Текст книги "Последнее лето в Аркадии"

Автор книги: Дейрдре Перселл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Глава 35

Вы слышали о празднике, который назывался бы День семьи? Нет? Я тоже. А вот в клинике Святого Роланда такой праздник существует.

За несколько дней пребывания здесь я так и не обзавелась знакомыми. Если бы у меня таковые появились, то наверняка я была бы готова к проклятому Дню семьи. Однако общаться с остальными пациентами мне не нравилось. Они оживленно обсуждали свои прежние похождения, делились наболевшим, рассказывали, как надирались в стельку на чьих-то свадьбах, в барах и прямо на работе, спускали последние деньги, а потом садились за руль и врезались в ближайший фонарный столб. Лично мне было противно слушать их рассказы. Возможно, повстречай я этих людей в другое время и в другом месте, я бы с удовольствием пообщалась с некоторыми из них. Например, с одной женщиной, которая имела собственный бизнес и всегда хорошо выглядела. Вечно оживленная и улыбчивая, несмотря на то что тяжело переносила отказ от дурной привычки. У женщины была куча проблем, которая привела ее к алкоголизму: изнасилование, смерть сына.

Меня приписали к группе, состоявшей из семи человек – двух священников, одного владельца пабом, двух безработных, парня девятнадцати лет и семидесятилетнего старика. Я так и не поняла, чем он занимался до пенсии. В общем, в нашу группу входили люди из разных прослоек общества.

Выяснилось, что День семьи проводится в клинике каждые две недели. О нем говорили на пониженных тонах, словно речь шла о чем-то запретном. Считалось, что встреча с близкими идет на пользу пациентам, однако этих свиданий ждали с неприязнью, даже со страхом. Я предположила, что во время праздника в клинике собираются родственники и в общем зале проводится открытый семинар.

Моя догадка оказалась верной. По задумке психологов, родственники должны были рассказывать о том, насколько ранит их наша тяга к алкоголю, как сильно мы осложняем жизнь близким и так далее и тому подобное.

– Прерывать докладчиков запрещено, – посвятила меня в детали бизнесменша, о которой я уже упоминала.

– Решила, кого пригласишь на праздник, Мэдлин? – спросил меня Барби-Луиза. Ее лицо сияло улыбкой, выводя меня из себя. На сей раз в ее ухе висела сережка с крохотным дельфином. Похоже, медсестра обожала морских обитателей. – Мы можем позвонить твоему отцу.

– Он живет слишком далеко от Дублина! В Корке, – пояснила я. – Или вам кажется, что им придется по вкусу таскаться в такую даль каждые две недели? К тому же, – я уткнула взгляд в сомкнутые колени, – родители не знают, что я здесь.

Луиза протянула мне сигарету. Слава Богу, в ней нашлось хоть что-то человеческое! Мы одновременно прикурили.

Мы сидели в кабинете для медсестер – унылом помещении, загроможденном столами и заваленном файлами с историями болезни. На узком диванчике у стены возлежали плюшевые медвежата, увядшие букеты цветов и открытки с благодарностями от родственников и бывших пациентов – удручающее зрелище. На подоконнике одиноко покачивали листьями на сквозняке два чахлых растения.

– Так кому будешь звонить? Гости должны быть твоими самими близкими людьми. Обычно наши пациенты приглашают тех, с кем живут под одной крышей.

– А как насчет друзей? – Я сразу подумала о Рите и Тесс, людях, которые сейчас были для меня ближе всех. Я бы скорее предстала пациенткой клиники для алкоголиков перед ними, нежели перед родителями.

Луиза задумалась. Зажженную сигарету она держала на уровне виска, словно это был флажок, которым машут на параде.

– Иногда сюда приезжают чьи-то друзья, но это случается редко. Как правило, мы не любим посвящать друзей в подробности наших недугов.

Настала моя пора задуматься. Пожалуй, она была права, как ни обидно это признавать. Конечно, я близка с подругами, но никогда не выкладывала перед ними всю свою подноготную. Да, Рита и Тесс знали обо мне куда больше, чем родители, но далеко не все. Мы обращались друг к другу с мелкими просьбами, но редко доверяли сокровенные тайны; ждали простых советов, но не желали впускать в свою жизнь целиком и полностью.

Фергус? Весь последний год я так старалась удержать его, что была с ним мягкой и предупредительной, слушалась во всем и ни на что не жаловалась. Фергус давненько не видел меня настоящей. Нельзя сказать, чтобы мы были хоть сколько-нибудь близки в последнее время.

Родители? При них я всегда носила маску идеальной жены и матери. Что знали они о моих проблемах?

Итак, методом исключения я вычеркнула из списка всех, с кем поддерживала отношения. Остался лишь бедняга Кольм. Но были ли мы с сыном близки? Мы жили под одной крышей, потому что у мальчишки не было выбора. Возможно, Кольм сбежал бы от меня при первой же возможности, будь он постарше.

Вывод напрашивался неутешительный: едва ли мне удастся созвать в клинику кучу народу в День семьи.

Я еще немного поразмышляла над возможностью позвонить мужу. Пусть приедет и посмотрит, до какого состояния меня довел. Вот будет любопытно заглянуть ему в глаза! Увижу ли я в них раскаяние? Или только отвращение? А может, он пересмотрит свое решение?

Хотя я по-прежнему отрицала свою зависимость от спиртного (как и остальные члены группы), мысль показалась мне занятной. Вдруг Фергус проникнется ко мне сочувствием и нежностью? И его внезапно осенит, что он совершил ошибку? Бросил женщину, которая способна взять свою жизнь под контроль, упорядочить. Ведь я лечусь от алкоголизма, которым, по сути, не страдаю, а значит, способна забинтовать царапину, прежде чем она превратится в зияющую рану.

– Мне бы хотелось позвонить мужу.

Я уже успела поделиться с Барби-Луизой некоторыми подробностями личной жизни, так что она сразу нахмурилась.

Я вздохнула.

– Понимаю, сейчас он с Ванессой… Может, ее тоже пригласить?

– Ванессу? Это новая пассия твоего мужа? И чего ты хочешь добиться, пригласив ее сюда?

Я помедлила с ответом. Каким-то непостижимым образом Луиза умудрялась говорить голосом моего дремлющего разума. Эта проклятая ведьма называла вещи своими именами, и это страшно меня раздражало. Ведь на какую-то миллисекунду я смогла убедить себя, что Фергус сделает выбор в мою пользу, когда увидит нас с Ванессой рядом. Дура, какая же я дура!

– Ладно, забудь о Ванессе, – буркнула я. – Пусть придет только Фергус.

– Итак, – Луиза сделала пометку в блокноте, – только муж. Пусть будет так.

– И как скоро ты ему позвонишь? – заволновалась я.

– Я? – Барби откровенно удивилась. – Никогда. Звонить придется тебе, Мэдлин. Ведь это твой личный выбор, правда? А что скажешь насчет сына? Не стоит ли и его включить в список приглашенных?

Я снова озадаченно уставилась на Луизу. Мысль позвать беднягу Кольма в заведение для алкоголиков показалась мне не слишком удачной. Однако сын заслуживал, чтобы о нем хотя бы вспомнили и дали возможность решать самому.

– Что ж, я подумаю насчет Кольма, – медленно произнесла я. – Но что мне им сказать?

– Правду. Скажи, что важной составляющей лечебного процесса является участие близких. Как, по-твоему, отреагирует твой супруг?

Я пожала плечами.

– Едва ли будет притопывать на месте от нетерпения приехать сюда. И все же мне кажется, что в глубине души он все еще меня любит. – Моя нервозность незаметно трансформировалась в возбуждение: у меня появился достойный повод позвонить Фергусу, а затем и увидеть его! Да, да, у меня есть полное право пригласить мужа в клинику. Пусть видит, до чего меня довел! Пусть возьмет на себя ответственность за мое состояние!

Луиза не мигая смотрела на меня. Ни дать ни взять кукла.

– Боюсь, ты не до конца понимаешь, что означает это семейное мероприятие, Мэдлин. Нам предстоит вовсе не совместное распитие чая с печеньем. В День семьи пациенты клиники обязаны только слушать близких. Никаких споров и возражений. Им высказывают наболевшее, как их алкоголизм усложнил и даже сделал невозможной жизнь родни. Иные пациенты испытывают настоящее потрясение, услышав подобные признания.

– Да-да, я поняла…

На самом деле ни черта я не понимала. Тогда я даже не представляла, на что иду. Я вообще едва слышала то, что бубнила Луиза, захваченная планами относительно Фергуса.

Весь оставшийся день я репетировала речь, с которой обращусь к мужу по телефону, готовила подходящие на все случаи жизни реплики, собиралась с духом. Даже на занятии у психолога я ухитрилась несколько раз выключиться из общей беседы. А ведь обычно задачей такого специалиста является своевременное вовлечение каждого в процесс обсуждения. Меня окликали несколько раз, но я так и не смогла ни на секунду позабыть о Фергусе.

Вот несколько вариантов сценария нашего с ним телефонного разговора…

Динь-динь.

– Алло?

– Алло, это Ванесса?

– Да.

– Будь любезна, пригласи к телефону моего мужа.

Черт, никаких «будь любезна»! С чего мне быть вежливой с проклятой воровкой?

– Я бы хотела поговорить с мужем.

Пауза. Удаляющиеся шаги Ванессы и ее отдаленная реплика «Фергус, тебя к телефону».

– Да?

– Фергус?

– Да.

– Это Мэдлин. Прости, что отрываю тебя от дел. Мне очень неловко дергать тебя по пустякам, но я прохожу лечение в клинике Святого Роланда и…

Нет, это похоже на жалкие оправдания. Слишком безвольно.

– Может, тебе будет интересно узнать, что я нахожусь в клинике Святого Роланда?

Пауза. Фергус какое-то время переваривает новость.

– И что ты там забыла?

– А как ты думаешь? Ты, часом, не поглупел, Фергус? По-твоему, в этой клинике делают спа-процедуры? Меня запихнули сюда с подозрением на пристрастие к алкоголю. И это ты довел меня, Фергус, это твоя вина! Рита и Тесс могут засвидетельствовать, что у меня был срыв. Они волнуются за меня в отличие от моего собственного мужа…

– Мэдлин? Вы снова выпали из беседы, Мэдлин, – услышала я в очередной раз голос психолога.

Снова на меня смотрели все собравшиеся. У них был несчастный вид, помятые лица, высохшие тела, на которых болтались тренировочные костюмы. Несмотря на то что одна из женщин надела дорогой спортивный костюм от Донны Каран, это не делало ее красивее остальных. Меня окружали одни неудачники.

Вы спросите, отчего я не покинула клинику, если никто не заставлял меня остаться?

Возможно, я хотела покоя и уединения. В клинике не было привычных физиономий, напоминавших о моей трагедии; здесь вообще не было ничего личного, только общее, безликое, и моя душа отдыхала в этой отстраненности. Пациенты занимались простым физическим трудом – пылесосили, вытирали пыль, мыли за собой посуду в столовой. Эта механическая работа, не требовавшая умственных усилий, умиротворяла.

В какой-то момент мне даже стало казаться, что я сняла номер в недорогом отеле с полным пансионом. Наверное, именно такую жизнь вела Тесс в далекой юности, когда была послушницей при монастыре.

Кроме всего перечисленного, мне было хорошо в клинике и еще по одной причине: здесь можно было думать лишь о себе и не заботиться о мнении окружающих. Впервые за много лет я могла не беспокоиться на этот счет.

В клинике Святого Роланда были, конечно, и запреты, но все они (за исключением алкоголя) оказывались на поверку отнюдь не нерушимыми. Например, здесь воспрещалось курить везде, кроме специально отведенных мест в дальних углах здания. Медперсонал отнимал у нас сигареты, если заставал за пусканием дыма в неположенных местах. Однако пациенты продолжали дымить почем зря везде, где хотели, и в клинике постоянно пахло табаком. Возможно, не имея возможности нарушать главный запрет (распитие спиртного), пациенты получали удовольствие, отступая от второстепенных. Этакая своеобразная компенсация. Кстати, я и сама курила как проклятая, доведя свою не слишком большую дневную дозу до двадцати пяти сигарет.

И все же, несмотря на регулярное отравление никотином, я чувствовала себя гораздо лучше, чем до клиники. Мое тело словно исцелялось день за днем, становилось сильнее, очищалось. За весь последний год я не чувствовала себя лучше.

Меня немного беспокоили провалы в памяти, связанные с последними днями до клиники. Например, мне с трудом удавалось восстановить события того вечера, когда ко мне приезжала Тесс. От этого мне было стыдно. Урывками всплывали куски, в которых Рита утешала плачущую подругу, но я совершенно не помнила деталей. Неужели Джерри Бреннан оказался способен на измену? Не подводит ли меня память? Джерри – изменник? И с кем? Со Сьюзен? С этим расчетливым калькулятором? Чем, интересно, они могли заниматься в постели? Проверять финансовые отчеты?

И все же Тесс не из тех истеричек, что делают из мухи слона. Она не склонна преувеличивать, а значит, ситуация паршивая. Мне следует связаться с ней при первой же возможности.

Однако сначала предстояло позвонить на службу, поскольку начиналась моя рабочая неделя. Старательно шмыгая носом, я наврала Мэри, что подцепила какой-то вирус и сижу на антибиотиках.

– Бедняжка, – посочувствовала хозяйка магазина. – А откуда ты звонишь? Такое ощущение, что с вокзала, столько вокруг голосов.

– Я в торговом центре, заехала за лекарствами в аптеку, – нашлась я с ответом.

Позвонив в «Аркадию», Тесс я не застала, так что пришлось передать привет через Джека, который, судя по нетерпеливому тону, куда-то спешил.

– Только обязательно передай маме, что я звонила.

– Хорошо, миссис Григгз.

– Не забудешь?

Но парень уже повесил трубку.

Пока я набирала номер Ванессы (а теперь и Фергуса), у меня тряслись поджилки и слегка подташнивало. Я вновь и вновь прокручивала в голове заготовленные реплики. Я уже осознала, что грубить Ванессе не стоит, дабы не ухудшить своего и без того шаткого положения. Я обещала себе, что буду вежливой и кроткой.

Но все мои планы полетели в тартарары, поскольку трубку поднял сам Фергус. Я едва не лишилась дара речи от неожиданности. Более того, оказалось, что Фергус прекрасно знает, где я нахожусь. К моему великому удивлению, он сразу же согласился приехать в клинику.

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– Мир полон слухов. Ванесса ездила навестить одного знакомого и заметила тебя в кафе.

Вот вам и анонимность! Нигде не скрыться!

– А кого она навещала?

– Какая разница? Одного дальнего родственника.

– Значит, ты все это время знал, где я, но даже не попытался со мной связаться? – запоздало возмутилась я. Все благие намерения испарились. – Тебе не пришло в голову меня навестить? Я ведь все еще твоя жена, Фергус! Мы же венчались! «Пока смерть не разлучит нас» и все такое, помнишь? Или тебе теперь вообще на меня наплевать, словно и не было всех этих лет?!

На том конце провода царило молчание. Я сообразила, что перегнула палку.

– Прости, – торопливо пробормотала я в трубку. – Я не хотела вот так на тебя набрасываться.

– Во сколько эта семейная встреча? И в какой день?

– Так ты все-таки приедешь?

– А разве у меня есть выбор? Ведь ты от меня просто так не отвяжешься.

Теперь умолкла я. Все было бесполезно, надежды оказались глупыми и никак не могли оправдаться. Фергус согласился прийти на встречу, лишь бы я поскорее от него отстала. Жест доброй воли в обмен на свободу. Финальная сцена для двух актеров, последний штрих, падение занавеса… Я еле сдерживала слезы. Они душили меня, не позволяя открыть рот.

Наверное, Фергус это почувствовал, потому что его тон смягчился.

– Слушай, Мэдлин, я согласен прийти. Я хочу помочь, честное слово. Рад, что ты решилась на лечение. Меня всерьез беспокоило, что ты так много пьешь.

Я вяло сообщила ему, когда состоится проклятый День семьи, и повесила трубку. Что ж, по крайней мере мы вели себя цивилизованно, если это могло утешить.

Некоторое время я сидела у телефона, смаргивая слезы. Да, муж вел себя вполне корректно в отличие от меня. Может ли это означать, что еще не все потеряно? Ведь не мог же он забыть все, что нас связывало! Фергус даже выразил радость по поводу моего лечения, упомянул, что беспокоился на мой счет.

Я воспрянула духом. Разговор прошел неплохо, мои опасения оказались напрасными.

Оставалось позвонить Кольму.

У него был глухой, отрывистый голос.

– Прости, что давно не звонила, дорогой, но у меня были проблемы. Сейчас я открою тебе секрет и надеюсь, что ты никому не разболтаешь. – Сын слушал молча, пока я обрисовывала ему ситуацию. Когда я закончила, в трубке все еще было тихо. – Ты слышал меня, Кольм?

– Да.

– И понял, о чем я прошу? Ты согласен?

– Я не уверен, что справлюсь, мама. Неужели это обязательно?

– Тебя никто не заставляет, сынок. Я думала, это принесет нам обоим пользу. Кстати, твой отец приедет, я только что ему звонила. Ты мог бы…

Неожиданно я умолкла. Впервые за много дней я вдруг осознала, как нелегко, должно быть, мое нестабильное состояние переносит сын. Наверное, для него было мучением видеть меня пьяной и убитой после ухода Фергуса.

– Слушай, – заторопилась я, – ты вовсе не обязан приезжать. Просто подумай об этом, ладно? Я позвоню тебе завтра, чтобы узнать, о твоем решении. Семейная встреча состоится только в четверг. – По какой-то причине я не могла заставить себя произнести «День семьи». Должно быть, заранее предчувствовала, что никаким единением подобная терапия и не пахнет. – У тебя есть время на размышления. Передай всем привет, хорошо?

– Мама…

От его тона у меня перехватило горло.

– Да, сынок?

– Я рад, что ты так поступила. Это правильное решение.

Я пробормотала что-то невнятное и повесила трубку, прежде чем расплакаться.

Когда я позвонила день спустя, то разговаривала уже словно с другим человеком. Голос Кольма был спокойным и едва ли не равнодушным. Он сказал, что не сможет приехать, потому что для него встреча в подобных обстоятельствах будет мучительной. Он всячески извинялся, но был непреклонен.

Мы расстались, пообещав созвониться после этого события и обсудить произошедшее.

– Удачи, мама, – быстро сказал сын в конце разговора. – Я думаю, она тебе понадобится.

Глава 36

День семьи наконец наступил. С самого утра среди пациентов клиники ощущалась некая нервозность, которая к середине дня достигла апогея. К счастью, я мало общалась с окружающими, сосредоточившись на себе, так что всеобщая паника меня почти не коснулась. Это означает лишь, что я не носилась по коридорам с сигаретой в зубах, не пила стакан за стаканом ледяной чай и не махала руками, обсуждая с соседями предстоящее событие.

Но внутри у меня все клокотало от возбуждения. Я нервничала ничуть не меньше остальных. Только Господь знал, каким признаниям суждено было слететь с языка моего супруга в присутствии посторонних людей. Единственным утешением было то, что по завершении лечения я никогда больше не увижу этих людей.

Как раз перед обедом я вошла в общий зал, где должна была состояться встреча. Обычно здесь играли в шахматы и смотрели телевизор. По случаю Дня семьи кругом расставили кресла, уже не новые, но довольно элегантные, принесенные, видимо, из другого крыла. По углам выставили кадки с растениями и несколько столиков с чашками для чая. Несколько диванов, что обычно стояли в зале, сдвинули к стенам и накрыли пестрыми покрывалами в индейском стиле. Зал приукрасили, иначе не скажешь, но для меня (и, наверное, для остальных пациентов) он все равно казался пыточной камерой. Мы все опасались слов, которые будут сказаны в этом помещении, боялись обвинений и упреков, которые бросят нам в лицо.

Мы с Фергусом встретились в прокуренном кафе на первом этаже за десять минут до общего собрания. Я пришла на целых полчаса раньше, чтобы не пропустить его приход, и сидела за столиком, нервно вертя головой из стороны в сторону. Заметив мужа, я помахала ему рукой. Он даже не улыбнулся в ответ.

– Господи, – буркнул он, приблизившись и сев напротив. – Неужели ваш персонал даже не слышал о кондиционерах?

Я мрачно хмыкнула:

– Тебе тоже здравствуй! – И тотчас пожалела о своем язвительном тоне. Меньше всего мне хотелось настраивать Фергуса против себя. Я зажгла сигарету, придвинула ближе пепельницу, уже полную окурков, и выдавила улыбку. – Думаю, отсутствие кондиционера – часть общего плана. Родню пациента нужно довести до белого каления, чтобы она начала плеваться огнем еще до начала дискуссии.

– Да? – Фергус хмуро отвел взгляд. Моя попытка пошутить пропала зря. Муж явно не был настроен на веселье.

Кстати, он слегка набрал вес. Пересаженные волосы, похоже, не слишком хорошо чувствовали себя на новом месте, потому что уже начали редеть.

– Хорошо выглядишь, – попыталась я наладить контакт.

– Спасибо. – Он откинулся на спинку пластикового стула и наклонил голову в сторону, разглядывая меня. – Должен признать, ты тоже неплохо выглядишь. Судя по всему, ты хорошо высыпаешься, цвет лица уже не такой землистый.

– Да, я много сплю, – кротко ответила я.

Обведя взглядом кафе, я заметила еще несколько странных парочек, напоминавших нас с Фергусом: потерянные мужчины и женщины в тренировочных костюмах или халатах и их спутники с затравленными лицами.

Вздохнув, я снова устремила взгляд на мужа.

– Полагаю, эти семейные встречи придуманы не для пациентов, а для их близких. Родные должны высказать наболевшее – так сказать, выплеснуть свою боль. Так мне по крайней мере кажется. – Я улыбнулась, делая еще одну попытку завоевать симпатию мужа. – Твоя роль, по сценарию медиков, в том, чтобы обвинить меня в разрушении нашего брака.

Напряженно глядя Фергусу в лицо, я ждала, что он спросит: «Разве ты в чем-то виновата?», – но он молчал, глядя в сторону. Ему было не по себе, потому что его начали узнавать и перешептываться.

Пользуясь тем, что он на меня не смотрит, я изучала черты его лица, словно видела впервые. Напротив меня сидел человек, ради которого я отказалась от своей мечты; чьи надежды и чаяния подменили мои собственные; на которого я молилась и кого никак не хотела отпустить. Я задала себе вопрос, люблю ли я мужа так же сильно, как раньше, и с горечью признала, что люблю.

– Может, уже пойдем? – пробормотала я чуть слышно.

Последующее вспоминается словно какой-то ночной кошмар. К тому времени, когда пришла очередь Фергуса взять слово, я была в настоящем шоке. А я-то думала, что мои сценарии раскрывают всю силу человеческих эмоций! Наивная! Вот где чувства перехлестывали через край, валили с ног, били словно пощечины! Гнев и боль, которые изливались из уст посторонних людей, казались почти материальными. Хуже всего вели себя матери, эти степенные женщины преклонного возраста с благородной сединой в волосах. Некоторые кричали, кто-то поливал родных ледяным презрением или едва не бился в истерике. Слушая их признания, я снова и снова благодарила Бога, что рядом нет Кольма. Каково пришлось бы бедняге среди подобного ужаса? И какие упреки могли излиться на меня из его уст?

Представляете, некоторые гости нецензурно бранились и брызгали слюной, а медперсонал лишь благостно кивал головами и не предпринимал попыток остановить это безобразие. Когда одна из пациенток лишь попыталась возразить против потока грязи, вылитого на нее родной сестрой, кто-то из психологов посоветовал ей молчать.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы выслушивать ваши оправдания, Чармиан, – строго сказал он рыдающей женщине.

Я боялась даже взглянуть на Фергуса, сидевшего на стуле рядом. Страх и горечь кипели во мне с такой силой, что страшно было шевельнуться. Мне казалось – взгляни я на мужа, и слезы хлынут из глаз подобно водопаду. Я стану всеобщим посмешищем!

Неужели и Фергус будет говорить обо мне такие же страшные, несправедливые вещи? Прилюдно заклеймит меня, хотя я ни в чем и не виновата?

Эта мысль показалась мне такой ужасной, что я решила спасаться бегством. Пусть обо мне думают что угодно, но выбраться из этой камеры пыток необходимо. Например, отпроситься в туалет и не вернуться. Мало того, предстояло вывести из зала еще и Фергуса.

Муж сидел, опустив голову и уставившись в пол. Его узнавали и разглядывали, и он об этом знал. Впервые меня озарило, что для Фергуса было нелегко приехать на встречу в клинику, так сказать, с открытым забралом.

Молодой человек, презрительно тыкавший пальцем в пожилого мужчину (очевидно, отца), закончил свою обвинительную речь, и Барби-Луиза повернулась (о ужас!) ко мне.

– Фергус? А что вы хотите сказать Мэдлин?

Я смотрела прямо перед собой, отчаянно пытаясь сохранить самообладание. Боковым зрением я видела, как Фергус поднялся и откашлялся, приготовившись к речи.

– Честно говоря, Мэдлин не так уж и много пила. Не как некоторые другие пациенты, насколько я понял из предыдущих…

– Стоп! – Я встала и повернулась к нему. – Прости меня, Фергус, что пришлось подвергнуть тебя этой пытке. Я прошу у тебя прощения за все. Но я больше не в силах выносить этот кошмар. Я просто не могу!

Мое лицо пылало, но меня это не трогало. Я обвела взглядом зал: большинство пациентов даже не подняли глаз, зато их родственники разглядывали нас с Фергусом, словно мы были под микроскопом. Еще я заметила двух человек из тех, что проходили лечение в других группах, которые смотрели на меня с завистью, очевидно, жалея, что не поступили так же.

– Прошу прощения у всех вас, – обратилась я ко всему залу. – Нет сил это выносить. До свидания и удачи.

Я направилась к двери в такой тишине, словно шли чьи-то похороны. Я даже не знала, что Фергус нагоняет меня, и поняла это, лишь когда он схватил меня за локоть в коридоре.

– Так для чего ты все это затеяла? – прошипел он в бешенстве. – Не для того я потратил столько времени и притащился сюда, чтобы ты попросту повернулась и ушла. Я сделал это ради тебя, психованная сучка! У меня есть что тебе сказать, можешь поверить. А я-то думал, что на этот раз ты взялась за ум!

Я изумленно смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Ладно, – буркнул Фергус, отпуская мой локоть, – здесь есть место, где можно поговорить без свидетелей? Только не в той дыре, что считают у вас кафе.

– Я взялась за ум, что бы ты там ни думал, – процедила я сквозь зубы. – Иначе что бы здесь делала?

– А по-моему, ты просто развлекаешься, Мэдлин. Тебе кажется, что ты отличаешься от других в этой клинике, а между тем они-то честны с собой и другими. Ты полагаешь, что можешь смотреть на них свысока, да? Да иди ты к черту! Зря я сюда приволокся! – Фергус зашагал по коридору прочь.

– Погоди, не уходи! – Я побежала за ним.

Он остановился и повернулся.

– Да? Почему это мне не уходить? Какой смысл оставаться, Мэдлин? Чтобы между нами произошел очередной душещипательный разговор? Будем снова ходить по кругу?

– Обещаю, что нет. Клянусь.

– Ладно, давай спустимся к машине; я припарковался у железной скамейки под большим дубом, сразу за углом.

Пока я шла за мужем по коридорам, что-то происходило внутри меня, менялось. Я будто видела себя чужими глазами: глазами пациентов и врачей, подруг, даже глазами Ванессы и Фергуса. Видела измученную женщину средних лет, послушно скачущую по ступеням за разгневанным мужем, которому нет до нее никакого дела. Я вдруг поняла, что так было всегда. Что никогда ничего не изменится. Словно я хочу сцементировать то, что уже давно мне не принадлежит.

Как я докатилась до этого? Где моя гордость наконец? Мне хотелось сбросить с себя это жалкое подобие личности, стать совершенно другой!

Возможно, причиной этих изменений был чертов День семьи, может, пришла пора собирать камни, но неожиданно мне стало легче дышать.

Расправив плечи, я обогнала мужа и направилась к бежевой «вектре» на углу.

– Ты куда? – Фергус остановился у серебристой «микры», которую я даже не заметила.

Ах да, «вектру» Фергус оставил мне! И теперь, должно быть, ездил на машине Ванессы.

Я села на пассажирское сиденье, предварительно убрав с него пачку памперсов. Взгляд автоматически нашел окна моей палаты на фасаде здания. Шторы были задернуты.

– Вон мои окна, – кивнула я.

– Угу. – Фергус буравил взглядом приборный щиток.

Сделав глубокий вдох, я повернулась к нему. Меня заполняла непривычная решимость.

– Спасибо, что приехал сегодня.

Он пожал плечами.

– Нет, я говорю всерьез. И прежде чем ты что-то скажешь (ведь ты собирался что-то сказать в общем зале, правда?), дай мне несколько минут на исповедь.

Фергус перевел на меня взгляд, прищурился. На лице была написана несвойственная ему неуверенность.

– Если это будет очередная попытка…

– Не волнуйся. – Мне неожиданно стало легко и комфортно, словно я и не сидела рядом с бывшим, но все еще любимым мужем, да еще в машине его любовницы. – Я лишь хочу изложить тебе свою версию случившегося.

– Что ж, я слушаю. – Фергус сложил руки на груди. – Но если ты начнешь истерику, я высаживаю тебя и уезжаю.

– О, припоминаешь мне тот скандал, что я устроила перед твоим уходом? Ах как жаль, что я не разбила твою любимую свинью-копилку!

Это вызвало легкую улыбку на губах Фергуса, и я одобрительно кивнула. Впервые в жизни я собиралась открыться мужу в том, в чем не решалась признаться самой себе. И мне было безразлично, понравится ему моя исповедь или нет.

– Я была так влюблена в тебя, Фергус, что это почти ослепляло. Я была готова ради тебя на все, даже ехать на Южный полюс, если бы ты вдруг счел пингвинов подходящей для себя аудиторией. Наверное, именно в этом надо искать корни краха нашего брака. Ведь я отбросила свои амбиции, позабыла о собственных мечтах и чаяниях ради воплощения твоих.

– И что же это были за мечты? – изумился Фергус.

– Я хотела стать профессиональной актрисой.

– Ты? – Удивление на его лице было написано так ярко, что казалось почти наигранным. – О, прости, я не собирался тебя обидеть. Но, Мэдлин, неужели ты думала, что у тебя есть шансы на профессиональной сцене?

– Я могла по крайней мере попытаться.

– И кто же тебе мешал? – нахмурился он.

– Ты, Фергус. Только ты.

Он возмущенно насупился и приготовился отразить атаку, но я положила ладонь на его руку. Муж бросил взгляд вниз, моргнул и, хотя я сразу убрала ладонь, еще некоторое время смотрел на свои пальцы.

– Прошу тебя, дорогой, просто выслушай. Я должна высказаться. Не знаю, как мне удалось разобраться в себе за столь короткий срок, что я пребываю в клинике; возможно, виной тому бездна свободного времени. Я много думала последние дни, но озарило меня только сейчас. Наш брак высасывал меня, словно паук муху. Я не была счастлива, но притворялась довольной, я поддерживала тебя и делала вид, что мне по душе роль второго плана. Возможно, я не такая уж и плохая актриса, если и сама верила в то, что играла.

Фергус нахмурился, озадаченный, и я заторопилась:

– Еще одну минуту, дорогой. Дай мне еще минутку. И тогда ты сможешь высказаться. Видишь ли, ты не давал мне двигаться вперед. Ты так хотел добиться успеха, что совершенно забывал обо мне. Я была тебе нужной, лишь пока поддерживала и восхваляла тебя. Твоя самовлюбленность разрушала меня день за днем, но я даже не замечала этого. Я стала твоей тенью, всячески обеспечивала твой комфорт, отдавалась процессу целиком, словно маньячка. И знаешь, я ощущаю горечь и утрату сейчас, думая об этом. И не только потому, что потеряла самое себя, но и оттого, что ты даже не заметил моей жертвы. – Я сделала глубокий вдох, чтобы не перейти на обвинения. – Прости, если мои слова обидели тебя. Но мне было необходимо высказаться, чтобы иметь возможность идти дальше. Скажу больше – не ты один виноват в случившемся. Здесь есть и моя вина. Я должна была бороться за себя и свою мечту.