Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

5

Лиза под стать. Порхает по дому, как птичка в клетке, там подберет семечко, там нагадит. На диво функциональна. Но тщетно пытаться уловить мотивы ее перемещений. Она всегда там, где по моим расчетам ее не должно в данный момент быть. Когда надо сжечь кипу компрометирующих бумаг, не дозовешься, перешла в другую ипостась, стала прозрачной, газообразной. Положение обязывает меня распускать руки, но дальше – ни-ни! Осудят, пропечатают. С маниакальностью, достойной лучшего применения, я наделяю ее атрибутами приблудной феи. То, что в Кларе донельзя реально, в шустрой девчонке исходит неуловимым душком иллюзии.

На днях, поднимаясь на второй этаж, застал ее сидящей на лестнице, босиком, туфли ступенькой выше. Одной рукой она втирала мокрый глаз, другой держалась за живот. Ногти на ногах блестели перламутром. Скупой свет сочился откуда-то сверху, пропитывая взлохмаченные волосы и стекая на плечи и грудь. Я вставал из тьмы, из бесхребетной поэзии мглы и сумерек и боялся неосторожным словом поэта спугнуть ее слезы. В сговоре со своей худшей половиной. Слезы – как музыка. У меня на то свои соображения, о которых нет необходимости знать читателю. Впрочем, читателя не существует, это миф, придуманный криминалистами, можно не беспокоиться и писать набело, вкривь и вкось, безответственно. Я вращался в высших кругах, я знаю.

«Что происходит?» – спросил я, глядя снизу вниз, карлик в преддверии великанши.

«Ничего», – всхлипнула, не поднимая ресниц.

Ничего не происходит – как такое возможно? Всегда везде что-то происходит, даже если никто об этом не знает. Или она имеет в виду…

«Я жду ребенка».

Эти слова с понятным подтекстом разом опрокинули меня назад в беспросветную даль романа, где рождаются, учатся, женятся, заводят связи на стороне и умирают ко всеобщему счастью, в заманчивую топь, из которой я с таким тщанием выкарабкивался, промышляя рассеянной близостью.

«От Koro? – спросил я, сохраняя сверхчеловеческое хладнокровие. – Степан?»

Она захохотала.

«Скажете тоже! Чтоб я, с этим недочеловеком?»

«Но тогда кто, кто?» – допытывался я.

Сдвинув колени и опершись руками о ступеньку, она выпрямилась и посмотрела на меня с вызовом.

«А вот этого я вам ни за что не скажу, хоть режьте! Даже если от вас, не сказала бы!»

Я смешался. Прояви я ловкость, настойчивость, беспринципность, в конце концов… Неужто кто-то посмел меня опередить? Или что-то между нами было, сплюнутое памятью? Почему-то я первым делом попытался представить место, где произошло это «ничего». В саду под яблоней, в подвале среди мешков с мукой и связок сухих грибов, в кухне на столе, сохраняющем следы разделки… Я ждал от Лизы каверз, и я их получил, как говорится, по полной программе: иди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что. Или бессовестно лжет. Кто-то стоит за ней, и, если этот кто-то мой двойник, неполноценное отражение, я не пожалею средств, чтобы вывести его, как выводят пятно с опозоренной недержанием простыни. Лучше опростоволоситься, чем носить с умным видом дурацкий колпак. Мой ребенок? Почему бы нет. И у меня случаются плодотворные минуты беспамятства, о которых приходится сожалеть. Помнится, один такой «ребенок» у меня уже был…

Это случилось несколько лет назад. Меня попросили выступить с докладом в каком-то темном, убогом, пораженном коррупцией и преступностью городке под названием, кажется, Врынск… Тема доклада – образ больного, ворочающегося в постели. Цитаты из Orlando furioso, «Медного всадника», Der Man ohne Eigenschaften, смелые сближения, осторожные выводы. Я очень волновался. В поезде, обжигаясь приторным чаем, перечитывал подготовленный текст. Попутчик, делая вид, что спит, следил за мной из-под приспущенных век. Выступать – не мой профиль. Я создан для блаженства отступления вспять, больше всего люблю прятать концы в воду, сжигать мосты… Провинциальная аудитория, как меня предупреждали знающие люди, самая опасная. Они там только и ждут, когда ты, столичная штучка, дашь маху, ляпнешь какую-нибудь ересь, сядешь в лужу. Каждую твою оговорку будут смаковать месяцами на перекурах, в магазине, в набитом автобусе, пропалывая огород, играя в карты. Хлебом не корми, дай срезать залетного краснобая. Опасения оказались напрасны. В зале набралось всего человек десять: два пьяненьких мужичка, обнявшись, мирно посапывали в углу, юноша с хохолком, в очках, в черной рубашке со свастикой на рукаве что-то записывал, мой давешний попутчик сидел в первом ряду, вытянув ноги и сложив руки на груди. Старушка улыбалась и порывалась хлопать после каждой длинной фразы. Девушка в провисшей блузке, с кривой шеей и длинной косой, сидела неподвижно, приоткрыв рот, дыша толчками. Я кончил читать доклад, но слушатели продолжали сидеть, как будто надеялись на продолжение. И только когда я сказал: «Вопросы есть?», все встали и дружно двинулись на выход. Я должен был уехать на следующий день. В холле гостиницы, ужасной, не предполагающей у постояльцев естественных потребностей, меня ждала девушка с кривой шеей. Оказалась довольно темпераментной особой. И сообразительной: ушла, когда я еще спал. Уехал я в два часа дня, успев прогуляться по улицам под моросящим дождем, придававшим домам сносный вид. Прошло пять месяцев. И вдруг объявляется ее брат, заявляет, что сестра беременна и, если я не женюсь, он меня убьет. Месяц на размышление. Признаюсь, когда срок истек, я почувствовал себя немного не по себе. Но проходили дни, недели, а брат не появлялся. Он не появился до сих пор. Я никогда больше не был во Врынске, я зарекся выступать с докладами. Когда меня принимают за нечто реальное, с душой и телом, я начинаю злиться, строить коварные планы. Этот брат, я уверен, он продолжает бродить вокруг да около, обдумывая, как и, главное чем меня уничтожить, свести на нет, как говорят профессионалы. Перед смертью я бы задал ему только один вопрос: «Мальчик или девочка?», и спокойно умер от ран и ушибов. Сколько бы лет ни прошло со дня приснопамятного доклада, меня не интересует, что стало с результатом моих торопливо-приятных усилий, только одно – мальчик или девочка? Брат, не сдержавший своего слова, непутевый, отбившийся от рук, твоя сестра ждет, когда ты одумаешься и исполнишь свой долг…

Вечером я не удержался и выложил Кларе ошеломившую меня новость, ошметки мотылька на потной ладони. Она только поморщилась.

«Да, Лиза сказала мне, что ты на лестнице лез к ней с глупыми вопросами. Ты знаешь мое мнение. Никогда не следует опускаться ниже своего уровня».

В этом вся Клара. Она боится низости как огня.

«Но Лиза выглядела такой несчастной!»

«Разве ты не знаешь, что она лгунья, вральщица? Я уже привыкла к ее басням, твой черед не верить. Она обожает воображать себя в безвыходных ситуациях. Я давно раскусила и пропускаю мимо ушей ее жалобы, откровения, вопли о помощи: равнодушие – единственное, что может ее спасти. Слишком много времени проводит в непроветрен-ном помещении. А если уходит из дома «подышать», возвращается с очередной историей в подоле…»

«Значит, про ребенка она домыслила?»

«Меня это не интересует. В конце концов, она имеет право на воспроизводство».

Поверить и забыть. В собственном доме мне нет покоя! Если б не новые обои, я бы совсем пал духом, перестал верить своим глазам… Увы, этот дом еще не стал моим домом. Это все еще чужой дом, перешедший в мою собственность, данный мне в ощущениях. Приходится на каждом шагу с ним бороться, ублажать его, задабривать.

Каждый шаг по его бутафорским анфиладам требует осмотрительности, а порой и известного коварства. Все же, несмотря на еще недоступные мне покои и галереи, я постепенно вхожу во владение, налагая свою тень на выцветшие обои, протирая натянутый шелк, раздвигая пыльные гардины, переставляя шкафы и диваны. Конечно, следует быть готовым к тому, что, как бы глубоко я ни освоил дом, мне не пройти его до конца, всегда останется какой-нибудь закатившийся под комод пузырек с выдохшимся эликсиром или забившаяся в щель голубая бусинка, неведомая мне, какой-нибудь запашок, притаившийся на антресолях, это только естественно. Быть в доме хозяином не значит входить во все мелочи, напротив, власть предполагает неведение, незнание, отстраненность.

6

Не о слугах мы, о слогах. Должен срочно написать письмо. Но чувствую, не могу. Рука не подымается. Слишком похоже на смертный приговор, хотя речь о проступках, от которых на первый взгляд легко откупиться. Я отложил перо, пошел. Поле, лес, озеро. Забыл о письмах, которые надо писать, о вопросах, на которые надо во что бы то ни стало ответить. Не знаю, сколько длилась прогулка – час, два, я не взял с собой хронометра. Впрочем, мерить время прогулки в данном случае – все равно что мерить протяженность сна. Облака были слеплены из белой глины в интернате для слепоглухонемых. Солнце светило неравномерно, то затухая, то вспыхивая горячим блеском. Женщина улыбнулась и скрылась в куст бузины. Озеро приглашало на роль Нарцисса, но я легко преодолел соблазн утопить отражение. Тропа вилась, прячась в траве. Из-под листа заалел подосиновик. Птица шумно прорывалась сквозь старческую листву. Я переживал одно из тех мгновений счастья, которые так трудно потом вспомнить – оживая в памяти, они прикидываются в лучшем случае вялым кошмаром. На лицо легла паутина. В последнее время я стал слишком сентиментален. Меня несет. Одерживаю одну победу за другой, а в результате остаюсь ни с чем, голый, в клетке: полюбуйтесь на творение природы. Это должно уйти в прошлое и не возвращаться, иначе – иначе я не знаю, что с собой сделаю: сброшу, подвешу, продырявлю. Почему когда исподволь заговариваешь о смерти, все начинают улыбаться, попросту скалить зубы? Ничего не произошло, и слава Богу! Я так и не исполнил своего обещания раскрыть карты. Рано, поздно. Вернувшись домой, посвежевший и затуманенный, просмотрел черновик письма, заготовки…

Я веду исключительно деловую переписку. Сердечные проблемы решаю в устной форме, а чаще вообще не прибегая к помощи речи. Посредники нужны только там, где пахнет деньгами, а деньги со времен Веспасиана известно чем пахнут. Я предпочитаю вести дела на расстоянии. Чем больше выстраивается посредников, бездушных и одушевленных, между мной и предметом моего корыстного вожделения, тем легче добиться успеха. Потери неизбежны, что за жизнь без потерь? Но как бы ни был налажен механизм, чтобы удерживать его в рабочем состоянии, приходится вести каждодневную переписку. Зазеваешься, проявишь минутную слабость, и тончайшие связи, сплетавшиеся годами, разорвутся бесславно.

Когда берешь в руки конверт, слегка потертый по краям, с неровно наклеенной маркой, с торопливо надписанным адресом, он кажется таким легким, прямо-таки невесомым, как перышко, как пушинка, достаточно дуновения, чтобы смахнуть со стола. Но только надорвешь с бочка, вытянешь сложенный листок и пробежишься глазами по колдобинам строк, письмо наливается тяжестью, становится неподъемным, и не только трагические послания, изъеденные слезами, но и дружеские враки, и сухие извещения, и даже письма, перепутавшие номер дома. Правы те, кто оценивает письма на вес.

Я же люблю, когда почта возвращает посланные мною письма. Запечатывая конверте очередным письмом, втайне надеюсь, что через месяц через два оно (чуть не написал «она») вернется ко мне, слегка помятое, потрепанное по краям, но нераспечатанное, непрочитанное. Я верю в добросовестность почтовых служащих, у которых орган любопытства атрофирован перевариванием тонн переписки. Некоторые письма блуждают годами в погоне за неуловимым адресатом и возвращаются тогда, когда уже перестаешь ждать, забываешь об их назначении, содержании. И, даже перечитывая, не вспомнить, зачем писал, какую цель преследовал, заменяя одно слово другим, перечеркивал, подчеркивал, подчищал…

Но, увы, письма возвращаются редко, постыдно редко. Даже настигнув адресата в гробу, нарумяненного и закапанного воском, письмо скорее сойдет с ним вместе в могилу, чем отправится в обратный путь. Необходимо почти невероятное стечение невероятных обстоятельств, чтобы получить обратно свое собственное послание. А когда такое случается и оно трепещет в моих руках, я не знаю что с ним делать. Сжечь – жалко. Но зачем хранить письмо, адресованное не мне? Все равно что держать в доме ботинки чужого размера. Не буду же я его перечитывать, в конце-то концов! Перечитывать для того, чтобы лишний раз убедиться, что писал совсем не тот, кто сейчас читает, даже если между тем и этим расстояние в один месяц, в одну ночь. Жизнь слишком коротка, чтобы требовать доказательств того, что доказательств не требует. Жизнь слишком коротка.

Кстати, я заметил, что с тех пор, как нужда заставила меня расширить переписку до неприличных размеров, у меня начал портиться почерк. Мне стало жутко, я пытался исправить свои непроизвольные каракули, следить за мановениями оперенной руки, исключить из размашистого росчерка бессознательный завиток. Тщетно. Почерк делается хуже и гаже. Чувствую, недалек тот день, когда он станет неуправляемым и абсолютно неразборчивым, вытянется в прямую линию с редкими петельками или, напротив, собьется в густой частокол, – короче, предвижу день, когда меня откажутся понимать. Этот день внушает мне ужас и отвращение. Въяве вижу эти исписанные страницы, которые никто не берется прочесть. Вот напасть: тарабарщина, путешествующая по городам и весям до востребования. Неужели нельзя уже ничего предпринять? Исправить? Остановить процесс? Замедлить? Я даже стал подумывать о том, чтобы брать уроки у учителя каллиграфии. Заочно.

Вообще-то я настороженно и с иронией отношусь к людям, эксплуатирующим воображение посредством слов. Особенно к тем, кто призывает на помощь рифму. Не только облик этих людей, как будто пристыженный, перекошенный, стертый, но и душевный состав, вернее, отсутствие какого бы то ни было состава, мешанина, отзываются во мне болью, искренней жалостью. Зачем сочинять, когда можно писать письма? Если уж на то пошло – письма без обратного адреса: проклятья, оскорбления, шантаж, нескромные предложения. Зачем роман с его пугливым словоблудием – сцены, диалоги, описания, весь этот вздор, который мы, ученики своих учителей, зовем литературой, когда есть конверт, марка, почтовый ящик, адресная книга, где, между прочим, на любителя, среди функционирующих персон затесалось немало «мертвых душ». Пиши, не стесняйся, хоть Марье Петровне, хоть Ипполиту Матвеевичу, в редакцию еженедельной газеты, на тот свет, и будь уверен: распечатают, прочтут от первой до последней строки, между строк, вдоль и поперек. На это не смеет надеяться самый преуспевающий из наших быдлописателей, которого в лучшем случае отлистают. Я говорю о письмах, я еще ничего не сказал о переписке… А ведь писателю навязано прямо противоположное – переписывать. Я дорожу каждым неосторожным словом, сорвавшимся с языка. Быть резким, режущим…

7

Меня прервали. Кто-то кинул камень в открытое окно. Я подбежал, но на дворе никого не было. Белый песок, истоптанный, исполосованный шинами велосипеда, избитый дождями. Вернулся к столу, попытался восстановить линию повествования, но мысли не шли, мышли юркнули в щель. Вновь подошел к окну. По-прежнему никого (я надеялся, что теперь, когда я весь внимание, событие повторится).

Рассмотрел камень.

К моему удивлению, это не был обычный булыжник, какие у нас валяются по обочинам дорог со времен ледникового нашествия.

Гладкой, обтекаемой формы, изогнутый, толще с одного конца и округло суженный. Два зеленых мутноватых зрачка, в одном из которых горит желтая искра. Такие камни в изобилии на берегу моря – волна перекатывает их, лаская пеной. Приятно обнимать в ладони, чувствуя, как забирает тепло.

Не зная, что с ним делать, я положил камень на стопку нетронутых писчих листов. Под тяжестью края встопорщились.

Может быть, это и есть ответ на ненаписанное письмо?

8

Сучка, вертихвостка!

Каждый раз при встрече с Лизой, даже если встреча происходила в воспаленном воображении, Степан награждал ее новым смачным именем. Он не мог ее понять, и это вызывало необходимость вновь и вновь подыскивать для нее точное наименование. Вначале он думал, что она спит с хозяином, следил, но застать врасплох не удалось. То ли они проявляли чудеса конспирации, то ли ничего, кроме хи-хи-хи и хо-хо-хо.

Дешевка, Копилка!

Проклятый дом стоит на страже тайн, поглощает ответы. Почему же тогда она равнодушна к нему? Почему увиливает, делает вид, что не замечает намеков, огрызается, если он позволяет себе «лишнее». Девушка, не допускающая трансгрессию, на что это похоже!

Матрешка, промокашка!

Вот только сегодня лапнул за задницу, а она – хрясь! – по щеке, сучка, вертихвостка! Притворяется простушкой, дурочкой, а что кроется за этой грудастой непосредственностью, одному Богу известно. Что-то кроется, в этом он был убежден. Не шпионка ли она часом? Уж больно двулична, уж больно въедлива. Ставленница. Как-то раз он встретил Лизу на улице и увязался следом, позабыв о своих планах. Темные переулки, темные дома. Человек в черном. Что-то она ему передала. Подтвердились самые страшные догадки…

Ведьма, чертовка!

И сейчас, шагая по городу, он невольно шарил глазами в толпе. Когда-нибудь она ему попадется! Он выведет ее на чистую воду. А все этот дом, будь он неладен. Недобрый, разъятый на части. Не зря матушка отговаривала поступать на службу, как будто чувствовала: «Уж лучше бы ты в морячки пошел или в таксидермисты, как твой дед…» Не послушался. Манили коридоры, комнаты, пыльные штофы в кладовой. И Лизу когда увидел, в юбочке, в декольте, губы бантиком, подумал: вот оно, жалование… А что теперь? С утра до ночи: принеси то, сделай это, да еще изволят быть недовольны. Конечно, хозяйка как хозяйка. К ней никаких претензий, баба что надо. В меру строгая, в меру капризная, да и хозяин, в общем-то, ничего, грех жаловаться. Ну зануда, ну неряха, но это в порядке вещей. Проблема в другом. Взятое по отдельности вполне сносно, даже забавно, а в сумме дает кошмар, невыносимый. Дом виноват, стены. Хочется бежать – не отпускают, липнут, тянутся. Казалось бы, вышел, идешь по улице, едешь в общественном транспорте и вдруг понимаешь, что ты все еще внутри дома. Или иначе: фланируешь, облизываясь на витрины, гуляешь по увеселительному парку, следуешь по узким, ветхим улицам, погружаясь душой в неизвестное, и вдруг, из-за угла – дом, собственной персоной, и не остается ничего другого, как войти, надеть ливрею, вернуться к обязанностям.

Падла, лахудра!

Если б у него было хоть немного дерзости… Но откуда ей взяться? И эти гвозди, торчащие отовсюду, за которые цепляются рукава! Стираешь пыль только для того, чтобы освободить место для новой пыли. Поднос, с которого норовит спрыгнуть чашка. Брошенную в самом неподходящем месте кружевную деталь женского туалета не знаешь куда убрать, и неизбежно оказывается в кармане. Пухлое письмо нестерпимо хочется раскрыть и прочесть, а после, изувеченное торопливыми пальцами, оно не влезает обратно в конверт, так что приходится выбросить от греха подальше. Руки сами тянутся к вещам, оставленным без присмотра. Каким чудесным поначалу казался дом, каким непредсказуемым: колонны, флигеля, антресоли, погреба… А сейчас это всего лишь скопище мелких препятствий, досадных извилин, скучных и банальных, как поток сознания, как автоматическое письмо. Если б этот дом, думал Степан в отчаянии, переписать несколько раз, повычеркивать длинноты и повторения, добавить красок, движения, как бы все заиграло, распустилось! Глядишь, и сюжетец бы проклюнулся. Увы, на это не хватило времени – жизнь коротка, искусство безнадежно. Распишешься в своем ничтожестве и свободен. Вот и сегодня, облапив вертлявую задницу, он хотел всего лишь восстановить в правах реальность, дать миру шанс, и пожалуйста, получил по роже. Рассуждай после этого о справедливости, о смысле, когда женщина не столько набивает себе цену (с этим еще можно было бы смириться), сколько отбивает охоту. Я один такой неудачник или все поголовно обречены? Круговая порука промашек и неловкостей из-за нежелания уступить, из страха уронить достоинство, поливалентность, кодекс чести, любовь по расчету, физиология. Знать бы, чего она хочет, но если она именно того и хочет, чтобы я не знал?

Ехидна, уховертка!

Вырвавшись из мелкопоместного ада, как он величал мой дом, Степан старался провести каждый отпущенный ему стежок времени с пользой и удовольствием, заранее продумывал план действий, схему перемещения по городу, но по злой иронии всякий раз расчет шел насмарку, стоило выйти на волю, непременно вмешивалось что-то постороннее, сбивающее с толку и уводящее наискосок, так что, как правило, возвращался он в дурном настроении, подавленный, без месячного жалования, рассеянного по городу. На этот раз он наметил зайти к старшей сестре, строго опекавшей его с детства и теперь обещающей найти более перспективное место службы, затем в кинотеатре «Вавилон» посмотреть новый фильм ужасов «Сад пыток» с несравненной Ли, потом заглянуть в maison close подешевле и облегчиться, но главное – не забыть, ибо главное легче всего забывается, – купить лотерейный билет. В лотерейном выигрыше – стерильность, чуждая грязным махинациям жизни, сующей в суп волос, тело – в постель. Там все расчислено и выверено, как на небесах. Решающий жребий. Беспорочное счастье. Найти безупречную тактику. Цифра должна всплыть сама, воплотить ничто. Сумма событий.

Дыра, бля, щель.

Улица со свернутой шеей. Киоск с вытаращенными журналами и смиренно поникшими газетами, тронутыми приятной желтизной. Толпа врассыпную от свистка. Боковая лестница, железные ступени. Мастерская пластической хирургии «О-МАЖ». Ремонт стиральных и счетных машин. Но только он зашел за угол, в план пришлось вносить коррективы. Невесть откуда появился школьный приятель Валуев, который потащил его в какую-то забубенную пивную, где, как он уверял, собираются светочи эпохи. Светочами оказались худой парень с облезлым лицом и бородатый крепыш, у которого действительно был сократовский лоб и руки, как у Гете. Говорили о несовершенстве мира вообще и нынешней политический системы в частности. Парень призывал разрушить систему. «Но как? Как?» – повторял Валуев, хлопая по колену. «Это просто, – терпеливо объяснял бородатый крепыш, – достаточно вывести из строя любой элемент системы, даже самый незначительный, чтобы все пошло к черту. Сложность в том, что система пролегает не там, где мы предполагаем, не там, где ищем». – «Короче, в чем наша вера?» От сивого табачного дыма, от жидкого, мутного пива кружилась голова. Карусель, усаженная бородатыми жовиальными дядями и похохатывающими желейными тетями. Смысл слов то совершенно ускользал, то представал со слепящей, обессиливающей ясностью. Говорили, действительно, о вещах чрезвычайно, жизненно важных. Сложных, непонятных. Степан чувствовал, его жизнь зависит от того, к какому выводу они придут совместными усилиями, пусть его вклад ограничивался почтительным молчанием. Ни в коем случае нельзя отстать. Он пытался сосредоточиться и не мог. Горох высыпался с треском из скукоженных стручков. Он мог винить только себя за то, что истина, такая близкая, разложенная по полочкам, не дается в руки. Надо сосредоточиться, но как, если слова следуют одно за другим и каждое новое слово смешает, вытесняет все предшествующие. Как угнаться за ордой, поднимающей пыль? Распалялись, кричали яростно, ломая, скручивая фразы. Громогласные заговорщики пугали и не отпускали, ибо страх держит крепче, чем клеймо любви. В клочьях дыма, в волнах опьянения их лица дробились, рассыпались на перечень примет: золотой зуб, плоский лоб, сальные волосы, завязанные хвостом. Он оглянулся, но никто на них не смотрел, никому не было до них дела. За соседними столами так же кричат хрипло, изрыгают проклятья, плетут, не стесняясь, интриги. Все чего-то хотят, за что-то цепляются. Жизнь не стоит на месте, она опускается. Душа из жести, ржавчиной спасается. Тело состоит из отверстий, медленно разверзается… У него открылись глаза на мир, на порядок. Всему свое время, мы только в начале пути. Власть ищет, кому отдаться. Оружие, месть, тошнота. Он не проронил ни слова, но чувствовал, что его признали своим, ему доверяют, его посвящают в тайну. Слипались глаза, он с трудом приподымал веки, чтобы его не потеряли. «Лиса и виноград, мартышка и очки…» – бубнил Валуев. Степан хотел выйти на улицу «проветриться», но его силой усаживали обратно. В какой-то момент появилась странная девушка, точно ощипанная. Она не отрываясь смотрела на Степана, коченеющего под ее взглядом. Валуев предложил прогуляться по парку аттракционов. Ни у кого не нашлось при себе денег, платил Степан. Повертелись на колесе, постреляли в тире, посмеялись в комнате смеха. Валуев был задумчив, сосредоточен, ощущая всем своим существом, как в нем зарождается схема. Но вскоре все разбрелись, потерявшись в толпе. Степан остался с навязанной незнакомкой. «Как тебя зовут?» Она помотала головой и ничего не ответила. Немая, подумал Степан. Может, в кино? На ней были уродливый грязно-желтый, под стать выпитому пиву, плащ не по сезону, кеды с развязанными шнурками, она волочила за собой черный зонт, слегка прихрамывая. Пекло солнце, гоня влажное марево, в котором чувствуешь себя шматом сала. Вспомнил про сестру, нашел побитую, но не безжизненную телефонную будку, позвонил. Гудки, никого. Изменить жизнь. Читать книги, писать стихи, влюбляться. Девушка схватила его за руку, потянула, больно выкручивая запястье. Чего она от меня хочет? Она не может хотеть от меня того, чего бы я хотел, чтоб она хотела… Или она хочет спать, а я – ее сон?.. Я должен взять ситуацию под свой контроль, восстановить порядок. Страх перерос в ужас.

Отодвинув железную дверь, спустились в подвал. Шли, петляя в темноте. Вспыхнула лампочка, режущая глаза в кровь. Старый двугорбый диван. Желтые липкие стены сохраняют отпечаток ладони. Процарапанная цитата. Прикнопленный индеец на коне. Со всех сторон монотонный гул. Горячий воздух вытягивает пот из пор. Лежбище, нора. Напрасно переживаешь – внутренний голос, приемный демон. Отвернула кран, в таз посыпалась вода, клубясь. Стряхнула плащ, голая. Села в таз, свернув кренделем тонкие ноги и, не глядя на него, быстро намылилась. Хилые груди, ребра. Пустые раскосые глаза. Его здесь нет. Он не здесь. Пауза. Если б только она заговорила, но нет, молчание, плеск, потрескивание пузырей. Бессловесная тварь, выжимки, отруби. Мокрое место. Ко всему привычная, но я-то, извиняюсь, привередлив! Из другого теста. Пролистнул книгу – школьный учебник по астрономии с Сатурном на обложке. Запах плесени, цемента. Отершись какой-то длинной серой тряпкой, насела, пружиня раздавшимся задом, впиваясь в разинутый, как на приеме у дантиста, ужасом рот, затыкая ладонями его уши, чтобы не слышал собственного вопля. Тощая фурия, пресная бестия. Тщетно трясла, дергала, был как овощ. Не слезая с дивана, с той же тупой сосредоточенностью дотянулась до тумбочки, достала шприц, наполнила жидкостью и вколола ему в шею. Мир тотчас развернулся в орнамент, в геометрический узор, необыкновенно яркий, необыкновенно красивый. Очнулся он на лавочке на бульваре. Дул ветер, отплевываясь листвой. Сумерки. Прошел человек, зажигая на ходу сигарету. Весь вспотел, продрог. Где-то что-то болело, но несильно, приятно. От нее остались запах цемента и ржавый вкус. От нее? Что это было? Он попытался вспомнить. Вот он у сестры. Жилистая, в костюме наездницы, с выбившейся прядью, она расхаживала по комнате, щелкая каблуками, и долбила на свою излюбленную тему: «Вы, мужики, ни на что не способны…» Потом по экрану поползли кривые пятна, не складываясь в лица, даже несравненная Ли во всех позах оставалась безликой. Дверь в рай оказалась заперта, на стук никто не отозвался. И только одного он не мог вспомнить – беспроигрышное число. Голос инсинуировал: надо вернуться назад, начать день заново, чтобы на этот раз все было правильно, и не опоздать к раздаче призов. Но как? Очень просто – самоустраниться. Не я первый, не я последний. Сложить ответственность, и пусть тот, кому положено по закону, тот, кому закон не писан, исправляет. Насторожился. По улице с нарастающим грохотом катил большой черный шар. Услышан! Обрадовавшись случаю, он выбежал на мостовую, лег и свернулся так. чтобы, когда припечатает, получилось шесть или девять…

Падла, паскуда…

Тварь…