444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 1 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Система Распутина. Том 1 (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:00

Текст книги "Система Распутина. Том 1 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко

Жанр:

   

РеалРПГ


сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15

В среду «Золотой век» встретил нас знакомой позолотой и лепниной. Пахло старым бархатом и перестроечной пылью – у меня тут же защекотало в носу, и я чихнул уже на пороге, как будто здоровался с заведением. Я был здесь две недели назад – спасал юбилей Тамары Петровны и выиграл пари у Эдика. С тех пор, кажется, это место стало моей личной ареной.

– Ты хоть понимаешь, куда мы едем? – буркнула Ольга ещё в такси, пока нас трясло по ухабам.

– На свадьбу, – я придержал папку, которая съезжала с колен на каждом повороте. – Точнее, за ней: сначала её надо выиграть у отца невесты.

– Угу, – Ольга отвернулась к окну.

Весь разговор. С тех самых танцев с Мариной Ольга общалась со мной рублеными фразами, как телеграммами. Сто рублей за слово, пятьсот за улыбку. Вчерашний кофе с двумя сахарами был, видимо, верхом нежности.

«Ладно, Ветрова. Я умею ждать. Я однажды полгода ждал, пока спонсор утвердит заголовок».

Управляющий выскочил к нам у входа – тот самый мужичок с бегающими глазками и зачёсом, который разваливался от лёгкого ветерка. Но сегодня он улыбался.

– Распутин! Узнал, узнал! – он затряс мою кисть обеими своими. – Тот юбилей до сих пор вспоминаем! Тамара Петровна звонила, спрашивала, выйдете ли вы на её соседку.

– Только в праздники, – подмигнул я.

– Михаил Васильевич предупредил, – он оглянулся на вход и наклонился ко мне. – Людей «Праздника» на этой свадьбе не будет. Слово дал – значит, будет сделано. Бар – наш, ресторанный. Вайфай, правда, только для персонала, гостевого не даём.

«Вайфай для персонала. Запомните это место, дамы и господа».

У поворота в коридор я поймал его за локоть.

– А теперь познакомьте меня с этой свадьбой целиком, – я приподнял папку, с которой приехал. – Кто выбирал зал, кто распоряжается баром и что уже обещано семье невесты? Спрашивать за вечер будут с меня, и я хочу заранее знать, с кем договариваюсь.

Управляющий опасливо глянул на двери малого зала. Я отпустил его локоть и зашагал рядом: на ходу ему явно рассказывалось легче.

– Зал, по правде, выбирала не наша сторона, – зачастил он, ведя нас по коридору. – Семья невесты настояла. Отец Кати – человек учёный, хотел приличное место. Михаил Васильевич уступил: с будущей роднёй мир дороже. И… – он замялся. – Говорят, семье очень помогли со скидкой на зал. Кто-то из знакомых.

«Кто-то из знакомых. Хм. Ладно, разберёмся».

Мы вышли в малый зал, и до меня дошло: экзамен начался без предупреждения.

За столом у окна сидели двое. Девушка лет двадцати пяти – Катя, кто же ещё, – и мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке. Твид. В банкетном зале. Он сидел так прямо, будто его спиной проверяли уровень пола, и смотрел на меня поверх очков так, как глядят на соискателя, принёсшего диплом, купленный у метро.

– Вот ведущий, – управляющий обозначил меня широким жестом и ретировался с грацией лифтёра в доме, где начался пожар.

– Прошу, – мужчина указал на стул напротив. – Дмитрий, верно?

Я сел. Ольга осталась стоять у стены, скрестив руки, – свидетель защиты, экспонат «мы с ним просто коллеги».

– Я отец Кати, – он отставил чашку с остывшим чаем и сложил руки на столе замком. – И я буду говорить прямо. Я навёл справки, кого нам навязывает… Михаил Васильевич. И я вижу перед собой бандитского тамаду.

Катя заёрзала:

– Папа…

– Нет-нет, Катя, мы договаривались. Это моя дочь, и за её свадьбу мне отвечать перед гостями. – Он снова навёл на меня очки. – Итак, молодой человек. Кем вы аттестованы?

Объект: отец невесты.

Отношение к носителю: недоверие.

Слабое место: дочь.

Рекомендация: не врите. Он почувствует.

«Спасибо, булочка. Включи я привычный режим – начни сам задавать вопросы – и через минуту я бы уже вытягивал из него признания, как дед на скамейке. Только сегодня экзаменуют меня, и вопросы задаёт он. Значит, входим в роль аспиранта».

– Никем, – я выпрямился на стуле, как аспирант перед комиссией. – Диплома тамады у меня нет. Такого диплома вообще не существует, вы это знаете лучше меня.

Он чуть приподнял бровь. Очко в мою пользу, но не более.

– Сколько свадеб вы провели?

– Ни одной.

Катя охнула. Отец откинулся на спинку стула, как будто я сам только что подписал себе отвод. И в этот момент стало ясно: единственный проход – честность, доведённая до наглости. Такая, что звучит увереннее любого вранья.

– Ни одной свадьбы, – повторил я. – Зато я вёл вечер на сто человек, где половина зала пришла убить друг друга, а ушла обнявшись. Я каждый вечер читаю людей через стойку – и вижу их раньше, чем они успевают открыть рот. Свадьба – это не сценарий, это восемьдесят человек с обидами, счетами и аллергиями в одном зале. Ведущий, который умеет читать зал, нужен больше, чем ведущий, у которого диплом.

– Красиво, – отец невесты не моргнул. – Но у вас и репутация красивая. Почему в одних местах вы «Дима», а в других – «Распутин»?

«О, он копал. Глядите-ка, доцент с кандидатской на бандита».

– Потому что «Дима» – для своих, а «Распутин» – для протоколов и меню, – пожал я плечами. – Фамилия по паспорту. С ней, знаете, трудно казаться скромным. – Я развёл руками. – Как у вас, полагаю, «профессор»: звучит грозно, но в любви, говорят, не помогает.

Катя фыркнула и тут же зажала рот. Отец покосился на неё, потом на меня.

– Хорошо, – он снял очки, протёр их и водрузил обратно. Жест человека, переходящего к главному. – Последний вопрос, Дмитрий. Что вы знаете о моём будущем зяте?

И вот тут у меня в рукаве лежал козырь, выданный самой жизнью пару недель назад, на Лесной, когда Тимур плакался в виски у моей стойки.

– Знаю то, что он вам сам вряд ли расскажет, – я подался вперёд, чтобы слышали только они двое. – Однажды вечером ваш будущий зять полночи рассказывал мне о вашей дочери. Он твердил, что любит Катю. Что дед хочет оставить его здесь, при деле, а он всё равно собрался с ней в Питер – начать с нуля. – Я обернулся к Кате. – По сути, он готов отказаться от наследства ради вашей дочери. А мужчина, который на такое готов, любит её больше, чем своё будущее. Это всё, что я знаю о вашем зяте. И, по-моему, это всё, что нужно знать.

Катя всхлипнула, закрыла лицо руками, а потом рассмеялась сквозь слёзы. Отец разглядывал меня так долго, что Катя затаила дыхание. Потом снова снял очки, сложил дужки и положил их на стол, как кладут проверенную работу.

– Вы говорили как есть, – он снова откинулся на спинку стула, но теперь так, будто экзамен окончен. – Я всю жизнь принимаю зачёты. Прямой ответ «не знаю» у меня ценится выше вызубренного. – Он встал и протянул мне руку. – Я хотел произнести тост от себя. Но у вас, Дмитрий, получится лучше. Скажите его от семьи.

– С удовольствием, – мы скрепили это рукопожатием. – И ещё. Если после репетиции решите, что я не тяну, – увольте меня на месте. Без обид. Клянусь стойкой.

Он впервые улыбнулся:

– Хорошая кандидатская, Распутин. Защита принята.

Ведущий принят семьёй невесты.

+10 опыта. Опыт: 25/100.

«Двадцать пять. Семья невесты приняла ведущего раньше, чем Михалыч подписал смету. Кто решил, что за свадьбу платит жених?»

На выходе, у служебного коридора, я остановился сам. Этот зал годами жил на эксклюзиве «Праздника» – ещё на юбилее Тамары Петровны агентство числило его за собой, а такие постояльцы оставляют после себя не только визитки. Где был эксклюзив, там ищи склад.

– Оля, давай-ка заглянем к ним в тыл, – я свернул к служебной двери. – Хочу знать, чем этот ресторан собирался поить нашу свадьбу.

Ольга хмыкнула, но пошла следом и на ходу уже вытаскивала из кармана телефон.

Дверь склада была приоткрыта. Вдоль стены штабелем громоздились коробки с этикетками «Праздника» – старые поставки по эксклюзиву, доживавшие свой срок в чужом тылу. У ближней коробки крышка была отогнута. Я присел, заглянул внутрь и провёл ногтем по краю этикетки. Она уже была наклеена криво, со сдвигом вбок. Знакомый почерк.

«„Праздник“ и тут отметился, бл… Во вторник такие же кривые этикетки чуть не закрыли „Парус“. И это добро собирались лить гостям Михалыча. В лучшем случае – головная боль. В худшем – вторая Карина».

– Гости будут пить только чистое, – я поднялся с корточек и уже листал контакты.

Армен ответил со второго гудка. Я отошёл от склада к окну в конце коридора, чтобы управляющий не ловил каждое слово.

– Армен, твои люди в субботу гуляют у Волковых, – я прислонился плечом к холодному подоконнику. – Молодым нужен подарок. Алкоголь на стол – от гостя. А то тут на складе такое стоит, что я бы и врагу не налил.

В трубке помолчали. Я успел оглянуться на приоткрытую дверь склада: Ольга уже щёлкала коробки на телефон.

– За Карину я тебе должен, – наконец тяжело выдохнул Армен. – Я не забыл. Алкоголь будет. Лучший. Подарок от меня, понял? Не от тебя.

– Понял, Армен. Только чтобы без сивухи.

– Я другого не держу! – возмутился он и отключился.

Я вернулся к управляющему. Он маячил у двери служебного коридора и делал вид, что склада в его ресторане отродясь не бывало.

– Армен дарит молодым алкоголь, – я убрал телефон и обвёл рукой зал. – Оформляем как подарок гостя: свой стол, свои бутылки, ваш бар их даже не трогает. На юбилее Тамары Петровны вы меня так уже пускали – формально гостем. Лазейку вы помните.

Управляющий чесал свой зачёс, пока тот окончательно не встопорщился:

– Подарок… формально гость… Ну, если дарит гость… – он вдруг просиял и махнул на приоткрытую дверь склада. – А эти старые бутылки я тогда спишу и сниму с выдачи. Дай бог здоровья юриспруденции, Дмитрий!

– Оля, – я позвал Ветрову ближе. – Подарочный стол – твой. Ставка, порядок, выдача – всё твоё.

Она кивнула и уставилась куда-то мимо меня, на коробки «Праздника».

– Угу, – Ольга сунула телефон с фотографиями коробок в карман куртки.

Телеграмма из трёх букв. Но кивок был настоящий.

«Перемирие держится. Стол её, кофе со вчерашнего мой, а крипта… с криптой разберёмся завтра. Главное – семья невесты наша, алкоголь проверенный, и суббота всё ближе».

Смету я сел писать в среду же, едва переступил порог квартиры. Первую цифру за ведение вывел по старой памяти – шестьдесят, как у Глеба, – и тут же зачеркнул: у Глеба гуляли айтишники, а тут женится внук Волкова, и цена обязана это помнить. К полуночи на кухне лежал чистовик, под который не стыдно подставить любую печать, а утром он уже томился у меня в папке.

В четверг утром я ехал к Михалычу с распечаткой в папке и чувствовал себя продюсером федерального канала, который идёт к спонсору за деньгами. Только спонсор у меня был с перстнем на мизинце и привычкой решать вопросы быстро.

Охрана у входа узнала меня, и на двух физиономиях разом читалось «ой, опять этот». Михалыч восседал за столом размером с взлётную полосу и что-то подписывал. Увидев меня, отложил ручку:

– Дима! Заходи. Ну, рассказывай, что ты там мне насчёт «отдельной строки» придумал.

– Михаил Васильевич, я не рассказывать приехал. Я приехал со сметой. – Я положил перед ним лист. – Как положено. По-взрослому.

Он взял лист двумя пальцами, как берут подозрительную купюру, и начал читать. Читал долго. Потом вскинул на меня глаза:

– Восемьдесят тысяч. За ведение, – он постучал перстнем по строчке. – Семьдесят. За выездной бар, – палец пополз ниже, брови сошлись к переносице. – Сто пятьдесят⁈ Дима, ты охренел⁈ За сто пятьдесят я тебе сам на свадьбе спою!

«Так. Внимание. Классический торг: он возмущается суммой, значит, цену уже принял и торгуется ради процесса. Я на рекламодателях этот торг выучил наизусть, Михаил Васильевич. И чую, когда клиент созрел».

– Споёте? – я достал ручку и ниже итога вписал отдельную строку. – Отлично. Вот, отдельной опцией: «Михаил Васильевич поёт». Двадцать тысяч сверху. Внук будет вспоминать всю жизнь, гости разойдутся с историей, а вы сэкономите, если передумаете.

У двери кто-то из охраны издал странный звук – похоже, человек задохнулся собственным смехом и пытался превратить его в кашель. Второй уткнулся в телефон с видом сапёра над миной.

Михалыч буравил меня. Секунду. Две. Потом крякнул – глубоко, откуда-то из печёнок:

– Ты, Распутин, бандит хуже меня. – Он схватил ручку и с размаху подписал смету. – Сто пятьдесят. И чтоб свадьба была – чтоб город трещал.

– Будет трещать, Михаил Васильевич. Слово бармена. – Я придвинул стул и сел напротив, приглашения дожидаться не стал. – И раз уж мы по-взрослому, вторую строку я привёз без цены. Про майора ОБЭП, с которым я во вторник стоял у служебного входа «Паруса». Пусть лучше вы услышите это от меня, чем от того, кто видел только сигарету.

Михалыч перекинул ручку поперёк сметы и навис над столом. Так же он начинал неприятные разговоры на Лесной, и у меня там поджалось всё ниже спины.

– Мне тут уже донесли, – он заговорил тише и накрыл свою подпись тяжёлой лапой. – Бармен мой, значит, курил с ментом из ОБЭП. Фамилия твоя в протоколе лежит. Ну, раз сам пришёл – объясняйся.

«Донесли, значит, раньше меня. У Михалыча свои уши везде – что в ОБЭП, что в моём баре. Хорошо, что я заговорил первым: теперь он сверяет мою версию с чужой, а ловить меня на вранье ему уже не с руки».

– Объясняюсь. – Я выдержал его взгляд. – Майор Ковалёв. Пришёл с проверкой на подброшенную партию «Праздника» – мы её нашли до него и опечатали. Потом вывел меня поговорить. Без протокола. Дело на Эдика у него трижды закрывали сверху, Михаил Васильевич. Материал после «Версаля» вечером завели, а к утру он пропал вместе с объяснениями свидетелей. Майор хочет Эдика. И я хочу Эдика.

Михалыч молчал. Подписанная смета лежала между нами, и я удержался от соблазна придвинуть её к себе.

– И чего ты хочешь от меня? – он чуть сощурился, будто прицеливался.

– Разрешения. Если Эдик сунется на вашу свадьбу – я сдам его по закону. При всех, громко, так, чтобы не замяли звонком. Ваших людей это не заденет: никаких разборок, только полиция и камеры. Всё чисто.

– Эдик – не твоя забота, – произнёс он свою коронную формулу. Я выжидал. Он изучал меня. Я прикинул, что он сейчас взвешивает: свадьбу внука, «Праздник», суррогат, что чуть не убил дочь Армена, и бармена, который сидит напротив и пока ему не соврал. – Сюда он не сунется. Я сказал – «Праздника» не будет. А сунется… – Михалыч махнул рукой. – Делай. По закону, при всех. Но, Дима, – он поднял палец, – если облажаешься – мне за тебя перед городом краснеть. И майора этого гостем не звать. Слышь? Свадьба – не операция.

– Не позову. А снимать свадьбу можно? Видео, трансляция?

– Снимайте! – он аж оживился. – Пусть весь город видит, как гуляют Волковы!

«Пусть весь город видит. Майор хотел шум, который не замнёшь. Михалыч сам заказал прямой эфир и сам же за него платит. Сто пятьдесят тысяч».

До «Паруса» я добирался на двух автобусах и всю дорогу вёз папку на коленях, как везут коробку с тортом: подпись Волкова внутри грела лучше печки в салоне. На второй пересадке я прикинул, с чего начну разговор с Ольгой, – и сообразил, что новость для неё у меня одна, а разговоров к ней накопилось на три.

Днём, перед сменой, я поймал её у раздевалки.

– Оля, смету Михалыч подписал, – я прислонился к соседнему шкафчику и показал ей папку. – Подарочный стол, как вчера договорились: ты руководитель, ставка из бюджета бара, правила твои.

Она захлопнула шкафчик так, что звякнули вешалки. Повернулась и уставилась на меня, как на объявление о повышении тарифов.

– Вчера я кивнула, чтобы не выяснять отношения при управляющем, – она сложила руки на груди. – А сегодня скажу тебе как есть: нет. Ты так хорошо ладишь с «Праздником» – вот пусть они и работают твою свадьбу. Марина тебе и стол накроет, и станцует.

«Ага. Вот оно. Танец, поцелуй, молчание – всё приплыло, как обещало. Мог бы соврать: „она никто, рабочий момент“. Но она видела поцелуй сама, и любое моё „не то“ прозвучит как враньё. Остаётся честность. Опять. Неделя сплошной правды, хоть в духовную семинарию поступай».

– Оля. Слушай. Я оставил тебя без объяснений тогда – это мой косяк, признаю. Танец был работой. Больше я сказать не могу. – Я помолчал секунду. – И врать не буду.

Пауза затянулась. В её глазах боролись желание врезать и желание понять, что за работа требует целоваться с женщиной из «Праздника». Победило, судя по всему, третье – желание ответить что-то ядовитое. Но тут мой телефон завибрировал.

На экране высветилось уведомление из криптокошелька. Перевод. От ребят Глеба. Как обещали – салфетка с контактом, кошелёк, «переведём».

«О. А вот и крипта подоспела. Цифры радуют глаз. Теперь осталось понять, как эти нарядные цифры превратить в деньги, которые можно потратить в магазине, а не в интернете на картинку обезьяны».

Я полез в обменник. Комиссия три процента. Другой – семь, но «моментально». Третий просил паспорт, селфи с паспортом и, похоже, кровь первенца.

– Ска… да что за… – я тыкал в экран. – Чем они вообще отличаются⁈

Ольга наблюдала за этим тридцать секунд, и по её лицу было видно, как в ней сражаются обида и профессиональная брезгливость к чужой криворукости. Я решил подыграть брезгливости.

– Оль, ты в этих цифрах шаришь лучше меня, – я подсунул ей экран с тремя обменниками. – Выведи по-человечески, а я понаблюдаю и поучусь, как это делают современные люди.

– Дай сюда, дед.

Она выхватила у меня телефон и отвернулась к лампе над зеркалом, чтобы экран не бликовал. Пальцы замелькали, как у пианиста на финале концерта. Я потянулся подглядеть.

– Сумму сверь, – Ольга мельком развернула телефон ко мне, а затем к себе. – Видишь? А теперь не дыши мне в ухо.

Она дождалась подтверждения, открыла мой банк и нажала ещё дважды.

– Всё. Выведено. Две минуты, – Ольга вернула мне телефон и постучала по сумме. – Комиссия два процента. Дед.

«Двадцать лет в прямом эфире, миллионы зрителей, и я только что проиграл битву обменнику. Ладно. У каждого свой уровень».

Я зашёл в банк и тут же перевёл ей половину.

– Вот. Половина крипты – твоя, как договаривались ещё после Глеба. И ставка за стол в субботу – из бюджета бара. Правила стола – твои. Согласна?

Ольга уткнулась в экран своего телефона, в свежее уведомление, и только потом спохватилась.

– Ладно, – она запустила банк на своём телефоне и выбрала перевод.

Когда она подставила экран под лампу, я успел увидеть сумму – ту самую, что я только что ей перевёл. Ольга нажала «Подтвердить» и убрала телефон в задний карман. Кому ушли деньги, я разглядеть не успел.

«Интересно. Только что получила половину крипты – и тут же отправила дальше. Зачем… Не моё дело. Пока не моё. Запомним. А сейчас – переодеваться: смена через двадцать минут, а я всё ещё торчу у её шкафчика».

Четверговая смена раскручивалась по своему расписанию: к семи – первые пары у стойки, к девяти – гул, в котором тонет музыка, к десяти – очередь за «Бульбулем». Ольга на своём краю отбивала заказы и в мою сторону не косилась. Я крутил шейкер и следил за входом: после такого дня в эту дверь обязательно должен был войти кто-то, кто пришёл именно ко мне.

Около одиннадцати к моей стойке села Марина.

Села она так, как садятся на трон: без спешки, с поправкой волос, с прищуром, который пересчитывает, все ли заметили посадку.

– Коктейль, – она пристроила сумочку на соседний стул, чтобы никто не подсел. – На твой вкус, бармен.

«Моя текстовая булочка недавно рекомендовала: „в следующий раз угостите даму коктейлем“. Спасибо, Система. Принято».

Я собрал ей «Бульбуль» – правильный, на бурбоне, с розмарином и корицей, как в меню. Поставил перед ней.

– За мой счёт, – я подвинул к ней бокал и пробил заказ на себя. – Сегодня заведение в моём лице ухаживает за дамой.

Марина пригубила, покатала первый глоток на языке и одобрительно хмыкнула. Я протёр стойку перед ней и опередил её на полфразы, пока она подбирала, с какой ноты начать:

– Дай угадаю. Ты пришла не за коктейлем и не за мной – ты пришла за тем, что ушло ко мне на корпоративе у Глеба. Тогда клади на стойку, что у тебя есть взамен.

Улыбка у неё на миг застыла, но Марина быстро собрала её обратно.

– Угадал, Распутин, – она вытащила из сумочки папку и уложила её на стойку закрытой. – Накладные «Праздника». Поставки суррогата, реальные номера партий, подписи. Всё, что нужно твоему майору. А взамен ты вернёшь мне опыт. Обратно.

«Так. Вот и последняя стена на сегодня. Накладные – это Эдик с потрохами. А опыт – это я, сорок единиц уже усвоенных. Силой она его вернуть не может – танец показал. Значит, торгуется. Изящно торгуется, надо признать».

– Руку, – Марина протянула ладонь через стойку. – Скрепим сделку.

Мы сцепились через стойку. И сразу я почувствовал знакомый холодок: от её ладони он пополз по запястью выше, под рукав. Я крепче опёрся на стойку.

Внимание!

Обнаружена утечка опыта!

Предложен обмен между носителями.

Риск обратного тока: высокий.

«Знаю я твой обмен, солнышко. В прошлый раз ты стартовала с кражи сотни. А теперь продаёшь мне же моё, по цене Эдика. Хитро. Но я уже научился».

Я не отдёрнул руку. Наоборот – удержал её кисть, сжал крепче и повторил то, что сработало в танце: перехватил контакт. Не рукой – волей. Всем тем, чем я когда-то держал студию: вниманием, темпом, ритмом. Мой контакт. Мои правила.

Направление обмена изменено волей носителя.

Утечка остановлена.

Марина вздрогнула и отпрянула – резко, на этот раз уже не изображая страсть. На её лице мелькнуло то же, что в тот вечер у Глеба: до неё дошло, что контакт ей не подчиняется. И что для меня это уже не секрет.

– Ты со всеми поставщиками так торгуешься, Распутин? – Марина потёрла запястье и ухмыльнулась.

– Слушай условия, – я перекинул полотенце через плечо, как перед закрытием смены. – Сначала бумаги. Кладёшь накладные сюда, я сверяю номера партий с той поставкой, от которой «Парус» отказался. Обмен – после субботы. И без рук, Марина. Никаких рук.

Марина помедлила, прикидывая что-то между мной и папкой, забрала её со стойки, соскользнула с табурета и одёрнула жакет – трон не сдаётся, трон отступает в боевом порядке.

– Подумай до субботы, Распутин, – Марина зажала папку под мышкой и пошла к выходу, оставив коктейль допитым до половины.

Я стал убирать станцию. Сдвинул её бокал – и под ним обнаружил салфетку. Сложенная вдвое, аккуратная. На ней ровным женским почерком выведено:

«Спроси, кто платил за зал».

Я застыл с салфеткой в руке, будто мне подсунули головоломку из телеигры, где приз – автомобиль, а за неправильный ответ тебя сбрасывают в бассейн.

«Кто платил за зал. Управляющий вчера обмолвился: семье „очень помогли со скидкой“. Марина знает, кто. И хочет, чтобы я спросил. Скидка на зал, свадьба Михалыча, „Праздник“… Эдик. Здесь пахнет Эдиком, как барная стойка пахнет сивухой. Но зачем Эдику скидка на чужую свадьбу? И почему Марина подкидывает это мне – в тот же вечер, когда торгуется за накладные?»

Рекомендация: спросить. Вы же всё равно спросите.

«Спрошу, булочка. Спрошу. Только что-то мне подсказывает – ответ мне не понравится».

Спрашивать по телефону я не стал. Вернее всего в таких вопросах разбираются бумаги, а бумаги про зал лежат у того, кто этот зал сдаёт. Повод наведаться туда ещё раз у меня был законный – выяснить, вытянет ли Костя эфир из-за этих сталинских стен, – так что вопрос Марины поехал в «Золотой век» вместе со мной, как второй чемоданчик.

В пятницу утром, до смены, я снова переступил порог «Золотого века» – второй визит за три дня, скоро мне здесь прописку оформят. Но сегодня я приехал не один.

Косте я позвонил ещё в четверг вечером, в паузе между заказами, прижав телефон щекой. На корпоративе парень охотно вышел к людям, а теперь мне требовался оператор по другую сторону камеры. «Хочу показать свадьбу городу, – я в это время отжимал полотенце над мойкой. – В ресторане связь дохнет, их вайфай – для персонала. Привези то, чем сам удержишь эфир. С тебя картинка, с меня – то, ради чего её станут смотреть».

Костя – тот самый лидер мнений из компании Глеба, которого я на корпоративе сделал героем вечера, а не клоуном, – оказался айтишником до мозга костей. Он разложил на столе в малом зале свой чемоданчик. С виду – чемоданчик. По факту – передвижная телестудия в миниатюре: в поролоновых гнёздах лежали камера, компактный штатив и моток кабелей.

– Гляди, Дим, – он задрал над головой маленькую белую коробочку с парой антенн. – Своя точка доступа. В этих залах, из сталинского камня, связь умирает у входа – я твой «Золотой век» гуглил, стены метровые, вайфай гостевой – сказка для туристов. А эта красотка ловит снаружи и раздаёт внутри. Два канала, резерв, аккумулятор на шесть часов.

«Точка доступа. Та самая деталь. Управляющий в среду предупредил: вайфай – только для персонала. А Костя привёз свой. Профессионалов видно сразу: они привозят своё всё».

– Пробуем? – я качнул своим телефоном.

Костя поставил коробочку на подоконник, подкрутил антенны, прикрутил камеру к штативу и запустил пробный стрим. Я пробубнил в микрофон «раз-два, раз-два» и прошёлся вдоль пустых столов. Костя повёл камеру вслед за мной, и в кадр попали и столы, и люстры над ними. На экране Костиного телефона я шёл в ногу сам с собой, и каждое моё «раз-два» долетало чистым.

– Держится, – Костя довольно похлопал коробочку на подоконнике. – Я ещё с городским каналом условился, они свадьбу Волкова у себя в эфире берут. Тема-то жирная.

Я набрал Глеба:

– Глебушка, суббота, свадьба, эфир. Репост кинешь?

– Димон! – Глеб захохотал так, что я отвёл телефон от уха. – Да я не то что репост, я сторис запилю! Всё, договорились!

Прогноз охвата эфира: 300 → 4 000 зрителей.

«Четыре тысячи. Майор просил шум, который увидит весь город. Четыре тысячи в прямом эфире – это уже не шум, это радио „Маяк“ на минималках. Ладно, Система, записано».

Мы как раз пересматривали пробный ролик на Костином телефоне, когда в зал ввалился Михалыч. Собственной персоной, с парой охранников и выражением лица человека, который явился принимать объект. Управляющий пристроился рядом, в руках – распечатанная программа вечера.

– Дима! – Михалыч хлопнул меня по плечу. – Ну что, принимаешь объект?

– Принимаю, Михаил Васильевич. Только сначала – программу, – я потянулся к листу, который управляющий прижимал к груди. – Всю, до последней строки. Особенно то, о чём семья договаривалась отдельно: вести вечер целиком я смогу, только если знаю всех, кто выйдет к микрофону.

– Да бери! – Михалыч сам выдернул лист у управляющего и вручил мне. – Чин чином! Ни одного человека «Праздника»! Я сам проверил список!

Я пробежал строчки сверху вниз, как по суфлёру перед эфиром. Салфетка Марины грела мне карман, и этот лист я сегодня читал с её вопросом в голове.

Выездная регистрация. Первый тост. Тост от семьи невесты – мой, между прочим. Интерактивы. И на третьей строке снизу я наткнулся на фразу, которую сначала принял за опечатку.

«Отделение от семьи невесты. Ведущий – Эдуард Великолепный».

Я перечитал. Нет, не опечатка. Печатными буквами, чёрным по белому, в программе свадьбы Михалыча.

«Эдуард Великолепный. Других Эдуардов с таким самомнением в этом городе нет. Салфетка Марины: „Спроси, кто платил за зал“. Управляющий в среду: семье „очень помогли со скидкой“. Всё сошлось, бл… как пазл, который собирается в картинку виселицы».

– Скажите, – я отложил программу и шагнул к управляющему. – В среду вы обмолвились про скидку на зал для семьи невесты. Кто её устроил?

Управляющий замялся, причёска качнулась:

– Ну… Эдуард. Он с отцом невесты давно знаком. Оформил всё через зал, как… как знакомый семьи.

– Какого дьявола⁈ – Михалыч схватил программу со стола, нашёл строку, и лицо его пошло багровыми пятнами – от воротника к ушам. – Эдик⁈ На моей свадьбе⁈ Я сказал – «Праздника» не будет!

– Михаил Васильевич, это не «Праздник», – управляющий попятился, упёрся спиной в Костин штатив и шарахнулся от него в сторону. – Это частный ведущий, у него сценическое имя. С отцом невесты он договорился лично, от семьи, и задаток взял. Сегодня приедет договор подписывать. «Праздник» тут вообще ни при чём, формально…

– Мне плевать на формально! – рявкнул Михалыч и уже разворачивался к двери. – Поехали к сватам. Выкину этого затейника через…

– Михаил Васильевич. Стоп.

Он обернулся. Я шагнул к нему вплотную и встал между ним и дверью, которую охрана уже распахнула:

– Скандал со сватами за день до свадьбы. Отцу невесты – учёному, в твидовом пиджаке, который позавчера принял меня как человека, – вы приедете с охраной отбирать ведущего, которого он выбрал сам, сам с ним договорился и сам заплатил задаток. Что он увидит? Бандита Волкова, который ломает свадьбу его дочери. Катя увидит то же самое. Тимур – то же самое. А Эдик завтра расскажет всему городу эту историю: «Волковы сорвали свадьбу из-за тамады». Вам такая свадьба нужна?

Михалыч стоял и пыхтел. Кулаки сжимались и разжимались.

– И второе. Четверг. Ваш кабинет. Вы мне сказали: «сунется – делай». Он сунулся, Михаил Васильевич. Сам, лично, под собственным именем, по договорённости с отцом невесты. Он идёт туда, где его завтра увидит весь город. Вы же сами вчера велели: «пусть весь город видит, как гуляют Волковы». Весь город и увидит. И Эдика в том числе. На камере, при свидетелях, по закону – как договаривались.

Пауза тянулась, как резина. Охранники делали вид, что они мебель. Костя делал вид, что он тоже мебель, только с чемоданчиком.

– Гхм, – наконец изрек Михалыч. Он покосился на программу, на меня, снова на программу. – Умно говоришь, Распутин, зараза. – Он отдал лист управляющему. – Ладно. Пусть стоит, этот… Великолепный. Но заруби себе, Дима, – он ткнул меня в грудь. – За вечер отвечаешь ты. Весь вечер. Передо мной, перед городом и перед Катькиным отцом. Облажается хоть кто-то – спрошу с тебя.

– Принято, Михаил Васильевич. Свадьба будет чистой.

– Будь она проклята, эта чистота, – буркнул он и пошёл к выходу, уже рыча охране что-то про «завтра глаз не спускать».

Днём, когда мы с Костей уже укладывали кабели, у главного входа «Золотого века» притормозил серебристый седан. Из него вышел Эдик. Собственной персоной: деловой серый костюм, подбородок кверху – фирменный. В руках – папка.

Он прошёл мимо меня к малому залу, где его ждал отец невесты. Я задержался в дверях с мотком кабеля в руках. Отец Кати уже снял колпачок с ручки. Эдик разложил перед ним два экземпляра, подвинул к нему лист и заботливо придержал уголок, чтобы бумага не съехала. Отец расписался своим аккуратным профессорским почерком, передал ручку. Эдик расписался размашисто, с хвостом через полстраницы. Минут через десять они ударили по рукам. Я наблюдал, как отец Кати улыбается человеку, которого Михалыч утром собирался вышвырнуть со свадьбы. Всё чин чином, как в сказке про доброго предпринимателя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю