Текст книги "Укалегон"

Автор книги: Дмитрий Рагозин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

47

Кто станет мною, вместо меня, кто он – идущий мне на смену лирический герой? Вот вопрос, которым я страдаю уже третьи сутки. Кто сможет воплотить мои самообманы? Кому даны мое преимущество, мой недостаток? Кем буду жив и беспечален? Но и сам я, постойте, разве не заместитель неведомого мне пройдохи, сложившего с себя полномочия по истечении срока? Чужая мысль – мои потемки, мой полусвет. Я, как всякое я, результат недомыслия. Воображение только подтверждает то, что уже рассудил неуемный рассудок. Слеза сползает по нарумяненной щеке. Розы, как запыхавшиеся дети, не могут напиться. Танец на исходе дня, в сумерках, на поскрипывающих досках, с женщиной, пахнущей цикламеном, у которой волнуется грудь и трепещут сферы. Кто-то входит в комнату. Кто? Если угодно, я всего лишь растительный орнамент. Вы вспоминаете обо мне, когда у вас, мальчиков и девочек, жар, лихорадка, я – мучительное повторение плодоносного завитка, изогнутой цветоножки. Я – отсутствие содержания. Затасканный хронометр. Пустой взгляд постаревшего портрета. Не думаю, что вам, кто бы вы ни были, стоит знакомиться со мной ближе. Несбыточные, единственные, всегда единственные, кого я жалую. Не обессудьте.

Через плечо слагая черепах…

Вот оно! То, что не надо разжевывать, что сходит с пера и медленно, со знанием дела – оперирует. Одышка, ночь, ноги неги наги, рачительные ласки, легкий сон, тяжелое пробуждение, хмурое утро, унылый день с дождем в приданое. Мне обещали жизнь, а что я получил? Песочные часы, в которые забыли насыпать песок. Обещали достаток, волю. Получил собрание вещей, расположенных по алфавиту, назначение которых мне невдомек. Обещали любовь. А получилось намертво. Обещали… Мне много чего обещали! Не жизнь, а какая-то засвеченная фильма: шипит и чертыхается.

Выдуманный, недодуманный дом лежит в руинах, притягивая путаных путников и странных странников. Все вместе мы составляем меня. Море бросается на утес, рыбы уходят на дно. Облака изображают старинные битвы, не утруждаясь историческим правдоподобием. Пастушка насилует пастушка. Проходимец по убеждениям: силой из него не вытянешь. На пиру он отсутствует. Любовь – единственное, что оправдывает одиночество, почерпнуто из недочитанной книги (взял за правило не дочитывать). Я там, где нет. Жгучие волосы. Стынущие глаза. «Делай что хочешь». Ничего не начинается, потому что жизнь – уже продолжение. Женщина говорит «нет» даже тогда, когда говорит «да».

И так же, как я, он просыпается на рассвете, сразу забыв мучивший его сон (руку даю на отсечение, видел во сне меня, отсекал руку, сжимающую самопишущее перо), нашаривает тапочки, слышит карканье ворон, идет по дому, ищет ружье…

Окольные желанья, детские страхи, вздорные восторги, невнятные мысли, грубые искушения, безропотный трепет, вяжущее беспокойство – все это я уже прошел, все это уже смешалось позади, задернутое пыльной шторой. Меня не проведешь. В голове моей – точки и запятые. Я всему голова, и это не шутка летящего вверх тормашками клоуна. Дерни за веревочку – раздастся хлопок и посыплется конфетти. Мы, в людской, живем памятью о старинных гостиных, стульях с изогнутыми ножками, драпри, ломберных столах, мы живем при свечах. И она вновь принуждена прикрываться веером, чтобы привлечь внимание.

48

Найти архитектора, которому дом обязан своим недреманым возвышением, оказалось проще, чем обосновать необходимость поиска. Разумеется, негоже преувеличивать роль архитектора в судьбе строения, и все же он может знать больше… Не обошлось без приключений. Темные лестницы, гулкие коридоры. Условленная встреча в пахнущем кошками лифте с субтильной незнакомкой. Беспорядочная перестрелка на крыше, скользкой от лунного света. Фальшивые ассигнации в чемодане, спрятанном под сиденьем в трамвае. Свидание на кладбище, где так нежно звенит на ветру колокольчик, надетый на крест. Длинная трава, белые статуи с крыльями и без, в зависимости от взглядов покойного на эстетику посмертного несуществования. Кладбищенский сторож. Влюблен в посещающую его по ночам тень, но не знает, из какой могилы она выходит. Днем бродит по тропинкам между холмиков с плитами, крестами, пирамидками, ища, за какую букву ухватиться, чтобы вызволить ее из-под спуда, рассматривает выпуклые фотографии, не из новых – эти он знает наперечет: старинная душа, вдруг пробудившаяся от векового бесчувствие. Ночью он боялся не того, что она исчезнет, а что в предрассветных сумерках превратится в какое-нибудь мелкое чудовище, в мышь с желтыми зубками, в щекочущую мокрицу. Страх удерживал его на пороге счастья. Случается, он встречает возлюбленную тень не по ночам, в тумане, а днем, на солнцепеке. Пальцы как стеклянные палочки-трубочки, длинные волосы, как песок, косые глаза-акварели. Василиса. Пронзительный голос, писк. Пахнет гарью с пепелища. Болото, пустырь. Заборчик из проволоки в высокой полинявшей полыни. Она говорила, но ни о чем конкретно, переводя беседу на отвлеченные темы: субстанция, акциденция… Много ела, жадно, неопрятно. «Тебе не холодно?» – «Холод возбуждает». Помогал ей раздеться, развязать бесконечные узелки, расплести тесемки, сковырнуть пуговки, но позже не мог вспомнить, во что она была одета. Необыкновенно, душераздирающе чувственна, но то была застоявшаяся чувственность, рабски подчиненная одиночеству воображения, вскормленная повторением, замкнутая, ищущая обходных путей, рыскающая по оврагам, по папоротникам. Он не всегда понимал, чего она от него хочет, она не подсказывала, но за промахи карала убийственной иронией. Болевые точки пересеченной местности. Чем дальше цель, тем проще в нее попасть. Препятствия – ступени, помогающие взобраться на вершину башни, с которой открывается вид на пакгаузы и газгольдеры. Через кладбищенского сторожа я вышел на адвоката, регулярно приносившего цветы на могилу погибшей в автокатастрофе супруги. Этот седеющий бонвиван любезно познакомил меня с директором школы, в которой училась его дочь, завсегдатаем притона «Маленький Мук», где я смог встретиться с людьми, снабдившими меня координатами искомого архитектора. Теперь я мог немного успокоиться и обдумать: а так ли уж необходимо мне с ним встречаться? Какой истины я от него жду? Кто поручится, что истина будет той, которая мне нужна позарез? Или вдруг выяснится, что второй дом, дом-двойник, мне пригрезился и архитектор-двурушник разведет руками и посоветует мне лечиться, путешествовать? Недаром в голову лезут исторические аналогии – дурной знак (заговор Каталины, Варфоломеевская ночь, Трафальгарская битва). Да что вообще он может знать! Покажите мне дом, который был построен по плану! Нет, какой ни возьми, все, от перекрытий до дверной ручки, возведено вопреки замыслу архитектора и самоуправству строителей. Поговорите с обойщиками, они вам расскажут, кто в доме хозяин. А что касается дома-близнеца, даже обойщиков спрашивать на сей счет бесполезно. Если знают, вида не подадут или понесут такую ахинею, что сами же первые покраснеют со стыда. Как писал Артур, всем жанрам предпочитавший катрен:

Я готов Ловить котов, Но не согласен На чтение басен.

Уверен, Клара (вы оцените переход) меня бы простила, знай она, ради чего я пускался в темные авантюры, посещал притоны, бессонно спал с непотребным бабьем, участвовал в заговорах. Хотя внешне это выглядит как наведение моста над пересохшей, исчезнувшей с карты рекой. Я пожаловал архитектора в архонты, мне это пара пустяков. Путь в бесконечность, медленный взрыв. Собственно, я не мечтал заполучить новые сведения о доме, о жизни на два дома, только подтвердить догадки, развеять неизбежные сомнения, поверить свою гармонию чужим опытом. Я никогда не отчитываюсь перед собой о проделанной работе, никогда. Мне достается по полной программе, то есть с неприглядной развязкой и счастливым концом, ибо все, чем душа тешится, сделано вручную и на глазок. И вот архитектор…

49

Долго, подозрительно долго не может вспомнить. Роется в свернувшихся эскизах, ветхих чертежах. Нас, архитекторов, часто спрашивают: «Что вы хотели сказать этим домом?». И в самом деле, плох тот дом, который ничего не говорит, которым ничего не сказано, ни уму ни сердцу, плоский снаружи и внутри.

Дома возводят, чтобы в них умирать, а не перебиваться изо дня в день.

Да, подтвердил он, по его проекту был построен еще один дом, в точности такой же, как тот, что достался Вам, их строили одновременно, колонна здесь, колонна там.

Я осмотрелся. Бедность, грязь, убожество – строитель без Бога.

Голые стены, пятно на потолке.

«Архитектура – была моим кратковременным увлечением, уже плохо помню, не мое призвание, я сменил столько масок и костюмов, без увлечения и азарта, растратил себя на ошибки и заблуждения, ничего не осталось, кроме маленькой, вымученной истины, которой не с кем поделиться. Даже эта конура мне не принадлежит, я здесь в качестве старожила, которого не выгоняют только потому, что не находится желающих спать на его кровати, носить его халат, пить из его стакана».

Я посетил архитектора втайне от Клары. Нехорошее чувство предательства. Но если бы я хоть словом обмолвился в сослагательном наклонении, мол, неплохо бы взглянуть на того, кто виновен во всех этих провалах и трещинах, уверен, разразился бы страшный, невиданный с начала времен скандал. Искренность губительна для совместного проживания противоположных полов. Видеть, как жена из ленивой гурии превращается в буйную фурию, таращит глаза, рвет волосы, подпрыгивает, высунув язык и делая непристойные телодвижения, для этого надобен эпический темперамент. Нам, лирикам, милее муза Конспирация.

Загодя снимая ответственность, облегчая подступы, я старался себя убедить, что визит к архитектору не слишком важен – пустое любопытство, секретная забава, но поджилки тряслись.

Он жил в старом доходном доме, похожем на улей, из которого выкурили не приносящих доход обитателей. Было видно, что он цепляется за жизнь, но жизнь рвется, расползается. Такие люди выходят ночью, надев шляпу и прихватив трость. Они бродят по спящим улицам, их много, но их пути никогда не пересекаются. Сумма морщин, складок, сборок, наростов. Обрисован одной линией, но дрожащей рукой – есть такие портреты, которые выставляют в самом дальнем, самом темном углу галереи. Стулья с расшатанными нервами. На неубранной кровати тарелка с алым затеком, книга в грязной газетной обертке, ножницы. Пустые полки на стене. Я торопился перейти к делу, неуверенно, стыдливо. Я чувствовал: если он что-то знает, что-то помнит, то обязательно расскажет, уламывать, подкупать нет нужды. Ему нечего терять, он готов служить чужому любопытству, протаскивая себя, как верблюда, через игольное ушко.

Но начал он издалека, во всяком случае, я так далеко в прошлое не загадывал. В детстве он строил дворцы из спичек, сажая на клей. Потом – из игральных карт и шахматных фигур. Из свечного воска, камушков и перышек. Перепробовал все, даже волосы, даже песок и толченое стекло… Я попытался ускорить рассказ, осторожно выпутать его из сетей детских воспоминаний, липнущих к обвисшей коже, к обшлагу когда-то пестрого халата, к запяткам тапочек, но он только еще больше путался, упрямо возвращаясь к тем эпизодам из своей в общем-то ничем не примечательной жизни, которые казались ему вехами на пути к дому, в котором ныне по стечению обстоятельств жил я собственной персоной. Этот дом, как выяснилось, был вершиной его карьеры, но той вершиной, на которой истинного творца ждет неизбежное поражение, ясное осознание того, что замысел неосуществим, а то, что существует, немыслимо и невыносимо (это его косвенная речь, не моя прямая). Когда входишь в сокровищницу, продолжал он, следует первым делом запереть дверь, иначе сметет толпа.

«Как правило, дома строят сверху вниз. Вначале возводят крышу над головой, потом окружают себя стенами и в самую последнюю очередь настилают пол, чтобы не тревожили черви и прочая незрячая живность. Так нас учили, но я уже тогда догадывался, что это неверно. Мои дома растут снизу, я начинаю с подпола, а все остальное поднимается само собой, как по мановению волшебной палочки. Чем глубже я ухожу под землю, тем выше стропила. Я набил руку на подвалах и погребах. Советую вам как-нибудь заглянуть в подпол, спуститься вниз, обещаю, вас ждет большой, большой сюрприз! Не буду рассказывать, чтобы не испортить впечатления», – и он зазвенел, заклокотал. Я не мог оторвать глаз от его дергающихся, испачканных чем-то желтым пальцев.

«Но признайтесь, – прервал я его, – их было два!»

Он вздрогнул, побледнел, обхватил пальцами горло, точно хотел себя удушить, стал отнекиваться, но неубедительно. Я продолжал наступать. Наконец он признался, что да, в последнюю минуту сдрейфил, решил подстраховаться. Если снесут один, или сгорит, или – мало ли что может случиться, останется другой про запас, на всякий случай:

«Теперь я уже этого не понимаю: один, другой, какая разница? Но тогда, о, тогда я ценил свой труд, свою бессонницу, свое вдохновение, мне, не поверите, было жалко потраченного времени. Я всему придавал значение, даже деньгам. Поэтому они у меня тогда водились».

Он улыбнулся, не грустно, а зло, жестоко.

«А теперь меня даже не интересует, кто живет в доме, который я построил».

Его замечание меня обидело, и я, пользуясь правом обиженного, поспешил откланяться. Теперь я точно знал, что второй дом существует, но не знал, где его искать. Возможно, архитектор и вправду запамятовал, но, если б и помнил, не стал бы говорить. Слишком много в свое время он вложил в это предприятие, чтобы теперь сдаться и выболтать первому встречному, даже если этот первый встречный живет на одной половине его рокового замысла. К тому же я понимал, что информация, полученная из первых рук, имеет существенные недостатки. Ее трудно использовать. Она чиста и бесплодна. Только пройдя по рукам, потеряв невинность, пообтрепавшись, она набивает себе цену. По его резким, невразумительным жестам я заключил, что перед моим приходом он много часов провел сидя неподвижно, без сна, без слов. Не удивлюсь, если в ящике его стола спрятан дамский пистолет мельчайшего калибра, инкрустированный драгоценными камнями, совершенно бесполезный для зашиты от назойливых посетителей, но незаменимый против уныния, лени, стыда, рассеяния, этих тихих взломщиков.

50

С тех пор как я заподозрил существование второго дома, жизнь моя стала больше напоминать детективную историю, чем хронику происшествий. У меня появился интерес. Если раньше только подоплека ядреной нимфы могла меня расшевелить, ныне я заглядывал под юбку лишь затем, чтобы проверить, нет ли там намека на искомый дом. Даже проблема второго домовладельца отступила на задний план. Какая мне разница, кто он и что он, даже если он – это я! Всегда успею посмеяться над его претензиями на власть, на собственность, мол, время – единственный собственник, и мы его преданные данники. Замшелый юмор, приличествующий случаю. Как говорит Клара (в затруднительных случаях я пользуюсь ее словарем), телесный состав несостоятелен во всех отношениях, кроме одного – современности. Время – это безликое лицо, так сказать. Сон во сне, текст в тексте, нос в тесте. Клара говорит, притушив свет и раздеваясь по спирали в темноте. Любовь вслепую ее стихия, ее отдушина. Из законной супруги она превращается в преступное сообщество, обслугу бессознательного. Целиком и по частям переходит в мои руки, во власть моего хронометра, и я, как заводной механизм с закрученной до упора пружиной, отмериваю секунды, пока не пробьет полночь, она же полдень. Мы делимся на он и она, мы делимся на спящего и бодрствующую. Кто из нас выиграл пари («Бог есть»), рассудит проигравший («Бога нет»). Когда Клара вновь зажигает лампу, чтобы почитать перед сном «Путешествие из Петербурга в Москву», я не замечаю в ней ни малейшей перемены, ни малейших следов насилия, которое она с моей помощью над собой учинила, ни царапины, ни ссадины, ни даже томного пресыщения на лице. Как всегда, вышла сухой. Или то была не она, та, что изнывала, извивалась, истекала? Другая – безымянная, несчастная, нуждающаяся. Я смотрю на узкую кисть руки, выныривающую из кружева ночной рубашки, на палец с крашеным ногтем, прижимающий бунтующую страницу. Меня не проведешь… Может, и мне что-нибудь почитать на сон грядущий? Нет, он уже грянул. Птица ощипанная, прямиком из чистилища…

Что касается Радищева, спросите меня. Цитирую по памяти: «Нет, мой друг! я пью и ем не для того только, чтоб быть живу, но для того, что в том нахожу немалое услаждение чувств. И покаюся тебе, как отцу духовному, что лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврейские или арабские буквы, в цыфири или египетские иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям. Когда умру, будет время довольно на неосязательность, и душенька моя набродится досыта».

Москва, Петербург… Эти вымышленные города, точки на карте, нарисованные слюнявящим грифель, гугнивым идиотом, не устают увлекать нас в свои закрома. Литература, сколько ни загоняй ее в хрестоматии и крестословицы, мелко, пакостно торжествует. Проведя весь день за чтением, перескакивая из книги в книгу, промывая набухшие кровью глаза крепким чаем, вдруг ловишь себя на том, что поверил… Кажется, стоит сбежать по лестнице, распахнуть дверь, и вместо привычной пустоши откроется Москва с ее подгулявшими домами, неприступными барами, казенными казино, подобострастной рекламой, нелепыми истуканами, вольными пятиэтажками, кондитерскими фабриками, зеркальными мастерскими, встанет Петербург рыбьих лиц, застегнутых на все пуговицы сюртуков, некоммуникабельных проспектов, окровавленных площадей, генералов, не позволяющих себе эпитета, старушек с часами и без. Кто из нас не мечтал перенестись в эти вышедшие из-под пера фикции хотя бы на одну ночь, но только с условием – вернуться? Но нам говорят: билет в один конец. Хочешь – езжай, но о том, чтобы вернуться назад, в родимый дом, забудь и думать. Спасибо, дураков нет. Уж лучше мы будем путешествовать из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург, туда и обратно, в кибитке, в вагоне, на своих двоих. Вот уже из тумана показались черные кресты, галки, колокольни…

«Заворачивай, любезный, гони обратно!»

«Что ж, как пожелаете. Тпру-у-у», – с ухмылкой в заиндевелых усах ямщик дергает вожжи…

Путь к счастью лежит через книгу, хором твердили наставники, и вынужден признать по прошествии лет, что они в чем-то были правы, в том смысле, что счастья нет, поскольку обрести его возможно не иначе как пройдя книгу и выйдя из нее, не важно, что попадется в руки – «Декамерон», «Ванька Каин» или «Критика чистого разума», но выхода из книги нет. Откроешь хоть с первой страницы, хоть посередке и считай пропал. Книга не отпускает, и не успеешь опомниться, как стал закладкой, стал пожизненным заложником. А тем, кто выдумал, что счастье – в запредельности тела, скажу, что и я в юности своей, набожной и лукавой, обходился этой идеей, пока не понял, что вне тела стенает душа, сонная птица клювом долбит: тук-тук, – и какие-то тучные женщины играют в волан на тюремном дворе.

Но с некоторых пор я перестал читать книги. Я не читаю книг с тех пор, как они потеряли гордость. Не лежит душа к пухлым пачкам, к плотным стопкам, придавленным собственным весом. На что мне интрига, угодливо потакающая невежеству, отпечатки пальцев на стаканах и на потолке, кровь, хлещущая из крана, если меня гонят читать с начала до конца, в одном направлении, в одной последовательности? Бубнят о жизненной правде, но разве в жизни час следует за часом, день сменяет ночь? Правда в том, что выбивается из уз правдоподобия, является и исчезает, правда в расправе пространства над временем. Вольно критику восхвалять зигзаги сюжета, обойдусь. Сам себе голова и эрегированное орудие преступления. Дайте мне книгу, в которой не хватает страниц, в которой нет приключения, бледные герои бродят растерянно, не зная, чем заняться и путаясь в словах. Дайте мне сверток, свиток, и может быть я притронусь к нему на досуге. Дел невпроворот. Благодаря информаторам, рассаженным по стратегическим насестам, я завален материалом, и все это нужно классифицировать, разложить и свести, чтобы явиться на арену во всеоружии, как гладиатор, бряцая и потрясая. Я берусь за все, ничем не брезгую. Мелкая сошка слаще жирного борова. Конечно, с мелочью больше возни, их не возьмешь туманным намеком, им подавай факты, голые, неприглядные факты, без документов и фотографий к ним лучше не соваться. Зато и наслаждение, когда прижмешь к ногтю поганца! Сколько слез, соплей, какое истошное повизгивание!

Двери, двери, двери, двери… Широкие и узкие, высокие и низкие, в которые входят согнувшись. Скрипучие, посвистывающие, издающие стон… Двери, которые исчезают, как только входишь, так что выйти в ту же дверь, в которую вошел, невозможно. И чтобы выйти, приходится искать новую дверь, в которую можно только войти.

В этих стенах познал я уют безнаказанной меланхолии. Встав из-за стола, под собой не чую ног. Люстра меркнет. Труп ужина с одиноко плачущей свечой. Гости расходятся. Самое время подумать о грустном, о душе, мимолетно влюбиться, вздохнуть и, впадая в крайность, ловить слетевшихся на огонь насекомых. Минуты тщеславия. Уединение, доступное днем, ночью невозможно. Призраки материализуются. Даже не пытайся бежать, нарвешься. Не раз являлась мне дерзкая мысль сдвинуть стены, изменить планировку, но Клара резко, грубо давала отпор. Все должно остаться как есть. Переклеить обои, переставить мебель – пожалуйста, но стены не тронь!

«Ты защищаешь их с таким жаром, как будто в них замурованы твои друзья детства, партнеры по играм в классики, жмурки и штандер».

«Штандер?»

Она позевывает так, что с щек сыпется пудра.

«Когда ты, наконец, откроешься?» – спрашивает.

Только что от зеркала, зачесала волосы, накрасилась, затянулась.

«Я открыт, – говорю я, простодушно улыбаясь. – Я весь нараспашку. Я был бы счастлив, будь у меня хоть одна тайна от тебя».

«Ты несчастлив?» – сухо.

«Я доволен».

«Надеюсь, мной?» – с гримасой втискиваясь в туфли.

«А куда, собственно, ты собралась на ночь глядя?»

И не получив ответа:

«А ну как Артур заявится, прикажешь мне одному выкручиваться?»

«Выкрутишься!» – опуская в сумочку ключи от машины.

Разговор отраженной и отрешенного.