Текст книги "Система Распутина. Том 1 (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 14
В семь сорок утра я стоял у служебного входа «Паруса» и чувствовал себя человеком, который пришёл на экзамен, не зная билетов. Ночь в автобусе и два часа сна дома – это вам не бизнес-класс. Шея не поворачивалась, в голове гудело, а перед глазами до сих пор стоял медведь, жующий вяленого леща из Стёпкиной сумки.
Система, как всегда, не подвела:
Задание: «Чистый склад».
Найдите подброшенную партию до 10:00.
Иначе её найдут не вы.
Осталось: 2:19:59… 2:19:58…
«Спасибо, родная. Таймер прямо в мозг, как будильник в ад».
Первым делом я набрал Ольгу.
– Дим, ты издеваешься? – голос у неё был спросонья злой, как у осы в банке. – Мы с озера в четыре утра приехали!
– К восьми в клуб. Это важно.
Она помолчала. Я уже приготовился к тридцатисекундной лекции о том, кто я после танцев с Мариной, но она просто буркнула:
– Буду.
И через двадцать минут она реально влетела в служебку – с двумя стаканами кофе. Один молча поставила передо мной. Ни «доброе утро», ни «как дела». Кофе как перемирие: с дымком, но без обнимашек.
«Крипта ещё не переведена, зато кофе – с двумя сахарами, как я люблю. Запомнила».
Статус Ольги Ветровой: обижена, но в строю.
«И на том спасибо».
Соколова подъехала в пять минут девятого. Привела Стёпку – серого, осунувшегося, с глазами человека, который всю ночь сидел у неё на глазах, как зайчонок в аквариуме у пираньи. Она положила на стол его телефон:
– Ночью не отходил. Телефон был у меня.
Я разблокировал экран – пароль Соколова вытрясла из парня ещё ночью, сама сказала, – повернул к Стёпке сообщение: «Завтра в 10:00, половина уже на месте».
– Стёп, смотри, у тебя выбор, как в квесте. Вариант первый: ты соучастник. Вариант второй: свидетель. Первый садится, второй даёт показания. Выбирай.
– Я ничего не заносил, – он отвернулся к окну. – И телефон отдайте. Это моё.
«Ну да, ну да. И коробка в четверг сама себя занесла».
– Телефон пока у следствия, – я кивнул на Соколову. – Следствие у нас женщина суровая.
Склад «Паруса» встретил нас тишиной и сотнями позиций: полки от пола до потолка, ящики, ряды бутылок, в которых могла потеряться и третья мировая, не то что три бутылки палёнки. Искать наугад – до пенсии искать.
И тут меня осенило. Бутылки из сумки Стёпки – те, что медведь рассыпал по асфальту, – я хорошо рассмотрел: наклейки складского учёта на них были свежие, белые, новенькие. Значит, подставу оформили «как принятую». А принятый товар фиксируется в журнале приёмки. Номер наклейки – в журнале, позиция – на полке. Если номера приписали к чужому товару – журнал это покажет.
– Елена Викторовна, журнал приёмки. Оля, читаешь номера с полок, я сверяю.
Соколова посмотрела на меня долгую секунду – мол, с каких пор бармен разбирается в складском учёте, – но журнал открыла.
И тут она выложила свой козырь. Вывела на планшет запись коридорной камеры за четверг. На зернистом чёрно-белом экране Стёпка нёс в сторону склада коробку, которая заметно прогибалась под весом. А выходил – с той же коробкой, но уже пустой, сложенной вдвое.
– «Тару выношу», – процитировал я. – Тару, Стёп, выносят пустой. А ты заносил полную.
Стёпка отвернулся к стене. Уши у него были красные, как помидоры на грядке.
К девяти в клуб потянулась кухня – на заготовку к вечеру. Гоги появился в дверях склада с поварами, оглядел наш расклад: Соколова с журналом, Ольга с полками, я с телефоном и Стёпка лицом к стене.
– Что ищем? – коротко спросил Гоги.
– Палёнку. «Праздник» подбросил.
Гоги сплюнул – образно, в зоне склада он себе такого не позволял, – и повернулся к своим:
– Своим свои помогают! Ящики двигайте! Быстро!
И повара двинули. Штабеля тоника поползли в сторону, как айсберги, увидевшие «Титаник». Скажу честно: я в жизни не видел, чтобы ящики двигали с такой яростью.
Достижение «Свой среди своих»: действует.
«Свой среди своих, значит. Хоть от достижения толк есть».
В 09:32 Ольга, стоя на стремянке, свесилась над ящиками тоника:
– Дима! Тут две бутылки за ящиками. Наклейки – наши, но по журналу тут тоник.
Я забрал бутылки. «Праздник», та же партия, что со склада и из сумки. Этикетки чуть съехали вбок – фирменный почерк, как у серийного убийцы. Соколова молча опечатала обе в пакет и расписалась.
«Чистый склад»: найдено 2 ед.
Ожидаемый объём партии: не определён.
«Не определён. Понятно. Система, ты как обычно: весь туман наведёшь, а конкретики – ноль».
Но я-то умел считать. В сумке, которую медведь вскрыл на озере, было три бутылки. Сообщение Серого: «половина уже на месте». Если вторая половина – три, то и первая – три. Значит, в клубе лежит третья бутылка. И мы её до сих пор не нашли.
Следующие двадцать минут мы прошли склад ещё раз, потом бар, потом полки за стойкой. Тоник, джин, вермуты, сиропы. Ноль. Две бутылки – и ни одной больше.
Осталось: 00:05:12…
У входа остановилась машина. Я выглянул в зал: тёмный седан, из него выходили трое – и один с бородой и роговыми очками что-то мне очень напоминал.
«Пять минут. Третья бутылка где-то тут. И гости уже на пороге».
– Так, – я потёр виски. – Теперь самое интересное.
Ровно в десять дверь «Паруса» открылась, и в зал вошла проверка. Я таких видел сотнями в прошлой жизни: налоговые, пожарные, санэпидем. У всех одна походка – человек, который владеет вашим заведением следующие два часа, знает об этом и никуда не торопится.
Впереди шёл майор ОБЭП. Самая обычная одежда, самое обычное лицо – и голова высоко поднята, взгляд надменный, как у сфинкса, которому платят зарплату. Система тут же подсветила:
Объект: майор ОБЭП Ковалёв.
Совпадение: сотрудник, запрашивавший накладные в прошлый визит.
«Ага. Тот самый „гость“, что ходил к Соколовой и обещал вернуться с проверкой. Вернулся, скотинка, как честный человек».
За ним – двое понятых. И вот тут у меня внутри всё сделало сальто. Первый понятой: борода, очки в роговой оправе, свитер. Хипстер. Тот самый, что в четверг стоял на стуле и вёл «прямой эфир» про палёнку.
Объект: понятой. Связь с агентством «Праздник»: 70%.
«Семьдесят процентов. Случайный прохожий, ага. Случайный, как крыша над головой».
Нина Александровна встречала их у стойки – приехала на проверку лично, бледная, но собранная. Рядом Соколова. Стёпку посадили на табурет у служебной двери, где он сидел, вцепившись в колени, как в спасательный круг.
Майор положил на стол бумагу. Бланк. Шапку я разглядел с двух метров – агентство «Праздник», донос о продаже суррогатного алкоголя в клубе «Парус».
«Донос на фирменном бланке. Они даже не парятся. Это как прийти грабить банк в футболке „Я граблю банки“».
Я шагнул вперёд:
– Товарищ майор, позвольте. Подставу мы уже нашли и опечатали, две бутылки на складе, у управляющей протокол…
– Вы кто? – Ковалёв посмотрел на меня так, как смотрят на пыль на ботинке.
– Бармен. Распутин.
– Бармен, – повторил он, будто пробуя слово на вкус и находя его кислым. – Мнение бармена в протокол не идёт. Отойдите от стола.
Нина поймала мой взгляд и едва заметно покачала головой: молчи.
«Двадцать лет я сам решал, кому давать слово в эфире. А теперь мне затыкают рот на моей же площадке. Ска… терпи, Дима. Слово без права голоса – проигранное слово».
Я отошёл. Молча. Но считать мне никто не запретил, и я начал считать.
Обход начался с бара. Хипстер шёл вдоль стойки с видом знатока, что-то бормотал второму понятому, кивал на полки. Играл он хорошо, надо признать: на камеру получился бы убедительный случайный свидетель. Если бы не одно «но»: меня этот свидетель в прошлый четверг пытался утопить в прямом эфире.
Он посмотрел в мою сторону ровно один раз – и сразу мимо. Люди, которые смотрят мимо, запоминают тебя лучше всех.
А потом он подошёл к верхней полке бара. Потянулся. Снял бутылку «Праздника» и поднял её над головой – точно так же, как в четверг поднимал телефон со своего стула. Жест-победитель, жест «смотрите все».
– Вот, – сказал он громко. – На полке. В торговом зале.
Так находке не радуются даже археологи с амфорой.
«В 09:55 я сам облазил эту полку. Там был пыльный „Мартини“ и два сиропа. И никакого „Праздника“».
Майор фиксировал. Сфотографировал бутылку в руках понятого, место на полке, бутылку крупным планом. Затем сел за стол, раскрыл папку и разложил перед собой бланки. Рядом поставил печати. Свинцовые, бл… как в кино про шпионов. Печать на опечатывание зала, печать на опечатывание склада. Марина обещала, что проверка придёт с печатями. Пришла. С печатями.
– Клуб будет опечатан до результатов экспертизы, – объявил он ровным голосом человека, который говорил это сто раз и ещё триста скажет. – Подпись владельца или представителя.
Нина сделала маленький шаг к столу и остановилась. Соколова смотрела на меня поверх очков – и в этом взгляде я прочитал всё: «Ты говорил, что нашли всё».
«Чистый склад»: обнаружена единица партии.
Обнаружил: не вы.
«Остроумно. То есть задание я технически завалил, потому что третью бутылку „нашёл“ их понятой. На полке, где перед приходом проверки её не было. Спасибо, Система, хоть посмеялась».
Я прикидывал варианты, как на пульте перед прямым эфиром. Заговорить сейчас? Меня уже один раз выставили за скобки – бармен, мнение не идёт в протокол. Начну перебивать – выведут из зала, и дальше Нина подписывает всё, что ей сунут. Промолчать? К обеду «Парус» закрыт, донос подтверждён находкой, и «Праздник» забирает раунд всухую.
Значит, нужна минута. Одна. Такая, в которой майору будет неудобно отказать – при хозяйке, при управляющей, при понятых. Такие минуты не дают. Такие минуты берут.
Хипстер тем временем пристроился у окна и что-то тихо диктовал в телефон. Второй понятой кивал. Майор занёс ручку над бланком.
– Подписываем, – сказал Ковалёв.
Я глубоко вдохнул.
«Ну что, Лазарев. Эфир начался. Без права на второй дубль».
– Товарищ майор, – я вышел вперёд. – Одна минута до подписи. Потом подпишу сам, если не передумаете.
Ковалёв посмотрел на меня поверх бланка. Долго. Секунды три – а это, между прочим, вечность, когда у тебя на столе лежат печати.
– Минута, – сказал он наконец. – При всех. Говорите.
«Сработало. Отказать на глазах у хозяйки, управляющей и понятых – значит признать, что исход решён до проверки. А он честный. Или очень хочет казаться честным – что для моих целей одно и то же».
Я не стал тянуть. Эфир учит: минута – это сто восемьдесят слов, и ни одним больше.
– Смотрите, какая цепочка. Звено первое: вчера пришло заключение лаборатории. Три бутылки, которые Соколова раньше нашла на нашем складе, – суррогат, партия агентства «Праздник». Звено второе: номер этой партии стоит в накладной «Праздника», от которой «Парус» отказался при приёмке. Документ у управляющей. Звено третье: человек «Праздника» передал нашему сотруднику конверт. Запись с камеры сохранена. Звено четвёртое: вчера этому же сотруднику пришло сообщение от контакта «Серый» – «завтра в десять ноль-ноль, половина уже на месте». Десять ноль-ноль, товарищ майор. Вы вошли секунда в секунду.
Я говорил ровно, как диктор на финальной сводке. Хипстер у окна перестал диктовать в телефон. Нина не дышала.
Ковалёв сложил руки на столе:
– Заключение – на старые бутылки, а не на эти. Конверт – не бутылка. Бутылка – не Эдик. А сообщение от «Серого» – не подпись Эдика.
«Чёрт. А он слушал. Он реально слушал и разобрал цепочку быстрее, чем я её строил. Хороший следователь – худший собеседник для бармена».
И тут Соколова сделала то, за что я был готов её расцеловать. Молча вышла, вернулась из кабинета и положила на стол два опечатанных пакета.
– Пакет один, – сказала она. – Бутылки из сумки сотрудника, вскрытой вчера на базе отдыха. Собраны при всех, опечатаны мной ночью, подпись моя. Пакет два – две бутылки, изъятые сегодня в девять тридцать две со склада клуба, до вашего прихода. Опечатаны при свидетелях.
Она подала майору журнал приёмки:
– Номера наклеек на обеих бутылках по журналу значатся как тоник. Партия на всех бутылках одна. Та самая, из отказной накладной.
Ковалёв сличал номера. Раз. Другой. Лицо у него не дрогнуло, но пальцы на секунду остановились.
– Цепочка замыкается, – сказал я. – Товар «Праздника» на складе «Паруса», оформленный как наш приём. Это подстава, а не торговля.
– У вас осталось двадцать секунд, – ответил он. – А бутылка из зала – вне ваших пакетов.
«Точно. Третья. Ну что ж, добивание – моё любимое».
Я взял со стола «находку» через салфетку – криминальные сериалы меня многому научили, – открыл, пока никто не успел возразить, плеснул на донышко в чистую рюмку и поднёс к носу. Потом снял кончиком соломинки каплю на язык и сразу сплюнул в отдельную салфетку. Глотать такое нельзя никому – мне в первую очередь.
Плоский. Спирт с сивушным хвостом: в нос бьёт, на языке остаётся. Тот самый вкус. Лесная, узнаю тебя из тысячи.
Пальцы отозвались знакомой дрожью – «Точная мера» взяла своё. Ольга, ничего не спрашивая, подала мне лёд, завёрнутый в полотенце. Я прижал его к локтевому сгибу, не прерываясь.
Сличение состава с образцами: «Лесная», «Версаль».
Совпадение: подтверждено.
«Спасибо, булочка. Хоть ты официально и не вещдок, а мне и так вещдок».
– Пробовал, – сказал я и поставил рюмку. – Тот же суррогат, что на Лесной, где траванулась дочь Армена, и та же дрянь, что была на столе у Михалыча в «Версале». Спросите у его людей – они ту бутылку понюхали и забрали, а Михалыч обещал отдать её на экспертизу.
При имени Михалыча в зале повисла тишина особого сорта. Такая бывает, когда ведущий называет в эфире спонсора. Ковалёв поднял на меня глаза – впервые по-настоящему, а не как на пыль.
– Партия чужая, – признал он. – Это я фиксирую.
Нина выдохнула. Рано.
– Но, – майор поднял палец, – бутылка обнаружена на полке торгового зала во время проверки. В присутствии понятых. Формально – клуб ею торговал. Протокол будет составлен.
«Вот оно. Формализм – последняя крепость честного человека, которому приказали. Партия чужая, но бутылка „найдена в клубе“».
Я посмотрел на верхнюю полку. На то место, где в 09:55, за пять минут до их прихода, я сам проверял каждую бутылку. Где лежал пыльный «Мартини» и два сиропа.
И задал себе единственный вопрос, который имел значение:
«Если я её там не видел, а понятый её оттуда „снял“ – как она туда попала?»
– Товарищ майор, – сказал я медленно. – А можно я кое-что покажу вам про эту бутылку? Буквально руками. Тридцать секунд.
Ковалёв посмотрел на часы. Потом на печати. Потом на меня.
– Тридцать секунд, – кивнул он. – Последние.
Хипстер у окна насторожился. И правильно сделал.
Я снова взял «находку» через салфетку и понёс её к бару. Поставил на стойку. Потом снял с той же верхней полки две соседние бутылки и выстроил все три в ряд.
– Смотрите, товарищ майор.
Соседние стояли в пыли. На плечах, на горлышках – барная пыль особая, липкая, она садится за сутки, а у меня утром руки до неё просто не дошли. А «находка» – чистая. Стекло гладкое, будто её только что протёрли. Я положил ладонь на плечо бутылки:
– И тёплое. Попробуйте сами.
Ковалёв приложил ладонь. Сначала к одной, потом к другой. Брови у него дрогнули – впервые за утро.
– Бутылки на полке под кондиционером остывают за полчаса, – сказал я. – Эта тёплая. С полки так не снимают. Так достают из кармана. Под курткой, у тела, тридцать шесть и шесть.
Хипстер среагировал быстро, надо отдать должное:
– Она стояла здесь! Я только снял её с полки, все видели!
– Все видели, как ты её снимал, – кивнул я. – Это правда. А вот как она там оказалась – сейчас посмотрим.
И тут я произнёс фразу, которую говорил этому человеку в четверг, когда он стоял на стуле с телефоном:
– Камера над стойкой всё пишет.
У хипстера дёрнулась щека. Он помнил. Ох, как он помнил. Помнил – и всё равно полез. Похоже, рассчитывал, что находке понятого поверят раньше, чем полезут смотреть запись. Не угадал.
– Елена Викторовна, – я повернулся к Соколовой. – Запись бара, сегодня, с десяти ноль-ноль.
Соколова уже держала планшет наготове. Вывела на экран. Мы все – майор, Нина, понятые – смотрели на зернистую картинку: вот в 10:00 входит проверка, вот обход бара, вот хипстер идёт вдоль стойки. В 10:07 его правая рука ныряет во внутренний карман куртки. Секунда – и рука с бутылкой поднимается к верхней полке. Пауза. Рука снова снимает бутылку – уже «находит».
– Стоп-кадр, – сказал я. – Вот карман. Вот полка. Вот ваша находка, товарищ майор.
Соколова, не спрашивая, вывела рядом вторую запись. Четверг. Тот же человек – борода, роговые очки, тот же свитер, паразит ты мерзопакостный, – стоит на стуле у того же стола и вещает в телефон про палёнку в «Парусе».
– Это ваш понятой, – сказал я. – В прошлый четверг он устраивал здесь провокацию для агентства «Праздник». А сегодня «Праздник» прислал его в понятые. С бутылкой в кармане.
Зал молчал. Второй понятой отшагнул от хипстера, как от человека с чумной меткой.
Ковалёв смотрел на планшет, потом на хипстера. Тридцать секунд давно кончились, но на часы майор больше не смотрел. Заговорил он на тон ниже:
– Вы отстранены. В протокол вы пойдёте отдельной строкой.
Хипстер открыл рот. Закрыл. Побледнел он красиво, равномерно, как поляна под первым снегом. Второй раз за неделю этот человек проигрывал эфир – и оба раза мне.
«Реванш не состоялся, бородач. Подпишись на канал».
Я уже потянулся было к печатям взглядом – мол, убирайте, – но Ковалёв не убирал. Он стоял, сложив руки, и смотрел на меня тяжело.
– Понятой – подлог. Это зафиксировано. – Он кивнул на планшет. – Но. Две такие же бутылки лежали на складе клуба. И заносил их – по вашей же записи за четверг – сотрудник клуба. Склад клуба – ответственность клуба. Протокол остаётся.
Нина побледнела. Соколова сжала губы так, что они исчезли.
«Вот это ход. Честный, грамотный, железобетонный. Понятого он сдал, но печати не убрал. Формально он прав – прав, зараза».
И тут я понял, где у этого кольца слабое звено. Оно сидело на табурете у служебной двери и сжимало колени.
Я подошёл к Стёпке и присел напротив на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Майор смотрел. Нина смотрела. Весь зал смотрел. А я заговорил с ним тем голосом, каким двадцать лет брал интервью у людей, которым было что терять: тихо, ровно, без нажима. Нажим пугает. Тишина – нет.
– Стёп. Смотри на расклад. Серый – на свободе. Твоего хипстера только что отстранили, и его уведут первым. А в протоколе, если его подпишут, останешься один ты. Сотрудник клуба, который заносил суррогат на склад. С записью, с пакетами, с твоим телефоном.
Он сглотнул.
– Утром я предлагал тебе выбор. Он не сгорел. Соучастник – или свидетель. Соучастник отвечает за всё. Свидетель рассказывает, кто дал коробку, – и идёт домой. У тебя одна минута, Стёп. Меньше, чем у меня была.
Стёпка смотрел мимо меня – на дверь, за которую только что увели… нет, пока только отвели в сторону хипстера. Но Стёпка видел: следующим поведут его. Он это понял. Я видел, как это до него доходит, – по глазам, как по табло.
– Это Серый, – выдавил он. – В четверг он дал коробку и деньги. Велел занести на склад и наклеить номера с нашего рулона. Учётные. А сумку… сумку я должен был привезти после озера, довезти вторую половину…
– Сколько было в коробке? – спросил я.
– Три. Все три я за тоник сунул. А в пятницу одну вынес и отдал Серому. Он велел. Сказал – пригодится.
Я посмотрел на хипстера. Похоже, пригодилась. Арифметика у меня сошлась – промахнулся я только с адресом.
Соколова протянула ему телефон. Стёпка открыл переписку и отдал аппарат майору:
– Вот. Всё тут. Деньги, адрес, «завтра в десять».
Ковалёв брал телефон двумя пальцами, как берут раскалённую монету. Читал. Листал.
– Здесь указание подбросить товар, – он постучал по экрану. – Подброс фиксирую. Опечатывать клуб по этим бутылкам не буду.
А потом он сделал то, чего «Парус» ждал с десяти утра. Закрыл папку. Собрал бланки. И сложил печати – одну, вторую – в портфель.
Единица из кармана понятого: внесена в клуб после 10:00.
Подброшенная партия найдена вами до 10:00: 2 из 2.
Задание «Чистый склад» выполнено!
+20 опыта. Уровень 6. Опыт: 15/100.
Новый свидетель: Степан. Показания зафиксированы.
«Шестой уровень. А я-то уже записал себя в двоечники. Могла бы, родная, сразу сказать, что „не вы“ – это не про задание».
Нина молча кивнула Соколовой – в этом кивке было больше, чем в речи на двадцать минут. Хипстер уходил, ни на кого не глядя. Второй понятой держался на шаг позади и делал вид, что они вообще не вместе. А из дверей кухни, где всю проверку стоял весь наш цех, донёсся голос Гоги – громко, с чувством, на весь зал:
– Жучила вот! Говорил я!
Я не стал уточнять, к кому это относилось. К Стёпке – точно. К хипстеру – возможно. Ко всему агентству «Праздник» – наверняка.
Ковалёв застегнул портфель. Поднял на меня глаза – и в них уже не было пыли на ботинке. Было что-то новое. Осторожное.
– Распутин, – сказал он. – Выйдите со мной на пять минут. Без хозяйки. И без протокола.
«О. А вот это уже интересно. Пять минут наедине, без протокола. Значит, сказать хочет больше, чем записать. Если только…»
У служебного входа было холодно и пахло осенью. Ковалёв достал сигарету, закурил – чутьё подсказывало мне, что курит он редко и только в двух случаях: когда всё очень плохо и когда всё неожиданно хорошо. Сегодня, судя по всему, был второй случай. Хотя с честными людьми никогда не знаешь наверняка.
Молчал он секунд тридцать. Я тоже молчал. Первое правило интервью: кто заговорил первым – тот и отвечает.
– Дело о суррогате «Праздника» у меня открыто давно, – наконец сказал он, глядя не на меня, а на пустую парковку. – Полгода. Три раза я выходил с ним наверх. И три раза оно возвращалось ко мне с резолюцией «закрыть за отсутствием». Бумага на бумагу, подпись на подпись.
«Вот и подтверждение слов Армена: человек в погонах за спиной Эдика – это не легенда. Это оргструктура».
– На Эдика, кстати, после «Версаля» материал заводили, – Ковалёв выпустил дым. – Вечером завели, к утру материал потерялся. Вместе с объяснениями свидетелей.
– Потерялся, – повторил я. – Ага. Как носок в стиральной машине.
Ковалёв усмехнулся – одним углом рта, экономно, как тратил всё остальное.
– Его прикрывают, Распутин. И не «кто-то». Конкретные люди с конкретными телефонами. Каждый раз, когда я копаю, звонит телефон, и копать становится некому.
– А что тогда поможет? – спросил я прямо.
Он затушил сигарету о подошву – аккуратно, майор всё делал аккуратно, – и повернулся ко мне:
– Шум. Громкий такой шум, который не замнёшь звонком. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Пока это бумаги и переписка – дело закроют, как три прежних. Сегодняшний протокол ляжет в отдел и ляжет рядом с ними. Я дальше его вести отказываюсь – не потому что не хочу, а потому что не могу. Понимаете разницу?
– Понимаю. Хотеть вы хотите. Мочь – не можете.
– Именно.
«Шум. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Ска… да он мне описал прямой эфир. Майор ОБЭП только что заказал мне прямой эфир».
А потом он сказал то, ради чего, похоже, и выводил меня без протокола:
– Теперь цена. Ваша фамилия сегодня в протоколе, Распутин. Как источник улик, как свидетель, как лицо, давшее показания. Этот протокол уйдёт наверх, и наверху её прочитают. Все. И люди Эдика, и те, кто его прикрывает. Вы понимаете, что это значит?
Понимал ли я. Двадцать лет я делал так, что моё лицо знала вся страна – и ни разу за это время меня не хотели убить. А тут – третья неделя в новой жизни, и очередь выстраивается, как за билетами на «Кино».
– Понимаю, – сказал я. – Имя у успеха всегда настоящее. Давно пора было его назвать.
Ковалёв посмотрел на меня внимательно – и в этом взгляде я прочитал что-то похожее на уважение. Он продиктовал номер телефона:
– Звоните. Если появится ваш «шум» – я приду быстро.
Система, разумеется, не могла не прокомментировать:
Карточка обновлена: майор Ковалёв, ОБЭП.
Отношение к носителю: настороженный союзник.
Особое дело: суррогат агентства «Праздник» (закрыто сверху × 3).
«Настороженный союзник. Лучший сорт союзника: врага не выбирают, а настороженный союзник хотя бы звонит первым. Вроде».
Он ушёл – сел в седан и уехал, ни разу не оглянувшись. Я остался у служебного входа с холодным кофе в руке. Ольга, выходя, молча сунула мне стакан – свой утренний, так и не выпитый, – и ушла к остановке, не оборачиваясь. Крипта, похоже, всё ещё стояла между нами, как Китайская стена. Но кофе был с двумя сахарами – а это уже переговоры.
Я посмотрел на утреннее небо. Утро было выиграно. «Парус» – без печатей, Стёпка – свидетель, майор – союзник с номером телефона. А имя Распутина лежало теперь в протоколе, который прочитают люди, закрывающие дела звонком.
«Уровень шесть. Эдик теперь знает, кого звать по фамилии. Ну и ладно. Если понадобится шум – у меня уже есть кому позвонить. В прошлой жизни я тоже каждую неделю выходил в эфир, не зная, будет ли следующая».
Телефон завибрировал. Михалыч.
– Дима! – голос у него был громкий и довольный, как у человека, который только что выиграл спор. – Тимур женится! В субботу! «Золотой век», сбор в шесть!
– Поздравляю, – сказал я и тут же прикинул: суббота, «Золотой век»… – Михаил Васильевич, а там же договор с «Праздником». Меня туда в прошлый раз только гостем пустили.
– С рестораном я договорился, – отрезал он. – На нашей свадьбе «Праздника» не будет. А поздравлять будешь в субботу! Вести будешь ты, Дима. Я уже сказал всем – мой бармен, который на «Версале» всем показал. Восемьдесят человек, весь город будет! Так что смотри у меня – облажаешься, я тебя… – он добродушно порычал в трубку что-то невразумительное, но очень выразительное.
– Не облажаюсь, Михаил Васильевич. Только ведение – отдельной строкой. Я теперь по прайсу.
На том конце крякнули.
– Бизнесмен, – с удовольствием сказал Михалыч. – Заезжай в четверг, обсудим. – И отключился.
Я опустил телефон. Посмотрел на сохранённый номер Ковалёва. Потом на дверь клуба, из которой доносился гул кухни – Гоги рассказывал поварам про «жучилу», и каждый раз история обрастала новыми подробностями.
Восемьдесят человек. Весь город. В субботу.
«Майор хотел шум, который увидит весь город. А Михалыч только что собрал мне весь город в одном зале. Система, ты это специально?»
Система молчала. Но я уже научился читать её молчание: когда она молчит – значит, зрит в корень и ухмыляется.
– Ладно, – сказал я вслух, допил холодный кофе и пошёл к остановке. – Свадьба так свадьба. Погудим.




























