Текст книги "Последнее лето в Аркадии"
Автор книги: Дейрдре Перселл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)
Глава 38
– А другие послания были? Может, записки, написанные от руки? Хоть что-то, что можно использовать против нее? – спрашивала я.
Полицейские, которые давно уехали, задавали Джерри те же вопросы. Было уже три часа ночи, а мы все еще торчали внизу.
– Нет.
– Нет? Ни одной записки? Или их нельзя использовать против нее?
– «Нет» на оба вопроса.
– А ты точно уверен? Не могла же она ни разу не послать тебе ничего… фривольного? – не удержалась я от вопроса.
– Мы были очень осторожны. Умоляю, Тесс, не будем об этом. Сил больше нет. – У Джерри был вялый, измученный голос. – Я уже не могу обсуждать Сьюзен, нашу связь и ее последующий иск. Давай сменим тему.
Муж встал и принялся ходить по гостиной.
Хотя наша семейная жизнь внезапно превратилась в кошмар, мы, как ни странно, стали общаться гораздо больше, чем за все предыдущие годы. Возможно, причиной тому был стресс, но мне казалось, что просто рухнули какие-то барьеры, исчезли рамки, в которые мы с Джерри когда-то себя засунули. Я даже втайне думала, что Сьюзен оказала мне своеобразную услугу. Столь странный ход мыслей наглядно демонстрирует, насколько не в себе я пребывала в те дни. Близкая смерть отца, измена мужа, судебный иск… пожалуй, тут у кого угодно ум за разум зайдет.
Я смотрела, как неторопливо ходит по комнате Джерри. А ведь он никогда не был медлительным и задумчивым, вечно куда-то спешил, двигался, двигался…
– Ладно, давай поговорим о чем-нибудь другом, – буркнула я недовольно. Лично для меня тема не была закрыта.
– Я даже придумал новую тему. Поговорим о тебе, Тесс. – Джерри внезапно остановился напротив меня.
Я покраснела, потому что на какой-то миг мне показалось (что, конечно, нелепо!), будто муж говорит о моей виртуальной измене с Фредериком. Как если бы он мог о ней узнать! Однако его тон был спокойным, не обвиняющим, и я взяла себя в руки.
– Обо мне? О чем именно?
– Я многого о тебе не знаю. Или знал раньше, но забыл.
– О чем ты?
– О твоих чувствах, желаниях. Я хочу понять, какой ты видишь свою жизнь.
– Это материал для целой диссертации.
– Хорошо, давай сузим рамки. Расскажи о своей юности. Ведь ты никогда не распространялась на эту тему.
– Никогда? – Я была озадачена. – Не может быть! Наверняка я тебе что-то рассказывала.
– Нет, – терпеливо сказал Джерри. – Точно не мне. Может, ты путаешь меня с Майклом? Вот с ним ты могла этим поделиться.
У меня на коленях устроилась Норма, и я перебирала ее шерсть пальцами. Она тихо посапывала. Я задумалась над словами мужа. Обсуждать Майкла не хотелось.
– А почему тебя интересует мое далекое прошлое? Юность Терезы была не слишком увлекательной в отличие от ее подруг. И потом, что за странные расспросы в три часа ночи?
– Просто мне хотелось бы… – Джерри покачал головой, затем сел в кресло. – Ладно, раз ты устала, иди спать. Завтра тебе еще с отцом общаться.
– Но ты утомлен не меньше меня.
– Я не смогу заснуть.
– Я тоже. Может, есть какой-то иной способ выпутаться из этой ситуации, а? Не позвонить ли Сьюзен и поговорить с ней?
Взгляд Джерри красноречиво говорил, что я высказала неудачную идею.
– Мне даже вспоминать обо всем этом тошно. Этой ночью мы все равно ничего не придумаем. Раз уж спать никто не хочет, предлагаю выпить.
– Согласна. Мне виски налей, пожалуйста.
– Чего? – Джерри был скорее позабавлен, нежели изумлен. Конечно, у нас дома всегда был полный бар, но я никогда не употребляла крепких напитков, позволяя себе разве что легкий коктейль или вино.
– Виски, – настойчиво повторила я. Желание выпить чего-нибудь сорокаградусного усилилось. Видимо, я была на пределе. – И меня все еще удивляет твой вопрос о моей юности. Она ведь прошла в монастыре.
– Именно об этом я и спрашивал. Просто стало интересно, каково быть монашкой. – Джерри протянул мне стакан с виски. – Расскажешь? Или это тайна? Монашки – это так сексуально.
– Сексуально?
– Ну, считается, что в них заложен огромный заряд нерастраченной энергии. Воздержание и все прочее. Обыватели думают, что монашка, покинувшая обитель, должна буквально бросаться на мужчин. И если ты не в курсе, секс с монашкой – одна из самых распространенных мужских фантазий.
Вот тут я рассмеялась.
– Даже не знаю, откуда у тебя такая статистика. Может, из комиксов? Ни о каком сексе монашки не думают. Их жизнь так рутинна, что мозг привыкает решать лишь насущные задачи, а тело подчиняется. Насколько я помню, жизнь в монастыре низводит разум до состояния лягушачьей икры.
– Лягушачьей икры? Все так ужасно?
– Знаешь, какое самое радостное событие я помню из того периода жизни? Нам дали на ужин сладкую пшенку с тыквой; настоящий праздник. Кроме этого, и вспомнить-то нечего…
– И все? Да ладно тебе, не может быть! А молитвы? А кельи? А обет молчания? Я же смотрел «Историю монашки»! – Джерри вытянул ноги и расслабился.
В памяти постепенно, одно за другим, вставали картины юности, проведенной в монашестве. Совсем еще молоденькие девушки, которые понятия не имели, чем занимаются обычные подростки. Никаких увеселений! Чистка туалетов, кухни с пригорелыми плитами, ручная стирка одежды в холодной воде и многое другое – и все во славу Господа и Девы Марии. Однообразные службы, молитвы, зубрежка потрепанных Библий, медитация на коленях перед распятием, на ледяном каменном полу. Наши девичьи голоса так звонко выводили церковные гимны и псалмы, что звенели стекла, и это ненадолго заполняло душу упоением, в котором забываешь о лишениях плоти.
– В монастыре было ужасно, – медленно произнесла я. – Одиноко, тоскливо и очень тяжело… Мне трудно об этом говорить.
– А ты попробуй.
Я не понимала, что происходит. Муж никогда не задавал мне подобных вопросов, а я не рассказывала ему историй из прошлого. Моими исповедниками были Мэдди и Рита. Но усталость, а также сладковатая горечь виски развязали мой язык. В общем, я действительно попробовала рассказать о жизни в монастыре, сначала неуверенно и смущенно, затем набираясь смелости.
По словам Джерри выходило, что всякая монашка, будучи девственницей, добровольно обрекает себя на мучения плоти. Чушь! Проведя весь день в тяжкой ручной работе, промолившись в узкой холодной келье несколько часов подряд, едва ли станешь думать о чем-то другом, кроме короткого ночного сна.
По вопросам мужа я поняла, что ему интересно, каково женщине обривать голову. Пришлось его просветить.
Во-первых, волосы не отрезают все разом. Сначала проводится лишь символическое действо – обрезают один локон, когда ты стоишь перед алтарем в покровах невесты Господней. Остальную шевелюру срезают под ноль уже позже, когда ты облачаешься в робу. Честно говоря, это настоящая пытка. Настоятельница щелкает ножницами, не слишком заботясь о красоте конечного результата. Я до сих пор помню эти ужасные щелчки. Если вы добровольно решаетесь подстричься под ноль в парикмахерской, то хотя бы видите в зеркале, как лысеет ваша голова. А в монастыре нет зеркал. Мы, юные послушницы, могли лишь на ощупь определить, насколько неаккуратно острижены наши волосы.
Вместе со мной обряд проходили еще две девушки. Мы были возбуждены, как невесты перед свадьбой. Собственно, мы и были невестами, только отдавали себя не конкретному мужчине, а вручали в руки Бога. На нас были белые сатиновые одеяния, которые казались нежными словно шелк после жестких роб из саржи, которые носили те, кто лишь готовился постричься в монахини. На головах у нас были венки из белых роз.
Из часовни зазвучал гимн, и двойные двери распахнулись. Мы, одна за другой согласно возрасту, торжественно двинулись по проходу к алтарю. Я была самой младшей и шла впереди.
Внутри пахло благовониями и свечами. На скамьях сидели прихожане и наша родня. На всех были хорошие воскресные костюмы из твида и начищенные до блеска ботинки. Я шла по проходу и всей кожей ощущала атмосферу момента: гордость и меланхолию, смешавшиеся воедино.
Пока мы готовились к монашеству, родственники могли навещать нас, а мы имели право ходить к ним в гости. Нам даже разрешалось выбираться с ними в ресторан неподалеку от монастыря. Пострижение в монахини накладывало вето на эти вольности. Сразу после церемонии мы становились частью монастыря, принадлежали лишь Богу, а родственные чувства больше не имели значения. Конечно, монашка в любой момент может покинуть обитель, но в те годы подобные случаи были редки. По сути, в день пострижения мы, три юные девицы, навсегда утрачивали право на общение с внешним миром. И это «навсегда» пугало нас больше, чем потеря волос.
Продвигаясь по проходу, я увидела среди прихожан отца. Его лицо было обращено ко мне. Он улыбался, гордо вздернув подбородок. Но стоило мне приблизиться к алтарю и случайно кинуть на него взгляд (хотя нас предупреждали не делать этого), как его губы дрогнули, а из глаз потекли слезы.
– Прости, Джерри, но больше мне нечего рассказать. – Я сделала большой глоток виски, чтобы распался комок, стоявший в горле. Папа спал на втором этаже, и я вспомнила, что скоро он меня покинет.
– Нет, это ты меня прости, – тихо сказал Джерри. – Мне жаль, что я не Майкл. – Я подняла взгляд, едва не поперхнувшись. – Ты ведь по-прежнему любишь его. Это невыносимо. Меня всегда преследовало ощущение, что нас трое. И ты любишь его, а не меня.
– Но это не так!
– Такое случается. Ты любила его, когда он погиб, и это чувство не проходит, ты никак не отпускаешь своего Майкла.
– Джерри, прошу…
Он встал.
– Ты не виновата в этом. Просто мне не повезло. – Осторожно приподняв мое лицо за подбородок, Джерри поцеловал меня в лоб. – Я устал от разговоров. Прости, если задел твои чувства. И мне очень жаль, что я предал тебя. Ты ведь считаешь, что я тебя предал, да?
– Джерри… – Я едва не плакала.
– Тише. – Он снова чмокнул меня в лоб. – Я иду наверх. Не думаю, что смогу заснуть, но хотя бы полежу и отдохну. И тебе советую. Спасибо за откровенный рассказ.
Он ушел.
Норма повозилась у меня на коленях, сладко зевнула, показав розовый язычок. Я взяла мягкое тельце на руки и прижала к груди. Норма сонно лизнула мое предплечье.
Неужели я действительно все еще люблю Майкла?
Слова Джерри осели у меня в голове, упали, словно семена на удобренную почву. Воспоминания поднялись, распрямили плечи, почти пугая своей интенсивностью. Как много я забыла, предпочитая помнить о Майкле только хорошее!
А ведь он был довольно незрелым мужчиной, к тому же замкнутым на себе и своей работе.
Вот, к примеру, утро на кухне, в нашем старом доме. Я ругаюсь с мужем из-за того, что он хочет поехать на конференцию ради лекций какой-то женщины-археолога по истории Помпей. В то же самое время в школе проводится финальный матч, и наш Джек будет играть. Майкл считает, что конференция важнее.
– Но эта женщина никогда не читает публичных лекций! Это уникальный случай! Ты не представляешь, насколько это важно!
– А как же спортивная секция Джека? Он так ждет, что ты придешь на него посмотреть!
– Хорошо, – раздраженно говорит Майкл, – я приду на чертов матч! Но потом придется снять с карты все сбережения, чтобы поехать в Техас, потому что только там еще будет такая лекция. Довольна?
Я тогда сдалась, и Майкл выбрал конференцию. Вечером он даже не спросил Джека, каковы результаты матча.
Да, я потерпела поражение, и это случалось неоднократно, если речь шла об интересах Майкла. Он буквально жил своей работой, копался в прошлом планеты, не обращая внимания на день сегодняшний.
Я успела позабыть, как часто наша семья голодала, потому что муж тратил все деньги на какие-то антикварные вещи, которые собирал по аукционам.
Я прощала Майклу то, что он был не слишком внимателен ко мне. Даже его любовь была какой-то случайной, словно порой он неожиданно обнаруживал, что женат, и заново этому удивлялся.
Помню, как он сделал мне предложение. Он получил приглашение в Афины на очередную конференцию.
– Поедешь со мной? Возьми отпуск. Будем делить траты за проживание и питание. Мне обещали сдать комнату.
Я все еще была девственницей, поэтому мысль о совместном проживании меня шокировала. Заметив это, Майкл хлопнул себя по лбу ладонью.
– Черт, я идиот! Давай поженимся, что ли? Чего ждать до пенсии?
Такое впечатление, что после смерти любимого мужа я тщательно рассортировала воспоминания, отделила зерна от плевел и сохранила в памяти только самые светлые минуты. Долгие годы я помнила Майкла таким, каким мне нравилось его представлять.
Настала пора вспомнить все. Не только ту нежную брачную ночь, что подарила мне море любви. Не только легкий, увлекающийся характер Майкла, его крепкое тело и темную кожу, загоревшую на раскопках. Ведь это лишь верхний покров, шелуха, которая скрывает под собой настоящего Майкла Батлера. Горькие слова Джерри пробудили сильнейшее желание покончить с самообманом.
Джерри…
Наверное, получать предложение руки и сердца в весьма прозаичных условиях – моя судьба. В случае с Джерри вообще непонятно, кто именно кому предложил пожениться.
Речь шла об «Аркадии», которую, как вы помните, я возжелала заполучить с первого же взгляда. Увидев особняк, Джерри заколебался. Дом ему понравился, но смущало то, что необходим некоторый ремонт.
– У меня слишком мало времени, чтобы следить за рабочими. Оклад у меня солидный, но приходится содержать бывшую семью. Так что лишние расходы мне ни к чему.
Мы сидели в ресторане. Я выпила довольно много вина, поэтому осмелела.
– Я могла бы внести часть суммы за «Аркадию»…
– О чем ты?
– У меня есть небольшой домик, который можно продать.
Несколько секунд Джерри изучал мое лицо, затем запрокинул назад голову и расхохотался.
– Это, – сказал он, когда сумел взять себя в руки, – очень щедрое предложение. И оно мне нравится.
Как потом выяснилось, мы друг друга не поняли. Я хотела продать дом и въехать в «Аркадию» в качестве экономки, а Джерри решил, что я предлагаю ему брак. Когда же все прояснилось, Джерри рассмеялся:
– Забавно. Но что ты имеешь против брака? Давай поженимся? Например, месяца через два. Этот срок не кажется тебе слишком коротким? Кстати, тогда на фирме ожидается затишье, так что момент подходящий.
Вот так прозаично.
Я встала и подошла к окну. На небо выкатилась круглая луна, облака потихоньку расползлись в стороны, лунный свет заливал все вокруг. Лето было в разгаре, а чистое небо можно было лицезреть разве что по ночам.
Я отнесла Норму на кухню и уложила на лежанку. Собачка недовольно засвистела носом. Пришлось дать ей печенье, чтобы не обижалась. Норма принялась хрустеть. Ополоснув пустой стакан, я поставила его в сушку.
Непривычное к крепким напиткам, сердце стучало довольно неровно, когда я поднималась на второй этаж. В спальне Джерри не было. Видимо, устроился в смежной комнате.
Я разделась, легла на нашу огромную постель и стала проваливаться в сон. И уже на грани между реальностью и сновидением пришло самое яркое воспоминание, долгие годы хранившееся на задворках памяти.
Я много раз с горечью возвращалась к тому моменту, когда нежно поцеловала уходящего Майкла у двери, держа на руках Тома. Он ушел, чтобы больше не вернуться. Вместо него появилась полиция…
Но все было совсем не так! Майкл вышел из дома, хлопнув дверью после очередного скандала. Я не целовала его на прощание, я кричала ему вслед, что он эгоист.
Мы снова поссорились из-за денег. Их постоянно не хватало, поскольку я сидела с детьми, а мужу платили очень мало. Мы еле дотягивали до очередной зарплаты, влезали в долги и сильно нуждались.
В тот день я пошла в бакалейный магазин, где знакомый продавец сообщил, что мой последний чек вернулся неоплаченным. Я была в недоумении: унаследовав от отца бережливую и расчетливую натуру, я всегда тщательно следила за состоянием счета. Я знала, когда и сколько потратила и как много у меня осталось. Вернувшийся чек мог иметь лишь одно объяснение.
Я ворвалась в дом и застала Майкла кормящим Тома из бутылочки. Малыша он держал в одной руке, а во второй была толстая старая книга. Глаза Майкла, бегающие по строчкам, горели восхищением. Я сразу поняла, куда делись деньга с нашего счета.
Майкл извинился, но совершенно не жалел о своем поступке: книга, по его словам, была очень ценной, а потому являлась прекрасным капиталовложением. Еще два десятилетия, и ее цена, говорил Майкл, утроится. Подобные объяснения я слышала неоднократно. Муж покупал на аукционе книги, статуэтки, какие-то унылые куски мозаики, с которых сдувал пылинки.
Мы кричали друг на друга целый час, до самого момента, когда Майкл ушел в институт читать лекцию.
Как вышло, что я много лет верила в прощальный поцелуй, которого не было? Я кричала и топала ногами, а Майкл раздраженно захлопнул дверь и не оборачиваясь зашагал прочь от дома.
Я лежала на кровати и таращилась в потолок. Наконец хоть что-то в моей жизни прояснилось. Я никогда не ругалась с Джерри, мы ни разу не повысили друг на друга голос – по крайней мере до тех пор, пока не пришло послание мисс Сьюзен Вителли.
И слава Богу. Я рада, что мы с Джерри никогда не скандалили. Бранные слова и приступы ненависти ведут в никуда. И если после ссоры вашего мужа сбивает на улице автобус, вам не остается ничего, кроме как заменить горькие воспоминания на жизнерадостную фальшивку.
Глава 39
Миссис Бирн жаждала знать, что происходит в доме. Конечно, у нее не хватало духу спросить прямо, поэтому она буквально излучала любопытство. Мы как раз заканчивали уборку на кухне – занятие меня умиротворяло. Краем глаза я постоянно ловила взгляды помощницы, но не делала ничего, чтобы облегчить ее страдания.
– Мистер Бреннан в последнее время очень занят, да? – сделала миссис Бирн пробный заход.
– Да, очень.
Я достала из пакета новенькие учебники Тома и принялась обертывать их в плотную бумагу. Таково было школьное требование: без этого книги слишком быстро истрепывались. Классная руководительница сразу предупредила, что дети будут получать замечание в дневник каждый день, пока на их учебниках не появятся обертки.
Глянув на часы, я украдкой вздохнула. Как раз в этот момент Джерри, должно быть, общался с адвокатом.
– Тем более странно, что вчера он вернулся так рано, – заметила миссис Бирн и тотчас сменила тему, опасаясь, что зашла слишком далеко: – Полагаю, эти сухие травы нужно заменить на новые. Последнее время они потеряли цвет и лишь собирают пыль. – Она критически оглядела кухню.
– Думаю, вы правы, – одобрила я.
Помощница придвинула стул к шкафу и сняла с него вазу с сухими цветами.
– Знаете, я лишь вчера поняла, что уже целую вечность не видела мистера Би в будни, потому что ухожу раньше, чем он возвращается с работы. А вчера… с ним все в порядке?
Решив, что проще кинуть голодному псу горсть костей, нежели слушать его подвывания, я ответила уклончиво:
– Он так устает последнее время, бедняга. Офисная политика у них просто садистская – каждый работает до последнего издыхания. Я давно просила его взять отгул хотя бы на полдня.
– Несчастный! – воскликнула миссис Бирн, всплеснув руками. Она сразу же прониклась к Джерри сочувствием. – Ох уж эти мужчины, миссис Би! У каждого свои крайности. Мой Дерек полная противоположность вашему мужу. Ленивое животное, вот как я его зову! И все же я предпочитаю лентяев, нежели трудоголиков, скажу вам по секрету. – Миссис Бирн принялась стирать со шкафчика пыль. – По крайней мере мой Дерек сидит дома после работы, разговаривает со мной, чай пьет. Разве не ради таких моментов мы и выходим замуж? – Она бросила тряпку в тазик с водой. – А как ваш отец? – Я таки поведала помощнице о болезни папы. Она и сама заметила, что он плохо выглядит.
– Не очень хорошо, но могло быть и хуже.
– Ох уж этот рак! Забирает лучших из нас!
Мне стало не по себе от этого замечания, и я старательно зашуршала оберточной бумагой. По-видимому, миссис Бирн намек поняла, потому что с удвоенным рвением набросилась с тряпкой на почти идеально чистую мебель.
Хотя я приложила кучу усилий, чтобы уговорить отца остаться с нами в «Аркадии», он настоял на возвращении в Баллинин. В это утро он поднялся чуть свет – даже раньше меня и Джерри. Когда я спустилась вниз, сладко зевая, он уже завтракал на кухне тостами и яйцами всмятку.
– Что такое, папа? Чего ради ты вскочил в такую рань? Я бы немного позже принесла завтрак в твою комнату.
– Доброе утро, Тереза. – Папа отломил кусочек зажаренного хлебца, обмакнул в желток и положил в рот. – Я принял решение вернуться домой. И оно не обсуждается.
– Но, папа, не можешь же ты…
– Могу. Я давно перешагнул рубеж совершеннолетия и имею право решать сам за себя. – Он говорил спокойно и уверенно. – Я благодарен тебе за гостеприимство и был бы рад задержаться, но мое место не здесь. Мне было приятно повидать тебя и внуков, но время поджимает. Неизвестно, как много мне отведено, но сколько бы месяцев или дней у меня ни осталось, я хочу провести их дома. Там мои друзья, там мое семейное гнездо.
– Разве мы не часть твоей семьи, папа?
Он посмотрел на меня в упор, словно заглянул в самую душу.
– У тебя и без меня хватает проблем, Тереза.
Я покачнулась. Неужели он знал? Неужели слышал?
Мы помолчали немного. Наши отношения никогда не предполагали откровенности, и менять что-либо было поздно. Я все же сделала последнюю попытку переубедить отца, но было ясно, что это бесполезно.
– Дай мне хотя бы позвонить твоему врачу, папа. Вдруг он скажет, что поездка может быть для тебя опасной?
– Не важно, что он скажет. К тому же на вокзале меня встретит Винсент. – Речь шла о давнем приятеле отца. – Я прошу лишь отвезти меня в Дублин, на станцию. Думаю, ехать на перекладных от Дарта до Конноли в этот раз у меня не хватит сил. – Папа поднялся со стула. – А сейчас, если не возражаешь, я поднимусь наверх и ненадолго прилягу. В пол-одиннадцатого будь готова. Надеюсь, тебя не затруднит отвезти меня в Дублин?
Я беспомощно кивнула.
Поскольку ночью спала я мало, все утро была как вареная. Через два часа после завтрака мы с папой погрузились в машину и поехали на вокзал. На этот раз отец без возражений оперся о мой локоть, когда поднимался на перрон. Тело его было невесомым, словно фантик, и мне казалось, что его может сдуть порывом ветра.
Папа взял билет первого класса, и его вагон располагался сразу за локомотивом, который, прогреваясь, заглушал своим ревом все прочие звуки. Мы потоптались у вагона, ощущая горечь и неловкость, оттого что все слова слишком банальны.
– Жаль, что я не могу поехать с тобой, папа, – вздохнула я, после того как помогла ему взобраться в вагон. – Столько проблем навалилось, и все некстати…
Неожиданно отец наклонился вперед и положил мне руку на плечо, глядя сверху из вагона.
– Спасибо тебе за все, Тереза. Ты очень сильная. Очень. Это правда, даже если ты сама думаешь иначе.
Прежде чем я успела что-то вымолвить, костлявые пальцы выпустили мое плечо и отец скрылся в глубине вагона.
Я даже не подошла к окну его купе, чтобы, расставаясь, помахать ему. Я стояла столбом, крепко зажав в руках сумочку и слепо глядя вперед. Отец попрощался со мной, в том не было сомнений. Он простился и сказал, что любит меня, хотя и по-своему…
– Я пойду прилягу, миссис Би, – сказала я, сложив учебники Тома стопочкой. Джерри обещал позвонить сразу же после разговора с адвокатом, но я была слишком измотана, чтобы ждать у телефона. – Такое ощущение, что я простыла. Не дай Бог, грипп подцепила! Посплю часок – может, легче станет.
– Идите, миссис Би, я здесь управлюсь сама. Надо еще белье в машину заложить. – Помощница ткнула пальцем в щенка, устроившегося на лежанке прямо под окном. – Это животное останется здесь навсегда? – Она не одобряла собак в доме и всячески подчеркивала свою неприязнь к новому жильцу, называя Норму не иначе как «животное».
– Да.
– Что ж, ладно. – Миссис Бирн демонстративно вздохнула. – Надеюсь, оно не слишком сильно будет линять. – Она повернулась ко мне с улыбкой. – А вы идите спать. Сон – прекрасный лекарь. Хотите, разбужу вас часа через два?
– Я поставлю будильник. Когда появится Джек, передайте ему, пожалуйста, что звонила Китти, причем уже трижды.
Занятая личными трудностями, я не слишком вникала в подробности его юношеской любви. Однако что-то подсказывало мне, что на этом фронте не все в порядке. Второй звонок Китти был коротким, а говорила она, едва скрывая раздражение. Третий звонок и вовсе был нервным. Голос Китти дрожал и срывался.
В спальне я забралась под одеяло и немедленно провалилась в темный, глубокий сон. Мне снилась пожарная машина, огромная и страшная. Она ехала прямо на меня, вопя сиреной. Мои ноги прилипли к сплошной разделительной полосе посреди дороги, и я никак не могла сбежать. Сирена надрывалась все назойливее и противнее…
И вдруг все кончилось. Одновременно с упавшей тишиной я проснулась и вздохнула с облегчением. Открыв глаза, увидела нависшее над собой лицо Джека.
– Мама! Мама! – Он тряхнул меня за плечо. – Том звонит.
Я с трудом села, помотала гудящей головой, пытаясь избавиться от остатков сна. Взяв трубку, я хрипло каркнула в нее:
– Алло? – Затем, откашлявшись, повторила: – Алло? Том?
– Мама? Мама, я хочу вернуться домой. Немедленно.
– Но ты уехал лишь вчера. – Я яростно потерла глаза свободной рукой. Может, я проспала целые сутки? Или Том улетел не вчера, а позавчера? – Может, погостишь еще немножко, Том? Не принимай поспешных реше…
– Мне здесь не нравится. Я хочу домой. Ты говорила, что я могу звонить тебе, если что. Ты сама так сказала.
– Конечно. – Хотя голос сына был спокойным и твердым, его настойчивое желание возвратиться меня обеспокоило. Сон сняло как рукой. – Что-то произошло, Том? Тебе не понравилось у друзей Фредерика? Поссорился с Эваном?
– Нет. Но я хочу вернуться. Ты велишь Фредерику отвезти меня в аэропорт?
Я слышала, как американец взял трубку.
– Здравствуй, Тесса.
– Что случилось, Фредерик?
– Я и сам не знаю! – В голосе было искреннее недоумение. – Ведь у нас уже были планы на вечер. Мы купили билеты в Музей восковых фигур, собирались покататься на аттракционах. Ума не приложу, что произошло. Пытался узнать у Тома, приложил кучу усилий, но он отмалчивается. Кстати, я отговаривал его звонить тебе, ведь у тебя и без того полно проблем, но Том – мальчик упрямый, ты же знаешь. Может, тебе удастся его отговорить? Дать ему трубку?
– Погоди минуту. – Я устало опустила трубку на колени и задумалась. Было ясно, что Тома не переубедить. Фредерик прав: Том страшно упрям, и если что-то вбил себе в голову, то пиши пропало. – Фредерик? – обратилась я к трубке.
– Это Том, мама.
– Ты совершенно уверен, что хочешь вернуться, сынок?
– Да.
– Хорошо. Отдай телефон Фредерику, я обо всем с ним договорюсь. – Снова возня в трубке. – Фредерик?
– Да.
– Прости, что мы доставили тебе столько хлопот. Но ты верно заметил: Том ужасно упрям. Разубеждать его бессмысленно. Мне очень жаль.
– И мне.
Мы обговорили детали. Фредерик обещал отвезти Тома в аэропорт Хитроу в течение часа и посадить на первый же рейс. Он должен был позвонить мне, как только самолет взлетит. К счастью, детям до двенадцати можно путешествовать в одиночку. И все же я собиралась связаться с авиакомпанией и попросить присмотреть за ребенком.
Я продиктовала Фредерику наш домашний адрес, телефон и прочую информацию, чтобы он мог заполнить надлежащие формы. Затем мы попрощались, причем я многократно извинялась за испорченный отдых. Надо отдать Фредерику должное – он ничуть не обижался и держался так, будто ничего из ряда вон выходящего не происходит. Это было очень мило с его стороны. Впрочем, пришлось себе напомнить, наша семья тоже была к нему добра. Долг платежом красен.
Я как раз собралась снова накрыться пледом, когда позвонила Рита.
– Всего на пару слов, Тесс, – заверила она. – Как твой отец?
Я рассказала об отъезде. Выслушав, Рита поколебалась, затем спросила:
– А сама как? Справляешься?
– Да.
– Что-то по голосу не скажешь. Ты что, простыла?
– Возможно. Самочувствие не очень.
– Значит, простыла? Или ты шмыгаешь, потому что плакала? Как у вас с Джерри дела? Новостей нет?
То ли мне показалось, то ли Рита знала больше, чем я полагала. Возможно, до нее уже докатились свежие сплетни, касавшиеся Джерри и Сьюзен.
– Нет, новостей никаких… тут и без них проблем хватает. Я знаю, что впереди полно неприятностей, но такое чувство, что в конечном счете все наладится. – Я понимала, что говорю ужасные банальности да еще и фальшивым тоном, но… продолжала нести эту оптимистичную чушь. Каким-то шестым чувством я угадывала, что лучшее лекарство для меня сейчас – полная приватность. Я должна разобраться во всем сама, своими силами, без посторонних советов.
Рита не стала лезть мне в душу.
– Хорошо. Как Томми добрался до Лондона? Ему понравилось в гостях? Ты говорила с той семьей?
Мне не хотелось делиться даже тем, что Том уже летит домой. Сил на то, чтобы строить предположения и гадать, что же случилось в семье Эвана и почему Том пожелал вернуться, не было.
– Да, я дозвонилась до них вчера, разговаривала с мамой Эвана, Мел. Она производит впечатление вполне нормальной. Совершенно не возражала против визита Тома. Конечно, по телефону человека не раскусить. Особенно этих лондонцев, они вечно такие чопорные, вежливые до крайности. А отец Эвана – австралиец, и говорил он со мной очень оживленно и дружелюбно в отличие от жены. Приятный мужчина.
Рита поделилась последними новостями, касавшимися Мэдди, которая приехала к ней погостить на несколько дней.
– Может, заедешь к нам на часок? Лучшего момента не придумать: твой отец уехал, Тома нет дома. Приезжай, поболтаем.
– Спасибо огромное, Рита, но я чувствую себя совершенно обессиленной. Даже не уверена, что мне удастся повернуть ключ в зажигании. – Я отказывалась, так как знала, что расспросы Риты выведут меня на чистую воду.
– Тогда, может, завтра? – великодушно предложила подруга.
Договорившись созвониться днем позже, мы распрощались. Я с облегчением повесила трубку. Конечно, Рита – настоящее чудо, но в тот момент мне требовались лишь тишина и покой.
Я повернулась на кровати лицом к окну и стала бездумно следить за серой тучей, двигавшейся по небу со стороны залива. Формой туча напоминала гигантского дракона, который с каждой минутой все шире простирал крылья, желая налететь на «Аркадию» и разрушить до основания.
Взглянув на часы, я обнаружила, что так толком и не подремала: прошло меньше часа, с тех пор как моя голова коснулась подушки. И все же Джерри давно должен был закончить беседу с адвокатом.
До меня доносился слабый шум воды в трубах «Аркадии»: миссис Бирн все еще стирала белье.
Я села в постели и помотала тяжелой головой. Спать дальше не было смысла. Возможно, проснуться поможет контрастный душ, подумала я.
