцах.

«Признаю только один путь бегства – вверх».

«Свалишься и свернешь шею».

«Они у меня цепкие!» – он самодовольно растопыривал длинные, жилистые пальцы.

«Все-таки, прошу прекратить. Сегодня ты, а завтра все полезут на крышу».

«Я делаю все, чтобы никто не следовал моему примеру. В этом мое предназначение».

Меня преследовала мысль, что однажды потолок не выдержит и сверху на меня, как мешок с мусором, свалится художник. Ему потеха, а мне разгребать.

Сопряжение частей. Часть и целое. Не позволять целому подчинить даже самую невзрачную часть. Пусть зависть с иглой и суровой ниткой шныряет по нищим задворкам души, преступная швея, целительница истерзанных. Я здесь по части счастья, отчасти женского. Часть меня большая тления бежит. Детали машины. Не теряй шестеренок. Детальный исход.

Обратная сторона модели – медаль или, современнее, монета. Расхожая ценность, художник – меняла номиналов, играющий на повышение понижения, заявляющий гордо: «Я со всего имею свой процент!», прижимистый посредник. Его распирает от счастья. В своем счастье он страшен.

«В чем желаешь быть исполнена, хочешь, слеплю из глины, отолью в бронзе, выдую из стекла, вырублю в мраморе, или предпочитаешь быть восковой, бумажной, деревянной, из стальной арматуры?.. Никакого материала на тебя не пожалею!»

Художник и модель не имеют точки соприкосновения. Искусство разводит их по углам.

«В конце концов, он сделал меня из льда, летом держал в холодильнике, зимой выставлял на балкон».

Рисовал размашисто, не жалея краски.

Однажды Нюша приходит, а на ее месте – дылда с маленькими, плоским и отвислой. Замысел изменился в процессе работы, стал более реалистичным. Стоит на одной ноге, изогнувшись, другую задрала и для равновесия схватилась рукой за пятку. Художник молчит, знай себе кисточкой мажет. «А как же я?» – спрашивает. Он хмыкнул в усы. Натурщица, надурщица, надырщица. Пошла в кухню и расплакалась, кап-кап. На белую скатерть слезы катились разноцветным крапом – охра, кармин, берлинская лазурь, краплак.

36

Дикая сила в художнике укрощена, что делает ее еще более опасной, еще более дикой. Он предпочитает форму содержанию, и содержание мстит ему и всем, кто осмелится приблизиться к его картине на расстояние вытянутой руки, а форма – форма не выдерживает долгого взгляда, как бабочка, которая, вспорхнув, растворяется в синеве. Он глаз, который видит только отражение, но, в отличие от Нарцисса, художник боится воды как смерти.

«Заметь, как он бледнеет, когда видит полный стакан! Не могу вообразить его в ванной…»

«А когда идет дождь… Забивается под кровать, в шкаф, обхватывает руками голову, чтобы не видеть и не слышать. Он из тех людей, с которыми приходится смиряться. А эти невозможные карикатуры? Почему ему сходит с рук? Все, кого я знаю, включая тебя и меня, ходят за ним, точно выпрашивая подаяние».

«Но признайся, он тебя бесит?»

«Это другое, мне кажется его взгляд покрывает все вокруг глянцем, предметы начинают отсвечивать. Хочется побыстрее уйти в тень. Жду не дождусь, когда настанет ночь, когда погасят свет. А днем приходится искать мрак в себе самой, как озябшая рука ищет перчатку».

«Но не зря же мы впустили его в дом?»

«Зря, не зря, кто знает. Его объяснение в нем самом. Каким бы назойливым вниманием ни старалась я его окружить, он не подает повода выставить его вон. Он как пятно, которое не выводится. Мне кажется, с тех пор, как он у нас обосновался, в доме перестали сходиться концы с концами. Я постоянно твержу себе: «С этим надо кончать!» – и теряюсь».

«Не делай из искусства трагедию. Если хочешь, могу ему намекнуть…»

«Только все испортишь, как обычно. И потом, он еще не закончил фреску, за которую я ему заплатила…»

«По-моему, он и не начинал».

Не ищи одиночества, оно само тебя найдет. Художник может быть героем анекдотов, но не участником события. Злые языки утверждают, что история ему не по зубам. Слишком упрям в своем умном ничегонеделании. Жалок писатель, вытягивающий из художника фабулу, в результате ничего, кроме ползучего натурализма и расхожей морали.

Признаться, я был рад, что мне не позволено нападать на художника, я к нему благоволил и не терял надежды. Но однажды, приникнув к отверстию, я обнаружил, что мастерская пуста, если не считать жавшуюся в углу натурщицу. Ни тебе мольберта, ни ящика с красками. Только грязь, мусор и голая баба, не знающая, чем прикрыться. Стена, которую он обещал расписать, так и осталась без фрески – какие-то кривые, рваные линии и точки, нанесенные углем, и уже не разберешь, чем это могло стать, воскрешением Лазаря или Бородинским сражением.

37

Сажусь на старенький автобус и покидаю этот законченный, цельный, идеальный мир, вместивший мое детство. Родные, близкие сидят на скамейке у забора и, проводив глазами до поворота пыльный кузов, погружаются в привычную мутотень. Дядя Ваня в ватнике со своей присказкой: «Если б да кабы, выросли бы бобы», сухорукая Матрена Степановна, дядя Коля по прозвищу Кол, Петька, Ирина… Вспомнят меня между прочим и отмахнутся. Им стыдно за меня, за мое бегство. Стираюсь из памяти, выветриваюсь, как посторонний запах. Я же себе кажусь скудельной копилкой, набитой монетками, прошедшими через их руки, заработанными их потом и кровью. Бренчу и позвякиваю нажитым ими. Город, в котором кирпича хватило лишь на тюрьму и больницу. Школа составлена из крохоборных досочек и дощечек. Река внизу, в густом тумане. Черные ужи в мокрой траве. В клубе фильм «Красное и черное». Фолианты в библиотеке – «Одиссей», «Оберман», «Жюстина» – под присмотром беззубой карги, хватающейся за любой предлог, чтобы не выдать из своих завалов ничего, кроме гигиенических брошюр и материалов международных конференций. Пожарище, заросшее иван-чаем. Овраг, скалящийся металлоломом. Сумасшедшие наперечет. Дядя Федор, могильщик. Спрятанный под крыльцом нож с выскакивающим лезвием. Махинации на уровне пожарных и ветеринаров, о которых любят порассуждать за поздним ужином, когда все угомонилось, тянет табаком из окна соседа и кипяток щиплет язык. Облепленные желтой глиной сапоги в прихожей. И дети с камнем за пазухой. Закон притяжения, закон подлости – первые уроки не в коня корм. Вытяжки безответной похоти. Ничего личного. Руки и ноги на месте, и то хорошо. Я уезжаю, проделывая со всем этим то, чего нельзя простить. Прокручиваю, прокручиваю, пока не отключат свет, распахнув дверь настежь: «Улепетывай подобру-поздорову, залатанный ратник!», навожу на заживо похоронивших меня смысл, значение. Отныне они – оттиски, и я в них разбираюсь. Город, который вменено до конца своих дней обходить стороной, натянув сюртук на позвякивающие кости.

В юности передо мной открылось множество заманчивых перспектив. Блуждать в лабиринте эпонимов. Стать святым, неприметным. Числиться в живых. Толковать сны.

Любить изменниц. Бить стекла. Безобразничать. Во всем видеть подвох инобытия. Вынашивать страшные мысли. Красть чужие идеи. Притворяться всезнающим. Слагать с себя обязанность. Толковать картины неизвестных художников. Работать до седьмого пота. Все это я отмел, избрав простое небытие. Не обошлось без сомнений, терзаний, ночных слез, но в конце концов все встало на свои места. Как только я принял решение, мне стало ясно, что оно единственно правильное. Жизнь отсылает к смерти: недвусмысленный знак, прописанный в каждой вещи, попадающей на глаза, чтобы осесть в памяти. Смерть – отсутствие того, что смерти предстоит. Вот моя нехитрая философия на данный момент. Я за себя не ручаюсь. А тогда я просто отказался от всяких планов на будущее, которое принадлежит кому угодно, только не мне. Я начал рассылать письма, поскольку письма приходят из настоящего в прошлое, это легко понять, если дать себе труд. Письма не только вывели меня на круг жизни, но и сделали человеком обеспеченным, состоятельным. Ныне я могу многое себе позволить. Даже отправиться по одному из тех путей, которые я прежде с такой легкостью отверг. На то и жизнь, между нами девочками, чтобы себе безбожно противоречить. Мы, моралисты, не гнушаемся ничем. Отправив письмо, я сижу в саду и созерцаю мир с неожиданной стороны. Вижу невидимое. Клара где-то рядом, по крайней мере ее накладное тело, ее пустые слова. Славный денек. Облако медленно меняет форму и, сохраняя ничтожное содержание, эволюционирует от хордового к парнокопытному. Проходит странник с расстегнутой ширинкой, стуча палкой по свежеокрашенным прутьям ограды. Излома доносится запах жареной рыбы. Идиллия наделена всеми вторичными признаками вечности, стыдливо прикрытой вуалем природы. Толкните шар, он покатится. Сложись моя жизнь иначе, стоял бы я сейчас в каком-нибудь бункере, склонившись над картой, испещренной крестиками и стрелами, или, покуривая трубочку под моросящим дождем, плыл бы по течению реки в барже, груженной песком. Но жизнь, к счастью, не сложилась, я здесь, я сейчас, простерт и рассеян, естественный человек с небольшим запасом прочности, продавец снов, прикарманивающий сдачу, любитель острых ощущений в конце трудового дня, когда солнце уже не вызывает приступов тоски, а луна только начинает натягивать блестящее трико с интересным вырезом. А вот и гости пожаловали. Разговор вертится вокруг грабежей и маниакальных убийств, которыми славится округа, не надо далеко ходить… «Вынесли все подчистую, даже доску для игры в триктрак…» «Все вверх дном, но ничего не исчезло, только на стене появилась цитата из Священного Писания…» «Власть бездействует, никому ни до чего нет дела…» «Подозревали Игнатьева, но он привел алиби…» «Отрублены пальцы на руках и ногах…» Семен в белых перчатках разливает суп с фрикадельками. Знаменитый суп с фрикадельками! Воцаряется молчание. Сплетни начинаются за десертом. «Анна Петровна спит со слугой…» «Валерий Иванович не чист на руку…» Общество взволновано известием, что Н. беременна. От кого? Неужели от… Я видела собственными глазами… Кто бы мог подумать… Гости расходятся в темноте. Кто-то остается ночевать. Клара устала. Она недовольна гостями, мной. Она хочет от меня невозможного. Я даю ей невозможное.

Наутро, бродя по спящему дому в поисках ружья, вдруг отчетливо осознаю, что в мире не осталось ничего из того, что я ценил и чем довольствовался, ничего, что стоило бы хранить, прятать, тратить потихоньку, и самое плохое, я не знаю, что делать с этим открытием, оно сошло не ко времени, я не готов к такому развитию событий, меня мутит, выворачивает. Не найдя ружья, я возвращаюсь к Кларе, которая, как обычно, когда я возвращаюсь после безуспешных поисков, просыпается, открывает глаза, чтобы насладиться в полной мере моим поражением. «Что ты бродишь? – спрашивает она, сверяясь с часами. – Еще все спят». Виновато залезаю под одеяло. Надеюсь забыть о своем открытии. И в самом деле, провалившись в сон и выкарабкавшись за полдень, когда весь дом уже на ногах, шумит, хлопочет, я могу с уверенностью утверждать, что мои тайники не оскудели, есть еще чем поживиться, да хоть вот этим незнакомым душком, оставшимся на соседней подушке взамен жены.

Мой дом еще не стал моим домом. Это все еще чужой дом, перешедший в мою собственность, данный мне в ощущениях. Обречен на каждом шагу с ним бороться, ублажать его, задабривать. Каждый шаг по его бутафорским анфиладам требует осмотрительности, а порой и известного коварства. И все же, несмотря на еще недоступные мне покои и галереи, я постепенно вхожу во владение, налагая свою тень на выцветшие обои, протирая натянутый шелк, раздвигая пыльные гардины, переставляя шкафы и диваны. Конечно, следует быть готовым к тому, что, как бы рьяно я ни осваивал дом, мне не прощупать его до конца, всегда останется какой-нибудь закатившийся под комод пузырек с выдохшимся эликсиром или забившаяся в щель голубая бусинка, неведомая мне, какой-нибудь бесенок, притаившийся на антресолях, это только естественно. Быть в доме хозяином не значит входить во все мелочи, напротив, власть, как говорит мой тесть, предполагает неведение, незнание, самоустранение.

38

Следователь не заставил себя ждать. Помня о прошлом его визите, наделавшем шума, я не пригласил его в дом. Мы прохаживались по дорожкам парка. Мерцал песок. Садовник в большой соломенной шляпе подстригал кусты.

Следователь чувствовал себя неловко, вобрал голову в плечи, озирался, неодобрительно поглядывая на белые статуи, прячущиеся в листве.

«Прямо Версаль какой-то! У вас хорошие жилищные условия, как я погляжу…»

«Ничего не дается даром».

Он улыбнулся так, будто знал обо мне больше, чем я сам:

«Есть где развернуться. А чем вы занимаетесь?»

«Начиняю бумагу знаками и препинаниями».

«Понятно. Но к делу. Вот что меня, как профессионала, смущает. Все доказательства преступления налицо – пулевое отверстие в лобовом стекле, сиденье испачкано кровью, даже клочок волос нашли, но главного – трупа – нет…»

«Истории известны случаи, когда смерть забирала всего человека целиком».

«Случаи?» – рассеянно пробормотал он.

«Кого-нибудь подозреваете?»

«Вас».

Я засмеялся, не слишком убедительно. Убеждать кого бы то ни было в своей невинности – не моя стихия, это все, что я мог сказать в оправдание, но оправдываться – последнее дело, особенно, когда оправдаться нечем. Он с видимым интересом следил за конвульсиями моего лица, как будто это было не лицо, а чистосердечное признание, написанное дрожащей рукой и скрепленное подписью наискосок. Он не догадывался, что лицо мое является действительно моим только тогда, когда на нем отсутствует выражение. Он был как командировочный, готовый вскочить в отходящий поезд, не справившись с расписанием. Его глаза беспокойно дрожали, он боялся упустить шанс и, разумеется, уже предчувствовал, что шанс упущен. Я не смеялся, я был невозмутим и неприступен. Он же не хотел верить в свой проигрыш и продолжал всматриваться, ища хоть какую-нибудь зацепку, но противостояла ему пустота. Стыдливо втянул голову в плечи, ссутулился и как будто уменьшился в размере. Споткнулся и, если б я не успел его подхватить, упал бы. Какой легкий, невесомый, точно съеденный изнутри! Но падение, хотя и предотвращенное моей рукой, придало ему сил, возвысило надо мной. Превосходящая слабость противника.

Он достал из кармашка темные очки и нацепил на маленький, не приспособленный для очков нос. На меня обрушились имена, адреса, даты. Рот изобилия. Холодный казенный душ. Я попытался подключить воображение, но оно отказалось идти на помощь в трудную минуту. И вместо кувыркающихся фигурок я видел вспаханное поле, деревеньку, серенький погост, поставляющий в плоские хаты призрачных жителей. О чем это я? Опять ни о чем. При мне слишком много лишних лиц, незанятых строений.

«Как узнали?»

«Навели справки. У нас информаторы во всех слоях и прослойках. Истину выведать не сложно, было бы желание. Истина лежит на поверхности, она вопиет, как камень. Закат разорван в мелкие клочья. Будущего нет (посему истина всегда уже на подхвате). Вы успеваете следить за ходом моей мысли?»

«За ее похождениями…» – съязвил я.

«Вы не хотите мне что-нибудь сказать?» – спросил он. Не знаю, на что он рассчитывал. На покаяние? Ха-ха. На отпирательство? Хи-хи.

«Страх, любовь, одиночество, деньги, тело, фальшь, образы, представления, желание, смерть, отдых, будущее, вечность бессмертия, время, боль, страдание, непонимание, отчаяние, вера, покой, заговоры, общество, слова, перевоплощения, блаженство, боги, лабиринты, дома, квартиры, комнаты, закон, преступления, старость, природа, космос, половые отношения, растения, животные, еда – вот, приблизительно, о чем мне бы хотелось с вами поговорить».

Он сплюнул, посмотрел на часы и поспешил ретироваться.

Я нашел Клару встревоженной, в расстегнутом халате, непричесанной.

«Надо торопиться, пока сыщики не пронюхали, где жил убитый, не изучили его бумаги и не восстановили картину приписанного нам преступления. Едем немедля, обыщем альков Артура, уничтожим все, что может нас скомпрометировать. Одной боязно и неприятно. Мне все равно, что обо мне будут говорить, но отец, ты знаешь, какой он щепетильный…»

Согласен, едем.