444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 1 (СИ) » Текст книги (страница 17)
Система Распутина. Том 1 (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:00

Текст книги "Система Распутина. Том 1 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко

Жанр:

   

РеалРПГ


сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Пятница началась на кухне, где на столе легло всё моё скромное хозяйство: паспорт, блокнот с тремя выписанными расхождениями и телефон со снимком листа и открытым подтверждением о регистрации обращения. Сама папка в тёмно-синей обложке ночевала в ящике под стойкой «Паруса». Вчера, в паузе четверговой смены, сам нашёл общедоступную приёмную и отправил туда снимки вместе с тремя пометками о расхождениях; в ответ пришла сухая строка «принято». Скромный трофей, зато отныне у моего отказа от помощи человека в сером костюме имелись дата и предмет.

Перечитал заметку, которую набил ночью перед сном: «Позвонить Ковалёву», а ниже два вопроса – где взять документы собственного дела и кто проверит исходную запись. Паспорт лежал поверх блокнота, как главный козырь перед раздачей. До звонка майору оставалось допить чай и решить, с какой фразы начать разговор о том, что меня хоронят канцелярским способом.

В дверь постучали – коротко, властно, с паузой, рассчитанной ровно на то, чтобы хозяин успел дойти от кухни до прихожей.

На лестничной площадке стояла Валентина Петровна в халате, с пустой перечницей в руке.

– Опять у меня перец кончился, Димочка, – она протянула баночку и тут же прищурилась на раскрытый паспорт в моей ладони. – А это ты чего? Теперь у тебя перец по паспорту выдают?

– По паспорту выдают совсем другое, и там как раз разбираются, выдали его мне или покойнику, – посторонился, пропуская её внутрь. – Зайдите на минуту, Валентина Петровна. Приправу отдам и заодно кое-что уточню.

– Спрашивай, пока молодой, – она прошла на кухню, окинула взглядом стол с бумагами и опустилась на табурет с видом человека, который сел основательно. – Смена у меня с двух, до тех пор я вся твоя.

Достал из шкафа свою перечницу и поставил рядом с её баночкой. Острая пыль из моей перечницы ударила в нос, едва я сдвинул её крышку, – в глазах защипало, и на секунду захотелось чихнуть прямо в документы. Утёрся рукавом и повернулся к гостье.

– Вы Диму из этой квартиры давно знаете, – я присел напротив, придвинув к ней обе ёмкости. – Скажите, каким он вам запомнился.

Валентина Петровна попробовала крышку ногтем, потом ладонью, баночка сопротивлялась. Она протянула её обратно через стол.

– Сначала открой. Потом про тебя расскажу, – она сложила руки на коленях и уставилась на меня, как экзаменатор. – Откроешь – значит, ты и есть тот самый Дима. Чужой человек с этой крышкой быстро сдаётся, она тут заколдованная.

– Сейчас откроем, – принял баночку, обхватил крышку поудобнее и провернул с усилием; металл жалобно скрипнул и сдался. Насыпал ей перца до краёв, вернул полную баночку и отодвинул свою пустую перечницу. – Держите, до краёв, как заказывали.

– Годится, – Валентина Петровна заглянула внутрь, принюхалась и довольно кивнула; от её движения снова пахнуло жгучим, и я поспешно отодвинулся, берясь за чашку. – Значит, слушай. Жилец ты заводной. Возвращаешься под утро, ключом в замок по пять минут попадаешь, а я за стенкой считаю. Зато здороваешься всегда, даже когда лестницу толком не видишь.

Справка о смерти на фоне такой характеристики начинала выглядеть рекомендательным письмом. Соседка говорила о прежних ночных возвращениях и о сидящем перед ней человеке одним дыханием, без шва: для неё тот, кто воевал с замком под утро, и тот, кто сейчас отвинтил ей крышку, были один и тот же жилец. Именно это мне сейчас и требовалось – живое узнавание рядом с бумажной неразберихой.

– Характеристику можно покороче, – я отхлебнул остывший чай и поморщился. – Мне бы остаться живым к её концу.

– А что такое? – она постучала пальцем по краю баночки и покосилась на блокнот. – Опять истории? Смотрю, бумаг у тебя прибавилось, как у моего покойного мужа перед пенсией.

– История одна, длинная, – я положил ладонь на паспорт. – Кто-то записал меня умершим, Валентина Петровна. По документам. А я по этим документам планирую ещё пожить, поэтому собираю людей, которые подтвердят: я – это я.

– Как это – записали умершим? – брови у неё взлетели так высоко, что халат зашевелился. – Ты же вот он, сидишь, чай пьёшь. Живой. Ночью опять дверью хлопал, я слышала!

– Дверью хлопал, признаю, – я указал на свой паспорт. – Покойники, насколько знаю, так громко не возвращаются, так что вы мой главный свидетель. Вам могут позвонить по этому делу и спросить, знаете ли вы жильца из этой квартиры. Подтвердите, что знаете?

– Подтвержу, конечно, – она махнула рукой так, будто отгоняла муху. – Я тебя с самого въезда знаю. Пусть звонят, я им расскажу.

– Расскажите, только без подробностей про замок, – я потянулся за телефоном и открыл заметку. – Когда вам удобнее принять звонок?

– После смены, – она поднялась, прижимая баночку к груди, как награду. – Я медсестра, сам знаешь. С двух до шести я у больных, телефон у меня в тумбочке, а после шести звони – буду дома, с вареньем.

– Записал: после шести, – я внёс время в заметку и показал ей экран. – Спасибо, Валентина Петровна. Вы сейчас единственный человек, который подтвердил, что я живой, причём совершенно бесплатно.

На миг перед глазами высветились зелёные строки:

Свидетель: Валентина Петровна. Готова подтвердить, что знает жильца квартиры (со слов). Стоимость: перец.

Перечница опустела, зато свидетель остался доволен. С бухгалтерией булочки спорить было трудно.

– А что, остальные платно подтверждают? – она остановилась в дверях и оглянулась с искренним удивлением.

– Остальные пока сомневаются, – я проводил её до порога и убрал паспорт в карман куртки. – Не теряйте перец, это стратегический запас.

– Ты держись, Димочка, – она уже шагнула на площадку и добавила через плечо: – И если что, у меня в шкафу ещё горчица есть. На всякий случай.

Дверь закрылась. На кухонном столе ждали блокнот и телефон с заметкой о двух вопросах. Соседское свидетельство легло в задуманную конструкцию первым кирпичом: человек, знавший жильца до моего появления в этом теле, готов подтвердить под присягой и вареньем, что жилец тот же самый. Оставалось понять, какой бумагой подкрепить это узнавание, – а с бумагами в моей жизни лучше всех был знаком майор, принимавший у меня показания.

Набрал номер Ковалёва, дождался гудков и поднёс трубку к уху.

Майор взял трубку после второго гудка.

– Распутин, – в трубке стукнула крышка термоса, следом донёсся приглушённый гул кабинета. – Говори коротко, совещание через час.

– Мне сорок минут хватит, – я выложил паспорт из кармана на стол, включил громкую связь и положил рядом телефон. – Вчера подал обращение через общую приёмную. По моему паспорту в работе материал, где меня свели с умершим тёзкой. Хочу прийти и собрать документы, которые связывают меня с показаниями, что вы принимали.

– Тёзкой, значит, – на том конце помолчали, потом раздался шелест бумаги. – Приходи к одиннадцати, найдём полчаса. Папку бери.

Крюк через «Парус» за папкой и дорога до отдела заняли около часа. В кабинете Ковалёв сидел за столом, заваленным папками потолще моей, и жестом указал на стул напротив. Положил перед ним тёмно-синюю обложку, поверх – телефон экраном вверх со строкой о регистрации.

– Зарегистрировано, и на том спасибо, – майор прочёл строку, повертел аппарат в пальцах и вернул.

– Что именно ты от меня хочешь, Распутин? – он откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. – Формулируй.

– Помогите собрать документы, – постучал пальцем по папке. – Паспорт действующий, показания вы принимали лично, свадебные материалы тоже у вас. А на листе из этой папки я числюсь умершим. Папку мне вчера принёс в бар некий Валерий Викторович Седов.

Ковалёв помолчал, глядя на папку так, будто та была лично виновата в содержимом.

– Седова сносят вместе с тобой, Распутин, – он подался вперёд и опёрся локтями о стол. – Ты понимаешь, против кого затеял войну? Человек пришёл к тебе с готовым решением. Мой совет – сохрани голову.

– Он предлагал сохранить голову в обмен на мои будущие слова, – я придвинул папку на пару сантиметров ближе к майору. – Такую заботу мне уже продавали вместе с будущими заказами. Покупать второй раз дорого.

– Первичные записи за тебя запрашивать не буду, Распутин, – Ковалёв покачал головой и поднял ладонь, обрезая возражение. – Чужой материал – не моя работа. Я в нём ни исполнитель, ни заявитель. Это мой предел, и он твёрдый.

Предел был назван честно, без обёрток. На телевидении такие границы обычно прятали за словами «мы подумаем»; здесь человек хотя бы не обещал лишнего.

– Тогда мне нужен документ, где я уже назван свидетелем, – развёл руками над столом, обозначая его половину стола. – Вы принимали мои показания. Что из своего дела можете выдать мне, что направить по назначению – решайте сами. Я прошу только то, что уже существует.

Майор посмотрел на меня внимательнее и потянулся за блокнотом.

– Вот это разговор, – он раскрыл блокнот и начал писать. – Копию твоих показаний выдам, это твоё. Остальное направлю запросом, куда положено. Записываю.

– Раз уж вы пишете, – я дождался, пока ручка добежит до конца строки, – что со свадебным пакетом, складскими остатками и звукорежиссёром?

– Пакет у меня, – Ковалёв, не поднимая головы, отчеркнул на полях два пункта. – Остальное ещё проверяют. Про остальное спросишь после проверки.

– Тогда держу их открытыми, – открытые пункты легли в заметку отдельной строкой. – Вернусь к ним, когда будет ответ.

– Теперь про сроки, – майор закончил запись и положил ручку. – Первичная сверка идёт обычным порядком. Ответ придёт на следующей неделе, если повезёт.

На этих словах перед глазами снова развернулось вчерашнее красное окно:

Угроза стирания личности сохраняется.

Имя тела держало мою кармическую привязку, и если его сотрут, под угрозой окажется тот, кто за этим именем прячется. Булочка напомнила о сроке, а считать часы предстояло мне: до понедельника такое не ждёт.

– На следующей неделе он мне уже не понадобится, – я выдохнул и нажал на нужную строку в голове, как на клавишу. – Успеть надо до воскресенья, шестнадцати часов. Здесь, в материале, назначено исполнение. Проверьте, действует ли этот срок.

– Откуда у тебя воскресенье? – Ковалёв поднял глаза от блокнота.

– Прочитал вот на этом листе, вчера, собственными глазами, – я раскрыл папку и повернул её к нему нижней отметкой. – Смотрите.

Майор взял лист, придвинул настольную лампу и прочёл от первой строки до последней. Потом набрал номер с настольного аппарата.

– Ковалёв. По материалу Распутина, – он держал лист под лампой и вёл пальцем по нижней строке. – Назначение на воскресенье в силе? – Пауза. – Время назовите. И основание, по которому назначено.

Вторая пауза вышла длиннее первой. Мой желудок за эти паузы успел сжаться и разжаться трижды.

– Подтверждается, – Ковалёв положил трубку и посмотрел на меня поверх листа. – Воскресенье, шестнадцать ноль-ноль. Исполнитель подтверждает назначение. При исполнении твой паспорт признают недействительным – из-за сопоставления с умершим тёзкой.

– Как отменить? – я подался вперёд всем корпусом.

– Отменяет только исполнитель, – майор поднял палец. – И только по первичным основаниям. Ему нужны два ответа: от источника, который выдал твой паспорт, и от источника записи о смерти другого человека. Начинай с них. Два разных места, два разных запроса.

– Живой Распутин просит развести его с мёртвым, – стукнул ногтем по краю листа. – Оба пока проходят под одним именем.

– Смешно, – Ковалёв не улыбнулся, но уголки губ дрогнули. – Про дежурный канал слушай. Исполнение назначено на выходной, у исполнителя есть дежурный приём. Дам тебе порядок: сначала звонок, называешь себя и зарегистрированное обращение, сверяешь время. Потом передаёшь ответы.

– Записываю, – я стучал по экрану, а майор загибал пальцы: звонок, сверка времени, ответы источников. – Запросы отправлю отсюда, чтобы вы видели.

– Отправляй, – Ковалёв отложил блокнот и наклонился к моему телефону. – Только сохрани оба.

– К обращению привязываю два запроса, – открыл подтверждение регистрации и добавил запросы. – О выдаче паспорта и о записи смерти тёзки. Отправляю оба.

Нажал отправку.

– Оба сохранены, – добавил отправления в альбом к снимкам. – Работа началась сегодня. Дальше ответы и сверка, без них отмены не будет.

– Осталось последнее, – я вернул телефон в карман. – Люди из свадебного эфира. Марина передала накладные, бармен назвал Эдика, Ольга показала список. Их лица видел весь город. Если на свидетелей начнут давить – куда срочно передать рассказ?

Ковалёв помолчал дольше обычного, потом достал из ящика чистый лист и написал на нём несколько слов.

– Охрану я тебе не обещаю. Сведения приму, – он пододвинул лист через стол. – Порядок такой: передаёшь рассказ сюда, потом связываешься по этому же контакту и проверяешь, что он получен. Всё.

– Принято, – я сфотографировал лист, вложил его в паспорт и убрал паспорт в карман. – Передаю, проверяю получение. Договорились.

– За мной – копия твоих показаний, за тобой – подтверждение воскресного контакта, – Ковалёв сверил обе строки в блокноте и захлопнул его.

– Сходится, – поднявшись, я поблагодарил и уже в дверях услышал в спину:

– Распутин. Насчёт головы, – майор стоял у окна, заложив руки за спину. – Ты её береги сам. Я в этом деле – только бумаги.

В коридоре достал телефон и открыл контакт Армена. В студии первым делом искал человека, который видел случившееся собственными глазами; здесь такой человек совсем недавно уехал со свадьбы в машине Ковалёва. Где теперь Эдик и чем оплатить его откровенность – вот два вопроса, которые не решит ни один исполнитель.

Палец лёг на кнопку вызова.

Гудки шли долго. Я успел выйти из отдела, спуститься по ступеням и перейти через дорогу к скверу, где облетевшие липы стояли над скамейками, как пунктир. День был уже в разгаре, солнце грело исподтишка, по-осеннему обманчиво: присесть тянуло, а скамейки успели остыть. Выбрал скамейку у самой дорожки и сел – разговор предстоял такой, что лучше вести его, глядя на людей.

– Слушаю, Дима, – Армен отозвался наконец; за его голосом мурлыкало радио и шуршали пакеты. – Ты по делу или по душе?

– По делу, которое касается души, – вытянул ноги и посмотрел, как по дорожке катит коляску женщина с телефоном у уха. – Мне нужно поговорить с Эдиком. Как до него добраться?

Пакеты на том конце замерли.

– До Эдика, – Армен повторил это так, будто проверял слух. – Ты в курсе, что с ним стало после свадьбы?

– Знаю, что его забрал майор, – опёрся локтями о колени. – Дальше расскажи сам, только по порядку.

– По порядку так по порядку, – он отошёл от радио, голос стал ближе и тише. – Сначала сверху выпустили. Позвонили куда надо, его и отпустили. А потом Михалычевы нашли. Сейчас он в платной клинике, лежит.

Женщина с коляской прошла мимо.

– Выходит, на свадьбе я выиграл ему только отсрочку, – я выпрямился и переложил трубку к другому уху. – Встал между ним и подвалом, а старые счёты подождали его на выходе: сверху отпустили, снизу встретили. Тем, что было на свадьбе, перед его койкой уже не рассчитаешься. Он разговаривать может?

– Может, – Армен чуть помолчал. – Голова перебинтована, рёбра, но говорит. Ругается даже. Только твоя фамилия ему радости не добавит, Дима. Ты понимаешь.

– Понимаю, – перекинув трубку в другую руку, добавил: – Поэтому сначала позвоню не ему. Проверь мне допуск: короткий визит после моей смены, ночью. Кто согласует?

– Дежурные в клинике, по состоянию больного, – Армен вздохнул. – Я позвоню, узнаю. Ты к победителю с фруктами собрался, что ли?

– С фруктами к победителю ходить проще, – я поднялся со скамейки и поглядел на дорожку. – К проигравшему мне нужна вещь повесомее гостинца. Отсрочка, которую он сумеет проверить. Иначе наш разговор начнётся и закончится свадьбой, на которой я вызвал майора.

– Это ты правильно придумал, – в голосе Армена проступило уважение к чужой голове. – Звони Михалычу. Я перезвоню, как узнаю.

Номер Михалыча хранился в контактах с самой свадьбы, непотревоженный. Нажал вызов, развернулся от дорожки и встал спиной к ветру. Трубку сняли сразу, будто ждали.

– Распутин, – голос у Михалыча был ровный, как свежий асфальт. – Звонишь. Зачем?

– Прошу остановить дальнейшие действия ваших людей в отношении Эдика, – плотнее прижал трубку к уху: с таким собеседником круги обходятся дороже прямой улицы. – Пока я проверяю его сведения.

– Забавно, – на том конце что-то стукнуло, похоже, крышка пепельницы. – На свадьбе я слово сдержал. Майору отдал, праздник закончили. Ты сам видел: я свой долг исполнил до копейки. Что было после – уже другая история.

– Вижу и подтверждаю: свадебное слово вы сдержали, – я придержал телефон ладонью, а свободную руку сунул в карман, потому что ветер пробрался под куртку. – Поэтому не прошу признать старый долг. Тогда договариваемся заново. Мне нужен говорящий источник о тех, кто им распоряжался.

– Источник, – Михалыч повторил слово, как пробуют монету на зуб. – Эдик тебе наговорит сто килограммов. Что ты мне за него предложишь?

– Проверку, – я смотрел, как напротив через сквер идёт мужчина с авоськой, и говорил чётко, чтобы ни одно слово не потерялось в ветре. – Всё, что он расскажет, я проверю сам и принесу вам результат. Бутылка пришла на стол вашего внука. Проверенный рассказ поможет пройти дальше Эдика – до тех, кто его ставил на свадьбу.

– Вот это ты верно мыслишь, – асфальт в голосе чуть потеплел. – Эдик мне известен. А вот заказчики гуляют. Когда услышу результат?

– Как проверю – передам и обсудим, – я выдержал паузу и добавил главное: – До этой передачи и обсуждения – пауза. Ваши люди к нему не подходят.

Михалыч молчал долго, секунд десять, и за эти десять секунд мужчина с авоськой успел дойти до конца сквера и исчезнуть за углом.

– Ладно, – Михалыч наконец стукнул крышкой пепельницы. – Пауза до твоей передачи. Условие ты понял: за проверку сам отвечаешь. Принесёшь ветер – разговор будет другой.

– Повторяю условия вслух, – я вытянул спину, как перед эфиром. – Пауза до передачи и обсуждения проверенных сведений. Проверяю я, отвечаю я. Ваши люди получат указание?

– Сейчас, – он прикрыл трубку ладонью, и сквозь неё донеслась короткая фраза кому-то рядом. Потом голос вернулся: – Получили. Слышал сам.

– Тогда моя часть, – свободной рукой прикрыл второе ухо от ветра и перешёл на медленную, отчётливую речь. – По результату я приду к вам сам и буду ходатайствовать о прекращении расправы. Лично. Независимо от того, что он мне расскажет. А дело, которое ведёт Ковалёв, остаётся у Ковалёва.

– Честная раскладка, – Михалыч хмыкнул, и в этом хмыканье было больше тепла, чем во всём предыдущем разговоре. – Ходатайство от тебя приму. Жду вестей, Распутин.

Он отключился первым, как и полагается человеку, который диктует погоду. Снова устроившись на скамейке, посмотрел на тёмный экран. Обещание было принято – и придётся вернуться к нему с тем, за что поручился, даже если рассказ Эдика окажется беднее обещаний. Раньше я уговаривал гостя переждать рекламу; на этот раз выторговал человеку время, за которое должен подготовить следующий разговор.

Сбоку легла строка:

Пауза: до передачи и обсуждения проверенных сведений. Проверку ведёт носитель.

«Сам подписался, булочка. И к Михалычу с ходатайством пойду сам».

– Слушаю, Армен, – его звонок застал меня минут через двадцать, на подходе к остановке. – Что с допуском после смены?

– Допуск есть, – Армен начал без предисловий, и в трубке снова зашуршали пакеты. – Предварительный. Дежурный персонал разрешит короткий визит после твоей смены, если больной будет в состоянии. Минут десять-пятнадцать, не больше. Ночью они смотрят сквозь пальцы, если без шума.

– Принято: после смены, коротко, тихо, – пропустил подъехавший автобус, чтобы дослушать. – Проверять паузу буду через тебя, Армен. Ты мой единственный канал в обе стороны.

– Давно хотел быть каналом, – хохотнул он. – Езжай работай. Вечером напомню.

В автобусе достал календарь и разложил остаток суток по клеткам: смена, дорога в клинику, сон после неё – обязательный, как ингредиент, без которого коктейль разваливается; а дальше суббота, и около десяти вечера у меня дома – встреча с Мариной. Она так и не ответила, но время названо, и там мы продолжим искать способ обмена. Между сменой и клиникой оставался ещё один кусок работы: до поездки к Эдику надо договориться о зале для собственных поминок. С Соколовой лучше говорить до начала смены, пока её время ещё принадлежит ей самой.

Выйдя на своей остановке, пошёл к «Парусу» пешком, разминая затёкшие ноги и обкатывая в голове первую фразу для хозяйки зала.

Соколова нашлась в своём кабинете над залом, за столом, где расписание недели лежало под стеклом, как экспонат. На мой стук она подняла голову, окинула меня взглядом бухгалтера, принимающего странную накладную.

– Садись, раз пришёл до смены, – она указала на стул и положила ручку поперёк расписания. – До смены ко мне ходят либо отпрашиваться, либо что-то просить. Слушаю.

– Мне нужен зал в воскресенье, – я сел и положил на край стола обе руки, чтобы они не бегали. – С тринадцати до половины четвёртого. Поминки.

– Чьи? – она сняла очки и отложила их на расписание.

– Мои, – я выдержал её взгляд и уточнил: – Поминки по живому сотруднику. По мне. Есть причина собрать людей и оставить публичный след: пока исполнитель сравнивает первичные записи по моему обращению, камера сохранит, когда я подтвердил обращение и какой ответ получил.

Соколова посмотрела на меня долго, потом на расписание под стеклом, потом снова на меня.

– У тебя после поминок смена, – она постучала ногтем по воскресной клетке. – К открытию зал свободен. Это единственное условие, остальное меня не касается.

– Начинаем в тринадцать, – я наклонился к стеклу и обвёл пальцем нужную клетку. – К половине четвёртого живые расходятся, к шестнадцати бар готов к работе. Ведущий лично проверит, все ли живые пришли.

– Ведущий – это ты, – она хмыкнула и вернула очки на нос. – Рабочая граница мне подходит. Впишу. Но если в шестнадцать в зале останется хоть один венок – вычту из твоей поминальной программы.

– Венков не будет, – я поднялся и задвинул стул. – У нас лёгкий формат: живые поминают живого, все расходятся довольные.

Внизу, в зале до открытия, горел только рабочий свет. Ольга стояла на своей станции и раскладывала салфетки стопками, ровными, как колода. Подошёл к её концу стойки и привалился к ней бедром.

– В воскресенье у меня событие в зале, – я кивнул в сторону кабинета. – С тринадцати до половины четвёртого. Барная работа за тобой, оплачиваемая: выдача и порядок – твои. Программу веду я.

Ольга оторвалась от салфеток и посмотрела поверх стопки.

– Выдача моя, – она отодвинула одну стопку на сантиметр и выровняла её краем ладони. – Ты ведёшь. Смету покажешь до воскресенья.

– Покажу, – я провёл пальцем по стойке, принимая расклад. – Твой участок – твой. Вмешиваться не стану.

– Вот это новость века, – она вернулась к салфеткам, но голос у неё был рабочий, без льда. – Иди дальше собирай свою бригаду, организатор.

Костю нашёл в подсобке, где он разбирал провода, – клубок из чёрных змей и один человек с фонариком.

– Говори, только провода не трогай, я их по цвету раскладываю, – Костя посветил мне в глаза фонариком и остался сидеть на коробке.

– Полная запись, – перечислял я на пальцах, прислонившись к стеллажу. – Резерв на второй носитель. И показ только согласованных публичных сведений: программа, время, люди. Служебные приложения уходят в закрытый канал, в эфир ни одной бумажки.

– Понял, – Костя отложил фонарик и поднял на меня глаза. – Свадьбу я сохранил целиком, тут сделаю так же. Два диска минимум, третий – тебе под подушку. А что за сведения публичные?

– Анонс и то, что я скажу с микрофона, – я похлопал по стеллажу и отлип от него. – Остальное – между мной и исполнителем. Камера работает для архива, архив работает для сверки. Ты свадьбу сохранил, Ольга удержала отдельный стол – здесь так же: каждый ведёт свой участок самостоятельно. Разница одна: главный гость на этот раз я.

Команда за неделю научилась понимать меня с полуслова, что для телевизионщика звучало как сказка.

Потом вышел в коридор и набрал дежурный канал исполнителя по записи от Ковалёва.

– Дмитрий Распутин, – остановился с телефоном у уха. – Звоню по зарегистрированному обращению.

– Слушаю вас, – женский голос прозвучал без единой неровности, будто к нему приложили линейку. – Ваши ответы примут в воскресенье, до начала исполнения. Личное подтверждение обращения – по паспорту.

– То есть живой заявитель должен явиться и подтвердить, что продолжает настаивать на своей жизни? – я опёрся плечом о стену коридора и посмотрел в потолок.

– Сверка производится по лицам и документам, – ни одно слово не съехало с линейки. – Явка заявителя с ответами источников – в воскресенье до шестнадцати часов.

– Принято, – я записал условия в заметку, рядом с пометкой о двух запросах. – К утру воскресенья мне нужны ответы обоих источников. Спасибо.

Условия прозвучали так же прямо: запись сохранит мой путь, решение потребует оснований, и их ещё предстояло получить.

– Слушаю, Дима, только коротко, – Нина взяла трубку за сорок минут до открытия, и на фоне у неё зашипела кофемашина. – У меня тут молоко на пару.

– По «Бульбулю» предлагаю считать одинаково, – я присел на подоконник в полутёмном конце зала. – Сопоставимые шестидневные торговые окна против прежних ста двенадцати оплаченных порций. Одинаковые периоды, одинаковый счёт.

– Сравниваем одинаковые периоды и оплаченные порции, принимаю, – она помолчала, видимо, записывая. – Порог?

– Сто одна порция удерживает мои пять процентов, – я загнул палец, хотя она этого не видела. – Сто – уже падение больше десятой части. Так считаем до конца периода сверки. Воскресную смену ставлю отдельной строкой наблюдения.

– Договорились, – кофемашина на том конце дожала свою порцию и замолчала. – Пришли мне это сообщением, чтоб на стену.

Система вывела свою строку расчёта:

«Бульбуль»: 5% с бокала. Условие сохранения: не менее 101 оплаченной порции за сопоставимый шестидневный период.

Одной порцией промахнулся – и работаешь дешевле. Нине на стену – в самый раз.

– Отправляю, – условия ушли ей текстом, и я тут же открыл общий чат команды. – Ольга, Костя, воскресенье: начинаем в тринадцать, к половине четвёртого расходимся.

– Видела, – Ольга, не отрываясь от станции, подняла над головой большой палец. – Выдача на мне, как договорились.

Подтверждённый дежурный контакт закрепил возле задачи получить два ответа. Последним делом набрал в телефоне анонс: воскресенье, тринадцать ноль-ноль, «Парус», организатор Дмитрий Распутин. Собственное имя в строке «организатор» выглядело странно и приятно – впервые за обе жизни я назначал событие от себя и для себя.

– Чего это ты печатаешь до смены? – Ольга заглянула через плечо в экран и прочла строки. – «Поминки при жизни». Дима, ты решил похоронить себя до выходных?

– Почётное захоронение при жизни, – я погасил экран и убрал телефон в карман. – Программа и время внутри, сверка остаётся снаружи. После своих похорон мне ещё наливать живым, так что начинаем работать.

– Самобичевание с анонсом – это новый жанр, – она забрала свой поднос и пошла к станции. – Ладно. Венки не заказывай, я за баром буду.

Дальше пятница забрала нас целиком.

– Голову с поминками оставь до воскресенья, – Ольга перекинула мне через стойку чек на два коктейля. – Сейчас мне нужны твои руки.

– Руки на месте, – лёд уже сыпался в шейкеры. – А голова пусть держит расписание, ей всё равно больше делать нечего.

Зал заполнился ровно в четыре, и до глубокой ночи руки работали, а голова держала сетку: два ответа, контакт исполнителя, пауза Михалыча, визит после смены, дорога, сон, суббота с Мариной. Между заказами Костя протиснулся к стойке и показал два пальца, потом один.

– Два носителя, один тебе под подушку, – он похлопал себя по карману. – Оба проверил.

– Подушку не перепутай, – я сунул ему стакан воды и вернулся к заказу. Соколова, проходя через зал, задержалась у стойки.

– Вписала, – она щёлкнула ногтем по краю стойки, как по стеклу своего расписания. – Воскресенье твоё с тринадцати до половины четвёртого. В шестнадцать открываемся, и чтобы в зале все были живые.

– Покойник лично проследит, – выставил перед гостем стакан.

Смена собиралась сама: за стойкой и у пульта стояли люди, которые уже один раз прошли со мной свадьбу.

Последний гость, упорный любитель пива в очках с толстой оправой, допил, расплатился и ушёл за полночь, пожелав «творческих». Зал опустел сразу, как выключенный экран.

– Закрываюсь, – Ольга щёлкнула кассой и подхватила сумку. – Стойка за тобой. И не вздумай в воскресенье выглядеть как покойник – у тебя мероприятие.

– Постараюсь соответствовать афише, – я взял тряпку и прошёлся по стойке от края до края.

Она ушла, и «Парус» остался мой: тихий, с погашенной верхней подсветкой, с запахом мойки и апельсиновой цедры, от которого сводило рот. Посмотрел в тёмное зеркало за бутылками на человека, у которого через полтора дня назначены собственные поминки, и подмигнул ему. Потом достал телефон, пролистал анонс до строки «организатор» и отправил Армену сообщение: «После смены выезжаю. Подтверди допуск».

Дежурная медсестра на посту сверила мою фамилию с запиской, покосилась на пакет с водой и поднялась из-за стола.

– Десять минут, – она повела меня по тихому коридору, пахнущему антисептиком так, что в носу пересохло. – Больной после снотворного в сознании, но не шумите. Если начнёт жаловаться – выйдете сразу.

– Десять минут, тихо, выйду, – отсчитав условия на пальцах, притормозил у двери с нужным номером. – Спасибо.

Эдик лежал на приподнятой койке, перебинтованный по самые брови, с синяком, уходящим под повязку. На тумбочке теснились графин, кружка и телефон в трещинах. Услышав шаги, он повернул голову и узнал меня мгновенно – в незабинтованном глазу мелькнуло что-то вроде азарта боксёра, выходящего на реванш.

– Посмотреть пришёл? – голос у него был хриплый, но язык работал. – Как тебе результат свадьбы, Распутин? Полюбуйся, твоя работа.

Поставил пакет с водой на тумбочку, отодвинув кружку, и сел на единственный стул у койки. Раньше он выходил ко мне с микрофоном и готовым обвинением; обвинение осталось то же, а говорить ему приходится с больничной койки, и микрофон заменила хрипотца.

– Мне хватит пяти минут на одну сделку, – я достал телефон и положил его на колено. – Выслушай сначала, что успел сделать до приезда.

– Сделка, – Эдик фыркнул и тут же поморщился: фыркать с такими рёбрами было больно. – Чего ещё тебе от меня надо, после всего?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю