Текст книги "Система Распутина. Том 1 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
– «Расти, малышка, нам на радость…» – Эдик декламировал стихи родни, выдерживая паузу после каждой строки, и тётушки за столом невесты одна за другой полезли за платками.
– Это Люся написала, – громким шёпотом сообщила соседке полная тётушка в жемчугах и шмыгнула носом. – А читает-то как! Ему бы наши юбилеи вести!
На большом экране шли слайды: Катя маленькая, в бантах, с первым портфелем; Катя с медалью; Катя и отец на выпускном.
– А вот здесь, – Эдик повёл красной точкой лазерной указки по экрану, где семилетняя Катя тащила за хвост рыжего котёнка, – наша невеста дала волю характеру. Кот, говорят, с тех пор обходит её стороной!
– Да какое там стороной! – та самая тётушка в жемчугах привстала с места и замахала салфеткой. – Барсик у меня живёт, восемнадцать лет ему, и Катю по сей день боится!
Родня невесты зашлась смехом, Катя спрятала лицо у Тимура на плече, и я поймал себя на том, что тоже хлопаю. Профессионал признаёт профессионала – даже когда тот уводит у тебя зал на твоём же поле.
– Дим, глянь, – Костя пробрался ко мне вдоль стены и сунул мне телефон экраном вверх. – Четыре тысячи уже! На моих стримах такого отродясь не бывало.
Охват эфира: 4 000 зрителей.
«Четыре тысячи. Полгорода, почитай. Ну, Эдуард, твой выход. Пожинай урожай с базы, которую строил с шести вечера».
После последней детской фотографии – Катя в бантах, с книжкой – экран мигнул.
И включилось видео.
Я узнал его в первую же секунду. Гирлянды, танцпол, спины айтишников – корпоратив Глеба. Снято со стороны, немного сверху, с той самой точки, где в тот вечер стоял пузатый зам с телефоном. И я – в обнимку с Мариной, в медляке. Камера приблизилась. Поцелуй. Долгий. На всю стену – при восьмидесяти гостях и четырёх тысячах зрителей.
В зале кто-то восторженно загудел – люди Армена, кажется, решили, что это тоже конкурс, – и оборвался на полуноте.
В ушах тонко зазвенело – так звенит в студии перед тем, как в эфир уходит непредусмотренный кадр. Про это видео я знал с того самого вечера: зам тогда наставил на нас объектив телефона и даже скалился. Знал и ждал, где оно выстрелит. Ставил на курилку в офисе Глеба, на анонимный канал, на сплетню для Соколовой. Эдик выбрал экран в три метра и свадьбу внука Волкова. Художник, что тут скажешь. Я выхватил у Кости телефон с эфиром и зажал его покрепче. В шесть вечера я сам поручил ему снимать дальше, если этот кадр всплывёт, – и теперь его обещание работало на меня.
Боковым зрением я зацепил подарочный стол. Ольга поморщилась: этот поцелуй она однажды уже застала вживую. Теперь его крутили на трёхметровом экране. Она аккуратно, без стука, пристроила бутылку на скатерть и уткнулась в свой список выдачи.
Эдик уже занял место у микрофона.
– Дорогие гости, – Эдик тронул лацкан, понурил голову и выдержал паузу, давая залу налюбоваться его скорбью. – Я должен. Простите, но я должен. Семья невесты доверила мне своё отделение – а значит, и ответственность перед ней за честность этого вечера.
Он склонился к отцу Кати:
– Профессор. Женщина, которую вы видите на экране, – сотрудница агентства «Праздник». А ведущий, которого вы пустили в свою семью, – человек этого агентства. И палёнку со склада ресторана сегодня налили вашим гостям по его указке.
«Первой картой – Марина, второй – „Праздник“, третьей – палёнка. И распоряжение он приписал мне. Значит, у такого обвинения обязан быть человек, готовый повторить его при гостях». Я покосился на ресторанную стойку и стал ждать, кто оттуда выйдет.
Потом Эдик заговорил прямо в камеру Кости:
– И вы все, кто сейчас с нами в эфире, – вы тоже должны знать, кого привели на свадьбу Волковых.
И последним – Михалычу. Эдик приблизился к столу жениха и сбавил тон так, что его услышал каждый уголок зала:
– Михаил Васильевич. Фамилия вашего ведущего уже в протоколе ОБЭП. Он стучит. Вы хотели, чтобы весь город видел, как гуляют Волковы, – пусть город полюбуется на того, кого вам всучили в ведущие.
«Добрался до майора. Этот разговор у нас с Михалычем уже был – в четверг, в его кабинете, лицом к лицу. Ну что ж, Михаил Васильевич, ваш ход».
Тишина упала, как сейф с этажа. Даже посуда притихла.
Зал уставился на Михалыча. Восемьдесят гостей и четыре тысячи в телефонах – все затаили дыхание.
А Михалыч смотрел на Эдика – долго, как через прицел, – и вдруг подался назад, сложив руки на животе:
– Про мента знаю, – Михалыч поставил рюмку точно в мокрый круг на скатерти, с ленцой. – Бармен мне сам сказал. В четверг. В глаза глядя, по-мужски. Ещё вопросы по этому пункту?
Люди Михалыча переглянулись – и разговор про ОБЭП в зале сдулся, как шарик с дыркой. Хозяин в курсе. Хозяину доложили. Тема закрыта.
Но тут очередь дошла до меня.
– А поцелуй – правда? – Михалыч глядел на меня в упор и неторопливо крутил рюмку за ножку, будто спрашивал про погоду.
Я набрал воздуха – а Эдик уже наводил микрофон на ресторанную стойку.
«Вот зачем он торопился со словом. Вопрос про поцелуй никуда не денется, он мой. А сейчас послушаю человека, которого Эдик собрался вклинить между мной и Михалычем». Костя высунулся из-за камеры, и я едва опустил подбородок: пиши.
– Разрешите – прежде чем Дмитрий ответит, – Эдик мотнул подбородком в сторону бара ресторана. – Свидетель. Бармен этого заведения. Выложите залу то же, что и мне.
Из-за ресторанной стойки вышел бармен «Золотого века», при котором я велел управляющему снять складские остатки с выдачи. К микрофону он шёл, как по минному полю, руки прижал к брюкам по швам. Дошёл до Эдика, принял микрофон – и произнёс первые слова без запинки, будто выучил их наизусть:
– Ящик из списанных мне велел взять ведущий, – он ткнул в меня пальцем. – Этот. Распутин. Бар по смете на нём – его и спросят за алкоголь.
Зал ахнул – по-разному в двух половинах, но слитно.
«Выпалил в микрофон. Тот самый, что днём протирал бокал, пока я запрещал выдавать бутылки со склада». Я перехватил телефон поудобнее и отыскал управляющего у края зала.
А Михалыч промолчал.
Он буравил меня исподлобья. И в этой тишине его охрана – сама, без команды, без жеста хозяина, – сделала шаг ко мне. Два человека в чёрном – те самые, что в начале вечера давились смехом под «Голубой вагон». Теперь оба уставились на меня в упор, с плотно сжатыми губами, – и особенно на мои руки.
– Профессор? – Эдик забрал микрофон у бармена и подступил к отцу Кати.
Отец Кати выпрямился. Неторопливо снял очки и сжал их в кулаке, дужками наружу. На меня он теперь щурился без очков – и различал, похоже, ровно то, что желал: размытое пятно у сцены.
– Я поручился за ведущего перед гостями, – он произносил слова раздельно и обращался уже к кому-то над моей головой, – мне за это и отвечать. Тост от семьи я забираю. – Он протянул сжатые очки в сторону Эдика. – Скажите его вы, Эдуард. Вы сегодня – единственный ведущий этой семьи.
Спорить я не стал. Спорить с отцом невесты при восьмидесяти гостях – значит подтвердить правоту Эдика раньше, чем я успею его опровергнуть. Профессор отдал Эдику то, ради чего я сюда ехал ещё в среду, и держал сейчас ответ перед своей роднёй. Я намотал на ус, кому ушёл тост, и перевёл дух. Тост о Тимуре и Кате я помнил наизусть – и договаривать его буду сам.
– Папа! – Катя дёрнула его за рукав, и фата сползла набок. – Папа, ты же сам его принял!
Тимур вскочил, оттолкнув свой стул; тот с грохотом уехал назад.
– Дед, ну ты же сам видел, он весь вечер… – Тимур осёкся и так же резко опустился обратно, когда дед, так и не обернувшись, придавил его к стулу тяжёлой рукой. Слова Михалыч так и не сказал.
А у меня в руке лежал телефон Кости – я забрал его, едва пошло видео, и с тех пор не выпускал. На экране горела цифра эфира: 5 300. Пять тысяч триста человек наблюдали, как бармена Распутина отстраняют от свадьбы, которую он вёл с шести вечера.
Охрана Михалыча стояла в трёх шагах от нас, руки за спиной, и ждала хозяйского слова.
Михаил Васильевич смотрел на меня поверх недопитой рюмки и молчал. Пальцы с наколкой «ГАЛЯ» медленно сложились в кулак на белой скатерти…
Глава 17
– Поцелуй был, Михаил Васильевич, – я выпрямился и повернулся к его столу, чувствуя спиной объектив Кости. – Танец и поцелуй. Работа на корпоративе Глеба. Врать вам я не буду – ни сейчас, ни потом.
Ольга за подарочным столом опустила глаза к своему списку. Этот ответ стоил мне дороже любого выступления, но отступать было поздно: город уже посмотрел кино, теперь пришла очередь титров.
«Ладно, Лазарев. Правду ты выдал. Теперь покажи городу, почему из тебя получился ведущий, а из Эдика – покупатель свидетелей».
Я поднял с края сцены свой микрофон. Усилитель, оживлённый к последнему куплету, заработал на совесть: голос пошёл над залом ровно, без единого хрипа.
– Кость, крупный план рук нашего свидетеля, – я подошёл к бармену и протянул ему микрофон. – Пусть зрители видят всё, что он делает. Прямой эфир у нас честный, до самых кончиков пальцев.
От края сцены до бармена я прошёл шесть шагов – всё в пределах десятиметрового радиуса «Ауры». Когда он выходил свидетельствовать, ладони держал прижатыми к брюкам, зато заготовленный текст отчеканил без запинки. Выученные слова и чужие деньги любят один карман. Почерк был знакомый: Стёпке в «Парусе» люди Эдика тоже совали конверт. Наличные удобны тем, что в банковской выписке их потом не найдёшь. Сам конверт оставался догадкой. Я ставил на неё – и на то, что вышедший из-за стойки парень окажется крайним: палёнку налил он, а Эдик через пять минут объявит залу, что впервые его видит. Промахнусь – в запасе у меня управляющий и его ключ.
– Ты вышел свидетельствовать при всех, – я оставил ему место перед объективом, а сам встал сбоку, чтобы мы оба оставались в кадре. – Доведи это до конца. Палёнку из твоего ящика налили гостю Михаила Васильевича, и, пока заказчик не назван, отвечать за неё тому, кто наливал. В кармане у тебя оплата за эти слова. Достань конверт сам – и будешь свидетелем, а не крайним.
Парень посмотрел на Эдика. Тот уже разглядывал люстру над залом. Бармен перевёл взгляд на охранников Михалыча в трёх шагах, потом на телефон у меня в руке. Цифра 5 300 светилась ему прямо в лицо. Пальцы, только что гладившие брючный шов, нырнули в карман и вытащили плотный конверт. Из открытого клапана выглядывала пачка пятитысячных.
– Его мне дал Эдуард, – бармен зажал конверт вместе с микрофоном, и бумага жалобно хрустнула на весь зал. – В восемь вечера, когда водка в баре кончилась. Велел при всех назвать виноватым ведущего. Вас.
Он ещё держал перед собой конверт, словно тот весил больше кофра с моим оборудованием.
– Встань возле управляющего, – я показал ему ладонью на свободное место. – Смотри в камеру: твоё признание понадобится ещё раз, уже для протокола. А конверт я сохраню для майора.
Бармен опустил клапан, придержал его большим пальцем и вложил конверт в мою раскрытую ладонь, прежде чем перейти к управляющему. Тот отодвинулся было, потом вздохнул и освободил ему место.
По залу прошёл единый выдох. Конверт я сразу отнёс к подарочному столу и положил рядом с опечатанным пакетом – при камере, чтобы каждый видел, куда он лёг. Потом вернулся, забрал у бармена микрофон и повернулся к управляющему, который уже попятился к служебной двери.
– Управляющий, подойдите, пожалуйста. Днём вы стояли рядом, когда я при вашем бармене запретил брать со склада хоть одну бутылку. Подтвердите этот разговор при гостях.
– Был такой разговор, – управляющий остановился у крайнего стола и сцепил пальцы на животе. – Вы сказали: из кладовки ни капли. А кончится водка – идти к Ольге. Я тогда согласился.
– Второе, – я подвинул микрофон чуть ближе к нему. – На вашей связке есть маленький ключ. Что он открывает и кому вы его сегодня выдавали?
– Склад открывает, – управляющий прижал ладонью тот самый карман, который я приметил после возврата связки. – Я давал его звукорежиссёру Эдуарда. Потом он мне вернул.
Армен поднял два пальца, и один из его людей оказался у пульта. Он перегородил собой ноутбук и мотнул подбородком звукорежиссёру на свободное место рядом.
– Отойди, дружок, – человек Армена развернул к нему экран, будто собирался показывать семейные фотографии. – Разберутся с твоей музыкой люди хорошие.
Звукорежиссёр глянул на Эдика, затем на широкую спину перед собой и отступил от ноутбука.
– Каждую бутылку своего стола я принимала при грузчиках, вскрывала при гостях и выдавала по этому списку, – Ольга подняла лист рядом с опечатанным пакетом. – Бутылки со стола жениха в моём списке нет.
Профессорские тётушки зааплодировали так дружно, будто Ольга только что защитила диссертацию по выдаче алкоголя. Михалыч опустил подбородок. Охрана тут же развернулась к Эдику и взяла его под руки, а люди Армена встали у выходов.
– В подвал его, – Михалыч произнёс это вполголоса, но ближние столы услышали и замерли.
Охрана повела Эдика к служебной двери.
«Сейчас он исчезнет за дверью, а вместе с ним – весь мой прямой эфир. Ковалёв получит очередную историю без задержанного, Михалыч – новую разборку на свадьбе внука, а город вместо закона увидит подвал. Я просил у хозяина другое слово, и оно по-прежнему лежит между нами, как подписанная смета».
Я шагнул в проём между ними и выходом и дождался, пока Костя зайдёт сбоку, чтобы в кадре оказались мы с Михалычем.
– Михаил Васильевич, в четверг я попросил разрешения сдать его по закону, при всех, – я загородил дорогу собой, а микрофон направил к столу жениха. – Вы разрешили. И сказали: свадьба внука – не операция. Подвал сейчас отменит оба ваших слова. Пусть его забирает майор. При городе, при документах, по закону.
Михалыч молчал несколько секунд. Потом посмотрел на Тимура, вцепившегося в спинку стула, на заплаканную Катю и снова на меня. Кулак с наколкой «ГАЛЯ» медленно разжался.
– Зови своего мента, – он отодвинул от себя недопитую рюмку. – Только чтоб всё по форме, Распутин.
Костин телефон я сунул в нагрудный карман экраном наружу, чтобы цифра эфира оставалась на виду, микрофон зажал под мышкой, а свой телефон вытащил из внутреннего кармана и нашёл Ковалёва первым же движением большого пальца.
– Майор, «Золотой век», свадьба Волковых, – я повернулся так, чтобы видеть Эдика под охраной. – Суррогат на столе, свидетель с конвертом, Эдик здесь. Пять тысяч триста зрителей в прямом эфире. Ваш шум пошёл.
– Еду. Запись сохраните, – в трубке коротко щёлкнуло, и Ковалёв завершил разговор раньше, чем я успел поблагодарить.
Один охранник отошёл к двери, второй остался возле Эдика. Тот воспользовался свободной рукой, выхватил телефон и набрал номер. Он вдавил трубку в ухо, однако голос на том конце услышал даже я.
– Меня сейчас… – Эдик сгорбился и попытался отвернуться от камеры, прикрывая телефон рукой.
– Ты в прямом эфире, – холодно оборвал его мужчина в трубке.
Раздались короткие гудки. Эдик уставился на погасший экран, и плечи у него под дорогим пиджаком поникли.
«Поздно, Эдуард. Твой верх уже посмотрел программу и решил сменить ведущего».
Мой телефон завибрировал. Марина: «Я у входа. Смотрела эфир в машине».
– У входа мой свидетель, – я поднял экран так, чтобы ближний охранник увидел сообщение. – Марина. У неё документы по этому делу. Пропустите её.
Я убрал свой телефон во внутренний карман и перехватил микрофон из-под мышки. Охранник тем временем передал дальше по цепочке, дверь открылась, и Марина вошла в зал, прижимая к боку папку. Она сделала несколько шагов и замедлилась: десятки телефонов развернулись к ней. Я махнул ей к подарочному столу, рядом с собой.
– Иди сюда. Твоё лицо Эдик уже показал всему городу, – я отступил, освобождая место возле Ольги. – Теперь пусть город увидит твои документы.
Марина провела пальцами по краю папки, расправила плечи и пошла между столами. На этот раз она выходила к зрителям с бумагами – лучший костюм для такого эфира.
Я вынул из нагрудного кармана Костин телефон. Комментарии на экране побежали быстрее: «Это Марина из „Праздника“, она нам юбилей вела!» А следом сотрудники Глеба начали писать про зама: «Он вас с Димой на корпоративе снимал, я сам видел». «Зам танцующих на телефон снимал, вот откуда кино».
– Сотрудники Глеба только что узнали человека, который нас снимал, – я развернул экран к Эдику, чтобы он видел бегущие строки. – Зам генерального. Так откуда эта съёмка у частного ведущего, который ещё вчера обещал, что «Праздника» на этой свадьбе не будет?
Эдик скользнул глазами по экрану и отвёл их. Его собственный микрофон висел теперь в опущенной руке, красивый и бесполезный.
– Накладные «Праздника», – Марина прошла к подарочному столу и раскрыла папку над чистой скатертью. – Номера партий, подписи. Всё здесь.
Я встал рядом, сунул Костин телефон обратно в нагрудный карман, а свой открыл на папке «Суббота» и положил экраном вверх возле накладных. Костя навёл камеру на документы, Ольга повернула пакет так, чтобы этикетка бутылки оказалась в кадре.
– Смотрите все. Вот номер партии в накладной «Праздника», – я положил лист рядом с пакетом. – Вот тот же номер на бутылке, из которой налили гостю Михаила Васильевича. А вот он же на снимке отказной накладной «Паруса» – «Парус» завернул эту поставку ещё при приёмке. Одна партия, одна дорожка.
Я перевернул страницу и подвинул к объективу нижний край с росчерком.
– Под накладными подпись Эдуарда, – я провёл пальцем вдоль росчерка, размашистого, с хвостом через полстраницы. – Майор сличит её с любым договором, где он расписывался, и с договором на этот вечер тоже.
Михалыч поднялся со своего места и подошёл ближе.
– Вот накладная на поставку для вашего зала, Михаил Васильевич, – я повернул к нему следующий лист. – Мой бар и подарок Армена шли отдельно. А эту партию «Праздника» держали на складе.
Он прочитал строку, постучал костяшкой по подписи и посмотрел на управляющего. Тот сглотнул и снова тронул карман с ключом.
– Коробки со склада, среда, – я обернулся к Ольге, и она тут же открыла на телефоне снимки. – Это кладовая «Золотого века» за три дня до свадьбы. Коробки «Праздника» уже стояли здесь. Мой выездной бар приехал с другим алкоголем, и восемьдесят человек видели, где он стоял весь вечер.
У стола невесты кто-то выпустил бокал из пальцев. Стекло ударилось о паркет, звонко раскололось, и по залу пробежал шёпот. Я забрал со стола свой телефон, спрятал его во внутренний карман и шагнул к Костиной камере, чтобы объектив взял меня крупно.
– Меня зовут Дмитрий Распутин, – я оставил за своим плечом документы, опечатанную бутылку и Эдика под охраной. – Я ведущий этой свадьбы и свидетель по делу о суррогатном алкоголе. Всё, что вы сейчас видели, подтверждаю лично.
Имя тела зафиксировано перед аудиторией прямого эфира.
Кармическая привязка: 7% → 10%.
«Три процента за собственную фамилию. Дорогой у тебя прайс, булочка. Но ведущему без фамилии заказчики не звонят».
До приезда Ковалёва оставалось полчаса, и я потратил их на работу, которую на телевидении поручают самому занудному редактору: следил, чтобы каждый лист и каждый предмет оставались там, куда их положили при камере.
– Папка раскрыта, пакет рядом, конверт под моей ладонью, – я показал Марине на край стола, и она встала возле документов. – В таком порядке и передадим майору. Кость, аккумулятор у тебя на шесть часов – держится?
– Догорает вместе со свадебной программой, – Костя протянул шнур от своей белой коробочки к розетке у окна и вернулся к камере. – Подключился. Пишу дальше.
Я прошёл вдоль стола и остановился напротив гостей.
– Дамы и господа, майор уже в пути. Все бумаги и предметы останутся здесь до его приезда, – я обвёл рукой импровизированный стол следствия. – Смотрите, снимайте. Сегодня у свадьбы Волковых открытый эфир, а у правды – очень хорошая память.
Гости по обеим половинам зала пересаживались ближе и требовали друг у друга телефоны, чтобы пересмотреть самый горячий кусок. Мордатый гость Михалыча, ещё недавно собиравшийся выяснять отношения со сватами, подсел к кафедральному бородачу. Они склонились над одним экраном и стали по кадрам разбирать момент, когда бармен достал конверт.
– Вот так Эдик за такие услуги и расплачивается, – мордатый ткнул вилкой в общий экран.
– Оплата – это полдела, – кафедральный бородач коснулся экрана, где в кадре застыл конверт. – Вы с приёмки начните: «Парус» эту поставку завернул, а здесь её держали на складе.
Вот тебе и два лагеря: палёнка сделала то, ради чего я весь вечер расходовал голос.
Ковалёв приехал с двумя сотрудниками. У входа он предъявил удостоверение охране, потом прошёл к Михалычу и раскрыл удостоверение ещё раз – перед хозяином свадьбы и камерой Кости.
– Майор Ковалёв, ОБЭП. Дело о суррогатном алкоголе возобновлено, – он убрал корочку в карман и показал своим людям на стол с уликами. – Подпись в накладных, товар той же партии, показания Степана. Эдуард, вы задержаны по горячим следам.
– Товарищ майор, понятые у нас есть, – я повернулся к столу, где мордатый гость и кафедральный бородач всё ещё сидели над одним телефоном. – По человеку от каждой семьи.
Оба подняли руки почти одновременно. Ковалёв вписал обоих и разложил протокол на свободном углу стола.
– Пакет опечатан при восьмидесяти гостях, подпись Ольги поперёк застёжки, – я передавал ему улики по очереди. – Папка Марины, конверт свидетеля. Кость, копию записи эфира майору.
Костя подошёл ко второму сотруднику, а Ковалёв принял пакет, папку и конверт, сверяя каждую позицию с протоколом. Потом достал ручку и посмотрел на задержанного.
– «Великолепный» – это фамилия? – он занёс ручку над графой, и кафедральный бородач издал сдавленное «амарум» себе под нос.
Эдика повели к выходу. Костя двинулся следом и держал в кадре задержанного вместе с конвоем. Запись шла дальше: этот вечер город досмотрит уже без всякой моей помощи.
Скрытое задание «Шум» выполнено.
+40 опыта. Опыт: 65/100.
Награда за задание: навык «Иммунитет к провокациям».
«Иммунитет после главной провокации вечера. Ты, как всегда, приносишь зонт после ливня. Но сорок опыта принимаю с благодарностью».
За спиной скрипнул стул. Отец Кати поднялся из-за стола, и родня невесты замерла, повернувшись к нему.
– Моя семья уезжает, – он расправил полы твидового пиджака и посмотрел поверх голов на опустевшее место у двери, где только что стоял Эдик. – Этот зал выбрал я. И договор с Эдуардом подписал тоже я.
Родня невесты зашевелилась после его слов: кто-то потянул из-под стола дорожную сумку, кто-то начал складывать салфетки и собирать телефоны. Катя плакала уже открыто и вытирала щёки костяшками пальцев осторожно, словно берегла остатки свадебного макияжа. Тимур держал её за вторую руку и смотрел на деда.
Михалыч сидел, положив кулаки на скатерть. Похоже, удерживать свата силой он не собирался: одна такая попытка – и свадьба кончилась бы вторым скандалом, уже без всякого Эдика.
– Михаил Васильевич, тост я верну сам, – я подошёл к нему и отодвинул стул, который перегораживал дорогу к профессору. – А вместе с тостом и праздник, целиком.
Он перевёл взгляд с Тимура на меня и коротко кивнул. Если уж отец невесты собрался увезти семью с праздника, ведущему оставалось последнее средство – напомнить, зачем эти люди вообще собрались за одними столами.
Я подошёл к отцу Кати с микрофоном, но говорить начал раньше, чем включил его. Пусть сначала услышит человек, которому я обещал.
– Профессор, в среду вы передали мне тост от семьи, – я остановился напротив него, между его столом и дорожной сумкой. – Сегодня я обещал договорить его. Пересдачу принимаете?
– Пересдачу принимаю, – профессор разжал кулак: очки, которые он снял, передавая тост Эдуарду, всё это время пролежали в ладони. Он развёл дужки, надел очки и кивнул. – Договаривайте.
– Спасибо, профессор. Оценку за исполнение поставите сами, – я отступил, открывая ему вид на дочь. – Начало вы уже слышали. Продолжение будет от вашей семьи, как мы договаривались в среду.
Родня невесты села обратно. Сумка осталась у ног, зато Катя перестала вытирать слёзы и обхватила ладонь Тимура обеими руками. Кто-то повесил пальто обратно на спинку стула, официант осторожно поставил перед профессором чистый бокал – взамен того, что разбили у стола невесты.
Я включил микрофон и прошёл к середине зала.
– Дамы и господа, я начал этот тост с человека, который всю жизнь ставит зачёты. Сегодня он сам получил вопрос не по билету, – я повернулся к отцу Кати. – Вы всегда ценили честный ответ выше выученного. И это редкое свойство, профессор. Выученный ответ приятнее слушать, зато на честном потом строят жизнь – и студент, и семья.
Катин отец положил руки на стол и слушал, выпрямившись. Я перевёл взгляд на молодых.
– А ещё я знаю одного жениха, который ради вашей дочери готов начать с нуля в Питере. Двери там открывать самому, место искать самому, а дедов кабинет останется в Москве. Влюбиться легко, Тимур. Собрать чемодан ради любимой – уже поступок.
Тимур покраснел сильнее, чем на регистрации, а Катя уткнулась лицом ему в плечо.
– Так вот, дорогие молодые, – я сделал паузу и дал залу выдохнуть. – Жизнь иногда подсовывает преподавателю поддельную работу. С чужой подписью, с красивой обложкой и с гнильцой внутри. Но обманутый экзаменатор остаётся честным экзаменатором. Если он умеет признать ошибку и принять пересдачу.
Тётушки заплакали. Катя засмеялась сквозь слёзы, а профессор первым поднял бокал.
– Тимур, у вас впереди другой город и новая работа, – я приблизился к молодым и чуть опустил микрофон, чтобы последние слова достались именно им. – А у тебя, Катя, будет человек, который по утрам варит кофе, и отец, который умеет принимать пересдачи. Держитесь друг за друга крепче, чем Михаил Васильевич держал сегодня ноту в «Голубом вагоне». Любите, ругайтесь, миритесь – и пусть дома у вас всегда найдётся место для честного разговора.
– Пап, иди к нам, – Катя вытерла щёку и поманила отца. – С нами выпьешь.
Он обошёл стол и обнял её за плечи. Тимур освободил ему место между собой и невестой, и на этот раз профессорский бокал поднялся уже рядом с молодыми.
– За молодых, – он протянул его над их сцепленными руками.
Михалыч поднялся во весь рост, но рюмку вскинул не сразу. Он смотрел на внука – долго, как в четверг смотрел на смету, – и Тимур этот взгляд выдержал.
– В Питер, значит, – Михалыч хмыкнул и повёл рюмкой в сторону Тимура. – Иди своим ходом, дед спорить не станет. Свадьбу играть!
Рюмка взлетела над его головой, а официант у локтя хозяина едва удержал поднос с минералкой.
Его люди подхватили первыми, потом к ним присоединились обе половины зала:
– Свадьбу играть!
– Торт и танец молодых! – я повёл микрофоном в сторону сцены. – Профессор, второй круг вальса – за вашей роднёй!
Молодые вышли на паркет, и вокруг них сразу образовался круг из телефонов. Тимур вёл Катю осторожно и смотрел под ноги, как на первом льду. Катя заметила его напряжение и что-то прошептала, после чего жених рассмеялся и наконец перестал следить за собственными ступнями.
Торт выкатили из кухни, а люди Армена повели профессорских тётушек танцевать. Та самая дама в жемчугах выбрала самого широкоплечего.
– Спину держите, – она взяла его под руку и повела на паркет. – И туфли мои берегите.
– Музыку весёлую давайте, – Армен прошёл вдоль танцующих и поднял обе руки. – Свадьба у нас сегодня, науку завтра делать будете!
– Армен, они и танец по науке сделают, – я встретил его возле стола, напротив которого тётушка уже поправляла партнёру локоть. – Главное, сданную работу не возвращать.
Он загоготал и потянул меня чокнуться оставшейся минералкой. Костя снял молодых у торта, а следом развернул камеру на танцующих: ещё час назад город смотрел разборку, а теперь ему доставались крем, вальс и тётушка, гоняющая кавказского богатыря по па.
Я наконец опустил микрофон. Голос ещё работал, зато ноги требовали от владельца подписать протокол о полной выработке.
После полуночи, когда календарь в телефоне перескочил на воскресенье, Михалыч махнул мне, подзывая к своему столу, и бросил через плечо:
– Сват, и ты иди сюда. Посмотришь, как у нас дела закрывают.
Отец Кати встал рядом, а Михалыч достал деньги и начал отсчитывать пачки.
– Сто пятьдесят по смете. Двадцать за опцию, – он сложил всё передо мной и обратился к профессору. – У Волковых за работу так платят. Человек вечер сделал – человек деньги получил.
– Спасибо, Михаил Васильевич, – я пересчитал пачки при нём, потому что привычка к порядку тоже бывает формой уважения. – За опцию отдельная благодарность от зала: «Голубой вагон» у вас получился лучше любого ресторанного оркестра.
– Ты следующий раз только предупреждай заранее, – Михалыч усмехнулся. – Я тебе за тамаду плачу, а пою сам.
– Принято к зачёту, – отец Кати посмотрел на пачки и поправил манжету.
Я убрал деньги и тут же открыл банковское приложение. Ольга как раз застёгивала последнюю сумку у своего стола.
– Оль, ставку за стол перевёл, – я повернул к ней экран с подтверждением. – Проверь, чтобы потом ты мне телеграмму из одного слова прислала, а не из трёх букв.
– Пришло, – Ольга сверила уведомление и убрала телефон в карман. – Ставка на месте, этот стол закрыт.
Усталость у неё на лице была та же, что у меня, только Ольга держалась лучше.
У выхода меня догнала Марина. Она уже стояла без папки, зато с прежним видом женщины, у которой на сегодня остался один незакрытый вопрос.
– Суббота кончилась, Распутин, – она застегнула верхнюю пуговицу пальто и постучала ногтем по циферблату. – Твои условия я помню.
– Значит, назначаем встречу на этих условиях. Без рук, – я отошёл с ней к стене, освобождая проход гостям. – Способ обмена ищем вместе. Придумаем такой, при котором оба уйдём живыми и при своём опыте.
Марина чуть прищурилась, потом коротко усмехнулась.
– Напиши, во сколько, – она подхватила сумочку и пошла к машине.
Я вернул Косте телефон с эфиром – он уже паковал свою белую коробочку, – а мы с Ольгой выкатили кофры к такси.
– Обещали «две небольшие сумки», – водитель открыл багажник и с укором прикинул ладонью высоту кофров. – Ладно, грузите.
– Аккуратнее, там биттеры, – Ольга приняла у меня второй кофр и придержала дверцу. – Разобьёшь – сам будешь багажник отмывать.
Мы погрузили оборудование, разъехались по домам, и вскоре я стоял на своей кухне перед самым роскошным ужином, доступным ведущему со ста семьюдесятью тысячами выручки: дошираком. Я залил лапшу кипятком, прижал крышку и понёс доширак к дивану: дожидаться у плиты было выше моих сил.
Я забросил куртку на спинку стула и устроился на диване с телефоном в одной руке и вилкой в другой. Под крышкой лапша разбухала и набирала консистенцию зала после десятого тоста: подвижную и слегка опасную для белой рубашки.




























