Текст книги "Искатель, 2018 №10"
Автор книги: Дмитрий Иваненко
Соавторы: Игорь Москвин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Вот и Владычица Срединного Царства играла в нее в те вечера, когда могла себе позволить отвлечь разум от постоянных забот. Ликий, поначалу не понимавший правил, вскорости стал ее постоянным соперником. Изредка он даже выигрывал, правда, в основном, когда Керкира была занята разговором больше, чем игрой. Впрочем, воин радовался искренне даже таким победам.
Сейчас он перенес доску с фигурками на большую кровать и молча начал расставлять все в правильном порядке.
– Отказаться от игры я не могу? – наполовину в шутку спросила женщина.
Ликий в ответ покачал головой и протянул ей палочки для броска, предлагая первый ход.
– Ну ладно, – сказала она и взяла протянутые палочки. Потом села на кровати, как девочка, подогнув ноги под себя.
Первый бросок был удачный, она заблокировала проход для фигур Ликия и ходила несколько раз подряд. Потом удача ей изменила, и соперник перехватил инициативу. Играя сначала через силу, женщина быстро втянулась. Ее голову, полную тревожных мыслей, надо было чем-то отвлечь – игра отлично подходила для этого.
То один, то другая выбивались вперед, чтобы потом снова сдать позиции. Победитель никак не мог определиться. Оба начали все дольше думать над ходами, просчитывая, что может сделать соперник в зависимости оттого, какое число выпадет.
В одну из таких минут задержки, пока Ликий завис над доской, Керкира тихо спросила:
– Каковы шансы, что Марцию действительно удастся остановить Птерелая?
– Сами по себе? Невысокие. В чужой стране с годами не менявшейся тактикой… – Мужчина наконец сделал ход, не самый лучший, и взглянул Керкире в лицо. – Ты знаешь, почему Ликия до сих пор свободна?
– Почему?
– Потому что нельзя разбить в битве армию, которой нет. И взять в осаду все горы тоже нельзя. Но это не главное. Главное – нельзя идти строем по узкому ущелью, в которое удобно сбрасывать сверху камни.
Женщина смотрела в серые, как затянутое тучами небо, глаза и пыталась понять, почему в них нет ни тени беспокойства, ни тени страха, но также ни тени жестокости или хитрости. В них было что-то, что она не могла пока понять. Наконец, не выдержав и посмотрев на доску, она спросила:
– Значит, нужно пытаться задобрить Птерелая, пока не поздно?
– У него тоже шансы невысокие. За таким командиром следом пойдут только отчаявшиеся. Благодари богов, что тебе выпал на долю такой слабый противник. Его можно победить без единой битвы – поступить так, чтобы людям было что терять.
Керкира сделала ход, недвусмысленно приближавший ее к победе. Ликий отвлекся, думая, как бы этому противостоять. Сама же она вздохнула:
– Легче сказать, чем сделать. Даже водяной змее понятно, что людям нужен плодородный год, нужно избавиться от чужеземцев в столице, а еще желательно найти нормального Царя вместо поганой жрицы.
– Не замечал, чтобы у вас было такое плохое отношение к богам и их жрецам.
– Только если они занимают престол. А ты ходи давай.
Ликий, колеблясь, подвинул дальнюю фигуру. Керкира тут же поставила свою на освободившееся место, закрывая таким образом проход половине оставшихся фигур противника на доске. Все, что ей нужно было сделать, – это осторожно вывести свои, не давая Ликию возможности сходить.
– Все, что тебе нужно сделать, – это заставить народ любить тебя чуть больше, чем Птерелая. Вымоли у богов дождь, избавься от Марция, снизь налоги, раздай бесплатно землю, устрой праздник – неважно.
– Легче сказать, чем сделать, – только и ответила Керкира, убирая последнюю фигуру с доски.
На сердце было тяжело, но она улыбалась. Ликий стукнул себя от досады кулаком по колену и стал было собирать фигуры. Керкира мягко остановила его руку.
– Реванш?
Прошел месяц. Каждое утро Керкира вставала до восхода солнца и совершала чин поминовения по погибшей семье. Сначала одна, в склепе, радуясь возможности хотя бы немного побыть наедине со своими горестями. Потом перенесла свои ежеутренние бдения в Храм Богини. Со временем она приказала все большему числу жриц и послушниц присоединяться к ней в этом скорбном священном танце. Хотя нигде об этих бдениях не объявлялось открыто, Жрица позаботилась, чтобы молва разошлась по всему городу. На ее утреннем пути от дворца к Храму стали появляться люди. Потом они приходили к самому чину, стояли у ступеней, на площади, молились, молчали, плакали. Люди любили старого Царя, скучали по нему. То, что Керкира отдает ему должное, несколько оправдывало ее в глазах тех, кому она была не по душе.
По приказу Царицы подобные бдения стали проводиться и в других городах. Вся страна, спустя год траура, готовилась проводить наконец душу бывшего правителя.
Днем Керкира боролась с Царским Управителем – для предстоящих дней требовались средства, а запасы и так изрядно подточились за год засухи. Она противостояла идее повышения налогов, на что Управитель пугал ее возможным развалом государственного аппарата, если его нечем будет поддерживать. Одно начинание Царица поддержала – сбор с увеселительных заведений и публичных домов, многим из которых был дан легальный статус. Эту затею сочли довольно остроумной – этакий неочевидный сбор денег со скучающего легиона Марция.
Изредка женщина вызывала к себе Стратега – глубокого старика, командующего войском еще со времен нападения Марция-старшего на Царство. Он был готов терпеть молодую Царицу потому, что уважал волю покойного Гермагора, но только терпеть, не больше. Его уважала армия, и Керкира старалась заручиться его поддержкой. Он был невыносим: упрям, брюзглив, всегда говорил, что думал, и любил притворяться глухим – женщине требовалось все ее дипломатическое искусство, чтобы выдерживать его общество. Но сейчас было жизненно важно подготовить почву к набору и обучению новых войск.
О Птерелае доходили противоречивые слухи. То ли он набрал себе пятитысячную армию, то ли под его знаменами не больше трех сотен человек. То ли половина городов готова сдаться ему без боя, то ли он хочет обойти их и двинуться сразу на столицу. Точно было, что он собирает себе людей на восточной границе и рано или поздно перейдет к активным действиям.
Как ни хотела Керкира избегать Авла Марция, но покорно отдавала ему вечера. С каждым днем, приближавшим дату годовщины, он становился все более нервным и нетерпеливым. Он хотел дать Царице время, он был доволен ее обществом, но из-за моря приходили неутешительные вести, будто Терций Аквилий собирается в еще один поход против Кортоса уже в этом году.
Наконец настал день годовщины.
После стольких утренних бдений Керкира по привычке проснулась рано и почувствовала себя неуютно. Поминовение было запланировано на полдень – время, когда день переламывается напополам, когда души уходят из этого мира, а боги слушают людей особенно внимательно.
Женщина поднялась и вышла на балкон. Город тихо спал. Было прохладно, даже немного зябко. На востоке, там, где Птерелай собирал свое войско, чтобы повести его на столицу, начинало слабо светлеть.
– Выглядит величественно, согласна.
Керкира вздрогнула, но не обернулась. Конечно, это была Талия. Она всегда вставала раньше и умудрялась подкараулить пробуждение Царицы.
– Ты когда-нибудь переучишься подкрадываться?
– Ничего не могу с собой поделать, ты же знаешь.
– Ты специально?
– Да.
Керкира улыбнулась. Талия была умна и подготовлена. Пожалуй, она со временем даже лучше самой Царицы подошла бы на роль Верховной Жрицы. Только ей не повезло с родителями. Впрочем, с тем, кому не повезло, можно было бы поспорить. Родители Талии хотя бы были живы.
– Гляжу на это небо, – помедлив, сказала Керкира, – и у меня такое ощущение, будто сегодня должно случиться что-то важное. Такое покалывание в воздухе.
– Ты всегда слишком серьезно воспринимала всю эту храмовую мистику. Тут холодно, ты голодна и не спала толком. Пойдем внутрь.
Керкира обняла себя за плечи и покачала головой.
– Погоди. Хочу посмотреть на облака, – сказала она, всматриваясь в далекую тучу, которая собиралась на горизонте над морем. – Эх, если бы голод и холод были моими единственными проблемами.
Судя по ветру, туча не собиралась двигаться в сторону берега.
– Ты не хочешь, чтобы твоей первой проблемой был голод. Поверь мне, – сказала Талия чуть холодней, чем обычно. А потом – мягче: – Владычица, ты не представляешь, сколько проблем не смогут решиться без тебя этим утром в Храме.
Керкира вздохнула и повернулась к девушке.
– Похоже, придется приступить к ним, пока не случилось какого-нибудь потопа.
Они вышли с балкона и не увидели, как холодное серое небо стало окрашиваться в теплые цвета.
Белые колонны Храма сияли в лучах полуденного солнца. Площадь перед громадными ступенями была заполнена народом, стоял шум говора сотен голосов. Казалось, вся столица собралась в одной точке.
Две лошади, вороная и золотая, везли Керкиру в открытой колеснице через это гулкое людское море. Они двигались медленно, в гору, так что женщина могла сполна ощутить кожей человеческую стихию. Все эти лица, глаза, судьбы зависели от нее. Каждый смотрел на нее с надеждой, со страхом, со злостью. Это чувство захлестывало ее с головой, отдавалось болью в груди, жаром на коже.
Внешне же Верховная Жрица была совершенно спокойна. Твердой рукой она управляла ритуальной повозкой. Они должны были видеть, что такой же рукой она может править самим переходом дня на ночь. Останови она колесницу, солнце замерло бы в небе.
От того, сможет ли она внушить людям это, сможет ли завладеть их сердцами, зависело все.
А вот и ступени. Керкира вышла из колесницы и, ни на секунду не прекращая движения, начала подниматься. Сорок два тяжелых шага. Солнце и тысяча взглядов жгли обнаженную спину.
«Что же, ты сама хотела, чтобы сюда пришел каждый. Наслаждайся теперь», – сказала она себе в тот момент.
Восхождение подошло к концу. Остановившись на площадке перед входом, на границе между тенью храма и лучами солнца, Керкира обернулась и осенила толпу знаком, которым родители благословляли детей, а братья и возлюбленные друг друга. Это пришло само собой, этого жеста не было в традиции. Люди притихли, некоторые склонили головы.
Верховная Жрица вошла под своды храма.
Белые стены поднимались ввысь, будто бы доходя до самых небес. Огромное пространство было заполнено людьми – и тишиной. Послушницы и жрицы стояли безмолвно, словно огромная космическая свобода, открывавшаяся в стенах Храма, давила на них, заставляла притихнуть. Либо они были хорошо научены.
Ощущение, которое Керкира испытывала, напомнило о том, как она в первый раз вошла под эти могущественные своды. Что-то несоизмеримо больше ее, важнее ее открылось напуганной девочке с покрасневшими глазами. Что-то обещало изменить ее жизнь, изменить все, если ей хватит смелости и воли пройти по этой дороге.
Она прошла прямо, как и было должно, до места в центре залы. Когда звук ее шагов стих и во всем Храме, а казалось, и во всем мире наступила тишина, Царица запела. Ее голос, чистый и громкий, нес слова о скорби и печали, о величии и славе, о посмертном покое и тяготах жизни. Когда песня была спета один раз, ее подхватили ближайшие к Керкире жрицы, мелодия стала сильнее, крепче. Все больше и больше голосов присоединялось к ней.
Многократно усиленная сводами Храма, эта песня-плач сначала вырвалась из него на площадь, а потом покрыла собой весь город. Люди слышали, как с высоты, казалось, преднебесной, из дома богов, доносились горние звуки. Их издавали создания, не рожденные земными матерями, такую величественную скорбь могли испытывать только существа высшие, непознаваемые.
Чин поминовения продолжился. Двигаясь как единое целое, жрицы начали обход невидимой могилы царя и его семьи. Единство звучания, унисон, распалось на многоголосие: жрицы звенели бубенцами, шептали, говорили, напевали сакральные слова. Прощание, призыв, восхищение, осуждение за ранний уход переплетались, как нити, образуя одно полотно.
Эта часть могла продолжаться сколько угодно долго, и Керкира не спешила ее заканчивать. Не только потому, что так было правильно скорбеть по умершему царю. Она сама хотела погрузиться в эту печаль, достичь самых глубин скорби, хотела позволить себе не отпускать своего отца, не прощаться с ним навечно.
И полотно тянулось, не кончалось, становилось крепче, крепче, чем металл и вековое вино. Даже самые стойкие и самые пустые восприняли это. Никто из пришедших не смог сдержать слез.
Завершив очередной круг, Верховная Жрица осознала, что места для скорби внутри нее больше не осталось. Тогда она остановилась и начала третью часть обряда. Конец был создан с целью принести успокоение в сердца провожающих и позволить умершим покинуть чертоги живых беспрепятственно. К счастью, ведущая роль отдавалась хору, так что жрица могла позволить себе немного отдохнуть, следя за текстом вполуха и произнося необходимые фразы без вовлечения.
Лишь в самом последнем песнопении, когда отдавалось последнее прощание, она снова вошла в поток, закончив с той же силой, с какой начинала.
Пришло время самого главного. Керкира вышла из Храма. Она остановилась у самых громадных ступеней, сияющая в белом траурном платье, в обнимавших ее лучах света. Перед ней была толпа – притихшая, сконфуженная. Никто не знал, что будет дальше и как следует себя вести.
Царица видела перед собой народ, совсем другой, чем перед началом обряда. Сейчас она могла сделать с этими людьми все, что ей было нужно. Это осознание было таким резким, таким пугающим, что Керкира буквально забыла все заготовленные речи.
Но начинать надо было.
– Восславим Богиню, дарующую свет и тепло своим слугам! Да пожалует милосердная отцу нашему, Гермагору Третьему, Царю Срединного царства, хранителю благосостояния народа, его мира и покоя, добрый путь по реке посмертия, тихую пристань и защиту ото всех напастей! Он был отцом своему народу, каждому из вас, больше, чем мне, его родной дочери. Он заботился обо всех – о жрецах и хлебопашцах, о писцах и виноделах, о воинах и глиномесах. Даже рабы в его доме жили богаче и спокойнее его самого.
Керкира прислушалась к тому, как люди реагируют на ее слова. После обряда говорить было тяжело, но она знала, что стены Храма помогут ей, разнесут ее голос над толпой. Женщина почувствовала молчаливое одобрение – народ любил ее отца.
– И вот он погиб, трагически, не так, как подобает царю. Не в битве, он не любил войну. Не в кругу семьи в родной постели. Он погиб в гостях, поддерживая добрые отношения, договариваясь о мире и спокойствии. Он пал не жертвой заговора, рука не палача, а разбойника, простого бродяги, забрала его жизнь. Об этом мы плачем сегодня. Об этом мы скорбели целый год, и не одни мы. Сами боги отвернулись от нас за то, что мы не уберегли отца и хранителя, данного нам по Закону.
Сегодня мы исполним наш долг перед богами и вернем их благосклонность! Мы оплакали Царя, как положено по Закону, и проводили его дух вниз по реке посмертия, теперь наступило время позаботиться о живых. На каждой площади, в каждом городе Царства сегодня будут закланы жертвенные быки. Каждый сможет отведать божественной пищи, сесть в общий круг на ритуальном пире и вознести моление о благоденствии нашего Царства!
Керкира сделала небольшую паузу и вслушалась в одобрительные выкрики. Пусть ее не любят, но все любили ее on А еще все любят пиры.
– Когда мы исполним волю Богини, как исполнял ее Царь, мы вернем в Срединное Царство благоденствие и процветание. Я бы отдала все, чтобы снова увидеть Царя на троне. Но я повинуюсь Закону: я заняла это место по воле моего отца.
Однако есть те, кто гневит богов, заставляет Царя лить слезы в посмертную реку! Те, кто пытается занять престол против права, как нечестивец Птерелай Альтх. Мы должны искоренить это беззаконие, чтобы Царство снова могло жить в мире и благоденствии!
Керкира почувствовала, что до людей начинает доходить направление ее речей. Они начинали принимать вещи, с которыми могли не соглашаться, против которых могли бороться. Ее труд начинал приносить плода. Осталось закрепить успех.
– Я же обещаю, – тут она на секунду замялась, – найти достойного мужа и родить сына. Сына, который будет воспитан в долге и заботе о Царстве, как был воспитан мой отец, Гермагор Третий. Сын, достойный своего деда, займет его место и продолжит его дело.
Но это будет после. Сегодня же – празднуйте, пируйте, молите и благодарите богов, пусть они даруют Царству благоденствие и покой.
Толпа возликовала. Может быть, не прямо возликовала, но точно отозвалась с одобрением на речь Керкиры. Люди действительно услышали ее и готовы были принять ее речи.
Кто возликовал, так это сама Царица. Она знала нелюбовь народа к ней, и это принятие казалось ей чудом. Женщина совершила над толпой знак-благословение и медленно двинулась внутрь Храма.
Только там она поняла, насколько устала. Ноги и спина болели, горло саднило. Керкира с приятным предвкушением подумала о травяных отварах и теплой ванне, ожидавших ее вечером во дворце. Но сначала нужно было сделать еще одно дело…
– Птерелай захватил Хатэш, Авл! Город в огне! Я не могу объявлять о своей помолвке перед народом во время войны, ты же должен это понимать!
Она принимала его во дворце, в отдельном закрытом помещении, где их не могли услышать. Мягкие ковры на стенах, карта Царства на столе, осколки чаши из-под вина у стены.
– Как захватил? Откуда ты это знаешь?
– Я Царица этой страны или нет? – ответила она сердитой шуткой, а после обратилась к девушке за своей спиной: – Галия.
Девушка вышла вперед и неожиданно быстро стала показывать на карте:
– Примерно за час до рассвета предатель открыл северные ворота изнутри. Примерно тут скрывался отряд мятежников. Пожар начали в районе порта, чтобы отвлечь гарнизон. В это же время ворвались во дворец, предположительно, убили Управителя и всех чиновников. Основные силы Птерелая будут в городе не позже завтрашнего вечера, они знают, что отбить его не успеем.
Во второй раз слушать этот отчет было не легче. Керкира прижала руку к груди, а другой оперлась о стол, борясь с головокружением. Авл, похоже, воспринимал это не легче – от лица отхлынула кровь, губы плотно сжаты.
– Щенок… – только и сказал он.
Царица подошла к военачальнику, взяла его руки в свои.
– Авл… Ты же понимаешь, я прошу тебя, пойми… Я прошу тебя, я обещаю, я стану твоей женой, я дам тебе наследника, но мне нужно быть уверенной, что ему будет где вырасти, что он сможет стать царем.
– Ты обещаешь стать моей женой сразу после того, как я покончу с мятежом Птерелая?
– Да.
– Скажи это еще раз. – Он сжал ее руки так сильно, что они побелели.
– Я обещаю стать твоей женой, как только ты покончишь с мятежом, – сказала она дрогнувшим голосом.
– Еще раз, – приказал он.
– Я клянусь всем, что у меня осталось, я обещаю стать твоей женой, как только с мятежом будет покончено! – сказала она, и на ее глазах выступили слезы.
– Хорошо, Воробушек. Я принимаю твою клятву. – Он отпустил ее руки и отвернулся.
Снова закатное солнце превращало море и крыши города в полыхающее пламя. Керкира стояла на балконе и не ощущала жара, пропитавшего землю и камень и медленно поднимающегося вверх.
Снова разболелась голова. Сначала тупо и глухо, у затылка, сразу после того, как отпустила Авла. Боль, словно тяжелая давящая змея, перебралась на макушку во время последующего разговора со Стратегом и Управляющим.
К завтрашнему утру все в городе должны знать, что подлы предатель Птерелай, отрицающий Закон и власть назначение самим Гермагором Третьим правителя, без предупрежден сжег Хатэш. Никто из верных последователей Богини не может оставить это преступление безнаказанным. Поэтому Цари отправляет своего союзника Авла Марция с его легионом – положить конец мятежу. С ним отправится часть царской армии, поэтому для охраны столицы объявляется набор новых войск.
Глухой старик-командующий не соглашался ни на что, пока Керкира не объяснила ему, что использует войска Марция как щит, в то время как собственные силы будут готовиться. Когда Управляющий предложил использовать преступников, обещая им прощение, змея добралась до висков. Керкира оставила подданных самостоятельно решать эту проблему. И всех остальных тоже, но чтобы к рассвету у нее был полный отчет.
Теперь же змея обвилась десятью кольцами вокруг шеи и головы и вонзила две пары острых зубов прямо в виски. Керкира смотрела на горящий город, упершись в стену плечом, и старалась дышать глубже. Стена была до противного теплой.
Женщина услышала шаги, а потом почувствовала прикосновение Ликия к плечу.
– Тебе нужно, – мужчина сделал акцент на втором слове, – отдохнуть. Никто не может победить, если будет только изматывать себя.
– Как? Как я могу отдохнуть, скажи? Страна в агонии, я не знаю, как она переживет следующий месяц. Я ее правитель. Я вместе с ней.
Керкира обернулась и посмотрела в его непроницаемые серые глаза. Он ответил:
– Именно поэтому ты должна. Ты сейчас ляжешь. Я скажу, что ты приказала принести тебе лечебное питье. Ты выпьешь и уснешь.
Керкира отвела взгляд.
– Почти все травы действуют, только если ты в них сам веришь. Я уже давно перестала. А другие принесут больше вреда, чем пользы. Но ты прав, надо лечь.
Она перешла к постели, опираясь на руку Ликия.
Керкира легла на бок и, попросив мужчину сесть рядом, положила голову ему на колени. Ощущение чужого присутствия будто бы заставило змею немного разжать свои смертоносные кольца.
– Говори, – приказала женщина.
– Что?
– Что угодно. Все. Про сегодня. Я хочу слушать.
Ликий начал неловко говорить все, что приходило на ум.
Авл сволочь, нужно поскорее решать, что с ним делать. Сдать Марцию Аквилию в обмен на защиту? Глупо, тот тоже сделает Царство своей провинцией. В любом случае это надо сделать до того, как он, вдруг, справится с Птерелаем или просто устанет и обозлится. Он же рано или поздно поймет, что Керкира не сможет дать ему наследника. Или Верховная жрица не может зачать ребенка, тоже только пока сама в это верит? Да, Ликий тоже общается со слугами и слышал слухи. Нет, Ликий не спит со служанками, особенно с послушницами, никогда не знаешь, какую цену они назначат в качестве платы за обряд. А вдруг ему придется умереть или уехать. Он не сможет выполнить свой долг. Не важно, какой долг, не важно…
Керкира сама не заметила, как уснула. Тихая и спокойная речь Ликия подействовала на нее лучше любых вредных трав.
Керкира проснулась за пять минут до полуночи.
Боль ушла, но ощущение мира было необычным. Все стало чуть мягче, границы между вещами стали размытыми, проницаемыми. Край луны был виден в открытый проем балкона, ее серебряный свет остужал землю своим касанием.
Там же стоял Ликий. Словно на рисунке – рельефный силуэт тела открывал какую-то глубинную правду, которую днем не было видно из-за всех этих мелких деталей.
Он обернулся, и его лицо оказалось освещено. Особенно глаза – они будто бы сами состояли из лунных лучей, разве что не светились, как у кошки.
– Тоже чувствуешь? Наши старики любят такие ночи. Говорят, что нет ничего спокойнее для старых костей. Только молодой горячей крови может быть опасно.
– Ты потому нарушаешь порядок? – спросила Керкира в шутку, садясь на кровати. – Хочешь меня защитить?
– Не от луны. Тут я ничего не могу сделать, – ответил он абсолютно серьезно, лишь слегка улыбнувшись уголками губ.
Царица отбросила покрывало, отметив про себя, что засыпала она без него, осторожно коснулась босыми ногами пола и подошла к Защитнику. Она стояла от него в шаге, осознавая все, каждое дуновение духа, происходившее в ней, и улыбалась. Это было странно приятно, стоять в объятьях лунных лучей, окруженной волнами ночи, на расстоянии руки оттого, к чему так тянет, по самой глупой прихоти.
Это была дурацкая, идиотская возможность, от которой стоило отказаться, нужно было отказаться. Но Керкира слишком долго могла получать все радости, а пока будет желать только то, что дозволено. Женщина мысленно прокляла вес мир и все запреты, потому что они не давали достойного ответа на вопрос «почему нет?». И в ту же секунду, словно влекомая помимо своей воли какой-то силой, она подалась вперед и поцеловала Ликия. Он ответил тем же, будто подталкиваемый со спины лунным светом.
С того момента не было мгновения, когда их тела не касались бы. Это было движение и замирание на томительные секунды, лишь только чтобы двинуться дальше в том потоке, который унес их двоих. Если бы свет мог быть водой, утоляющей жажду, так бы они описали связь между ними. Они приникали друг к другу, стремясь раствориться, и одновременно находили что-то неимоверно важное, вбирали это с каждым поцелуем, с каждым горячим дыханием.
Не говоря ни слова, разве что смеясь без повода, искренне, они рассказывали друг другу о самых сокрытых переживаниях и раздумьях. И если мир – это только то, что мы ощущаем, и то, что можем представить, то для каждого из них в тот миг миром стал другой.
Время для них перестало существовать. Сколько раз они, их тела и души, сливались в едином порыве? Сколько раз они застывали в объятьях, чтобы, позволив уставшей плоти отдохнуть, соединиться вновь? Сколько секунд прошло в пронзительнейшей ноте тончайшей нежности, когда близость достигает своей полноты?
Когда Керкира в очередной раз вскрикнула и задрожала всем телом, Ликий понял, что что-то поменялось. Он прижал ее сильнее, оставляя следы на тонкой коже, но ничто не может остановить дуновение Ветра Богини.
Керкира видела черную реку, текущую на север. В ней отражался огонь. Город, сгорающий дотла, становился все отчетливее. Можно было различить отдельные дома и даже людей, мечущихся, бегущих к реке в тщетной надежде зачерпнуть влаги. Они добегали до воды и оставались в ней навсегда:
Среди них выделялся один, воин по наружности и духу. Черты лица нельзя было разобрать, но глубокие серые глаза отражали языки пламени. Он стоял по центру, ровно напротив Керкиры, а с юга, по направлению течения реки, к нему скакали воины-духи. Они убивали всех на своем пути. Мужчина не видел их, он смотрел прямо на женщину, словно действительно мог видеть ее. И чем дольше их взгляды были соединены, тем больше черт самой Керкиры проступало на его лице.
Это было в отражении.
На противоположном берегу же не было ни города, ни огня. Гам, где отражались в воде воины-духи, шла траурная процессия. Люди вели быков, вели на заклание. Они шли оплакать падение рода Царей, шли скорбеть о смерти и запустении. Напротив женщины, там, где отражался сероглазый юноша, начинался обряд. Быка держали двое мужчин – бородатый великан и худощавый, рано повзрослевший мальчишка. Сама Керкира стояла перед ними с жертвенным ножом в руке. Она нанесла удар, и красная кровь окропила землю. Земля была суха, потребуется много крови, чтобы снова сделать ее плодородной.
Кровь стекала к реке, смешивалась с ее водами. Отражение мужчины начало волноваться, терять очертания, и только тогда Керкира поняла, что оно не было перевернутым. Оно отражало не тот берег, а этот.
Человеческое тепло Ликия – первое, что почувствовала женщина, когда пришла в себя. Он был рядом, конечно же, ведь прошло всего несколько секунд. Потом она открыла глаза. Предметы казались пятнами – темными и светлыми. Одно из пятен постепенно превратилось в Ликия.
Мужчина смотрел на нее с беспокойством и одновременно с облегчением. Взгляд этот пробудил в сознании женщины воспоминание о видении – это были те глаза, которые смотрели на женщину из реки. Страх мгновенно сжал сердце Керкиры ледяной рукой.
– Что с тобой? – спросил Ликий.
– Я… ты… – женщина не могла подобрать подходящих слов. Да и какие подбирать слова, как объяснить человеку, что это такое – когда Богиня касается тебя дланью.
Керкира резким движением встала и подошла к столу, на котором были разбросаны фигурки для игры. Жрица схватила несколько штук наугад, скинула на пол остальные и, прошептав сакральные фразы, бросила фигурки на стол. Их расположение, форма фигуры, в которую они сложатся, должны были дать женщине подсказку.
– Копье направлено на сердце… Белый перекрывает черное… Почему он оказался на доске? Если это река, то…
Ликий за это время подошел к женщине и приобнял ее за плечи.
– Ты что-то видела, да? Предсказание. Не колдуй, я готов заплатить цену, если придется.
– Ты готов, но, может быть, я не готова, чтобы ты ее платил.
Тут у нее появилась догадка. Она медленно обернулась в руках у Ликия, прижалась к нему.
– Ты действительно должен заплатить… За меня. Это я настояла на нашей близости. Я притянула тебя к себе. Это пророчество было не для тебя, а для меня.
– И что же?..
– Прежде чем я скажу тебе, я хочу услышать честный ответ: почему ты стал служить мне?
Ликий резко посерьезнел. Он мягко отстранил от себя Керкиру.
– При чем это тут сейчас?
– Мне нужно знать, чтобы я могла сказать смысл пророчества. Поверь, я не настолько глупа, чтобы поверить, что мужчина готов просто так пересечь море и поклясться на крови служить чужой властительнице. Так в чем причина?
– Если ты правда хочешь знать, то пускай. Я был там, когда погиб твой отец. Я видел, как пришел чужеземец, как серебряная конская голова держала его плащ. Я не честный человек и убил многих, но никто не должен проливать кровь царей.
Керкира догадывалась, но не хотела признаваться себе в этом. Но услышать, что человек, самый близкий этой ночью, был среди убийц ее отца… Ей потребовалось много мужества, чтобы остаться стоять ровно.
– То есть тебя замучила совесть, а духу убить себя не хватило?! И ты решил, что будет лучше всего – поступить на службу к дочери своей жертвы! Ты животное, варвар!
Он не стал оправдываться, как не стал и противиться, когда женщина ударила его несколько раз в грудь.
– Знаешь что теперь? – спросила она, всхлипывая. – Теперь я знаю, что! Царству суждено гореть в огне. Оно, а не мой отец, жертва твоего клинка! И за это знание, что самое смешное, я должна отдать тебя. Ты близок мне по крови дважды – как убийца и как Защитник, принесший клятву на крови.
Душевные силы ее оставили, и она опустилась на руки своему невольному мучителю.
– Я готов принять смерть. Сейчас более, чем когда-либо.
– Я не готова, – только и ответила она.
Они стояли и молчали какое-то время. Керкира напряженно думала, правильно ли она истолковала плату. Она не должна была отдать свою кровь буквально, это бы она поняла. Ликий был ей ближе всех по этой дурацкой духовной связи, он был ей братом, если верить этим старинным традициям о роли Защитника. Он даже был ей ближе всей родни по праву убийцы – отнявший жизнь считается связанным той же связью, что и жизнь давший.
