Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

Старые друзья… Такое складывалось ощущение от каждой нашей посиделки комсоставом. Такие друзья, у которых за годы общения было всякое: и яркое, доброе, и, что неизбежно, особенно если характеры яркие, противоречия. Так что дружба нерушима, но то и дело друг друга можно поддеть.

И самые «поддевщики» для меня – Усач и Потапыч.

– Нет, Платон, ты всё же скажи… – начал усатый Захар, но договорить ему не дали.

– Не Платон, а старший унтер-офицер! – перебил его Потапыч, подняв палец и явно передразнивая меня. – Видали, как к нему наш молодняк относится? Платоном Афанасьевичем кличут, порой господином прозывают. Вот так, среди нас вырос начальник, – продолжил Крёстный, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я опять промолчал. И, наверное, этим уже вызвал не только недоумение, но и опасения за моё состояние со стороны Крёстного. Обычно на подобные его замечания я отвечал куда как более бойко, не оставался в долгу и щеголял красноречием.

А ведь и правда накатила какая-то апатия… Во всей армии настроение было удручающее. Если сперва я этой психологической болезнью ни от кого не заражался, то сейчас сам становился носителем вируса отчаяния.

Отступаем, отступаем… То и дело звучат тревоги. Иногда показываются разъезды польских улан. Подскачут, подразнят, зады свои, курвы этакие, покажут – и давай наутёк. Можно, конечно, к голым польским задницам относиться как к тонкому проявлению истинной цивилизованности, чего нам, «варварам», никогда не понять. Но вот как-то так…

– Дозволь! – неизменно в таких ситуациях звучало и не только от меня.

– Пикет просил не лезть, – неизменно отвечал Потапыч, не разрешая пострелять в уланов.

Все со вздохом разочарования только смотрели на зады польские, уже скоро даже не обсуждая курв.

Правда, в последние дни что-то их не было видно. Наверное, всё же не такие они беспечные и, прежде чем снова подходить и показывать нам свои задницы, разведали, что неподалёку дежурит целая казачья сотня как раз для того, чтобы подловить таких шутников.

Апатия…

Я сидел и разбирал трофейные штуцеры, собирал их, меняя замки или ложа, составляя, как конструктор, хорошее оружие, упраздняя нелучшее. С нас требовали продать, а как рассчитывали интенданты, так и просто отдать оружие. Отдадим… Ложа треснутые, стволы со сбитыми нарезами. И вовсе… я, конечно, патриот, но предложил перейти на французские штуцеры.

Во-первых, они у побитых нами вольтижеров были чуть ли не новёхонькие. Во-вторых, удобные, заразы. Ну и французы унифицировали своё нарезное оружие. Замки одинаковые, подходят друг к другу. Да всё у них одинаковое.

И для моей задумки, которую пока что нет возможности из-за отсутствия хоть каких-то инструментов начать воплощать в жизнь, такой подход более чем полезен.

– Снова разбираешь штуцеры? – спросил Потапыч.

Он переминался с ноги на ногу, что-то, наверное, важное сказать хотел.

– Ты чего? – спросил я, заканчивая заворачивать в тряпку очередной французский замок к штуцеру.

– Да там…

– Платон! Платон! Господин Потапыч! – закричал Ефим, и его суматошный голос разорвал возникшую возле костра тишину.

Мы с Потапычем были чуть в стороне, остальные старшие егеря, которые питались возле центрального костра, тяжело вздохнули и скривили рожи. Коллективный вздох уступал по громкости и эмоциям, наверное, только громогласному «ура» в атаке.

Такой у нас уже стала привычная реакция на появление парня.

Наверное, в каждой компании нужно заиметь такого мальчика для битья, против которого все будут дружить. Но это не особо со зла.

Ефим пытался выслужиться и явно в этом перебарщивал. Вплоть до того, что был согласен стирать наши портки, лишь бы оставаться рядом.

– Кто ему скажет, чтобы он уже отстал от нас да пошёл по своим делам во все четыре стороны? – спросил Захар, недовольно покосившись в сторону приближающегося парня.

– Старается парень… С такой у нас кормёжкой скоро сами худеть начнём, не то что его подкармливать, – ответил Потапыч, провожая Ефима взглядом.

Что-то он не в себе, Крёстный. Злости по отношению к Ефиму не выказывал раньше, куском хлеба и ложкой каши не попрекал.

– Несправедливо вы к хлопцу. Он раненых с поля боя вытягивал, старается помочь нам. Если надо, так я ему и свою долю харчей отдам, – сказал я и, наверное, даже зло посмотрел на присутствующих братушек.

– А не ты ли сам, Платон, отослал его, чтобы он залез на самую высокую сосну и смотрел по сторонам, выискивая французов? Да чтобы под ногами не болтался. Нашёл хлопцу занятие дурное? – вполне резонно спросил Захар, подняв бровь.

– Там это… Я на сосну залез, ну, как вы повелели, чтобы глядеть во все стороны… Так там это… – начал Ефим, согнувшись и пытаясь отдышаться после бега.

– Ну чего заладил? С толком говори! – приказал я запыхавшемуся Ефиму, видя, что парень от волнения никак не может связать слова.

– В лесу… Я с сосны видел… Так вот там, в лесу… французы, – наконец выдавил Ефим, ткнув рукой в сторону деревьев.

Несколько мгновений мы просто смотрели на него. Ефим стоял перед нами красный, взмокший, тяжело хватал воздух открытым ртом и никак не мог отдышаться после бега. Волосы прилипли ко лбу, на щеке тянулась свежая царапина, а рубаха на плече была измазана смолой – видать, пока слезал с сосны, приложился о ствол и ещё веткой получил.

Апатия сразу не прошла. На парня все, и я тем грешил, смотрели как на ребёнка, который прибежал рассказать родителям, что девочка в песочнице мышку дохлую нашла и сильно визжала по случаю.

Так и читалось: «Ну и что ещё? Чем ты решил в этот раз обратить на себя внимание?»

– Да я ж не придумал… Монах там, он шёл в лес… В версте рассмотрел коней и французов… Они ждали, – продолжал, явно обижаясь, говорить Ефим.

– Французы… монах… – говорил я.

Что-то складывалось в голове, да всё сложить в единую картину не выходило. Вот только я стал серьёзно относиться к словам Ефима.

– А что, если всё взаправду? Сидим тут… размышляем. А может, ещё по пять рублёв получим за поимку шпиона. Ну не могут французы без шпионов. Вот он… – сказал я, а потом уставился на Ефима. – Но коли ты что выдумал или не так это… и монах тот лопухи побольше в лесу ищет, дабы… ну, понятно… То более и не подходишь к кострам.

На некоторое время Ефим задумался.

– Нет, всё так! – решительно сказал он.

Я посмотрел на товарищей.

– Ну и чего тогда сидим? – спросил я.

Теперь всё сказанное, особенно после того, как я поверил и поставил условие Ефиму, зазвучало достаточно серьёзно, чтобы у костра сразу перестали ухмыляться, но недостаточно убедительно, чтобы мы всей компанией сорвались с места и побежали в лес только потому, что вчерашний крепостной что-то разглядел с дерева.

Захар перестал вычёсывать усы и медленно опустил гребень, Ванька-Балагур поставил миску на землю, а Потапыч выпрямился и прищурился, разглядывая Ефима так, словно хотел понять, не решил ли парень привлечь к себе внимание способом пооригинальнее прежних.

– Так, – произнёс я, подняв ладонь, прежде чем остальные начали забрасывать Ефима вопросами. – Не тараторь. Вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Теперь рассказывай с самого начала. Где видел?

– Там, Платон Афанасьевич, – Ефим шумно втянул воздух, сглотнул и снова махнул рукой в сторону леса. – За овражком ежели, потом березнячок пройти, а за ним сосны большие. Я на самую высокую полез, как вы велели. Сначала лагерь смотрел, потом дорогу, потом туда… Там полянка есть, малая совсем. С дороги её не видать. А на ней люди.

– Людей в лесу нынче хватает, – заметил Ванька, подбирая с земли шапку и отряхивая её ладонью. Улыбаться он уже перестал, хотя в голосе ещё оставалась привычная насмешка. – Может, наши по нужде отошли, а ты уже самого Бонапарта за портки поймал.

– Не наши! – неожиданно огрызнулся Ефим, но тут же осёкся и виновато посмотрел на нас. – Простите… Только не наши они. Разве ж я не определю по мундирам? Да и кто с конями тропками ходить в лесу будет?

– Без проводников? – усомнился Усач.

– А может, и был проводник. Довёл куда… Да и могут быть литвины, ляхи, которые знают эти места. Сколько тут повыгоняли по «разбору шляхты»? – Потапыч уже верил Ефиму.

Я переглянулся с Потапычем. Вот это уже становилось интереснее. Ефим мог ошибиться в том, что именно делали замеченные им люди, но русский мундир от французского даже он отличить был способен.

– Даже не начинай, – предупредил он, потянувшись к оружию. – По глазам вижу, что нынче предложить хочешь. Оно нам нужно? Кто за такое отвечает в армии? Вот пусть… сообщить нужно Особливой комиссии.

– Я ещё ничего не сказал, – ответил я.

– А рожа уже сказала, – сказал Усач.

– Рожа у тебя… А что до Особливой комиссии… пока разберутся…

Особливая комиссия – это своего рода контрразведка в нынешней армии. Организация молодая, и года, наверное, нет, как Барклай-де-Толли её учредил. Во Второй армии и вовсе нет именно такого подразделения.

Я уже знал, что контрразведывательными мероприятиями занимается в армии квартирмейстер Михаил Семёнович Вистицкий. Его люди приходили к нам недавно. Побродили по нашему небольшому лагерю, поспрашивали о наших подвигах, ушли, сославшись на то, что дел и без того хватает, чтобы с нами возиться.

И я не уверен, что служба эта быстро среагирует, тем более на слова простолюдина.

С собой я взял Ваньку-Балагура, Захара-Усача и ещё троих егерей. Емельяна оставили вместе с Потапычем: после ранения он уже ходил вполне уверенно, но быстрый рывок через лес мог открыть рану или просто лишить нас человека в самый неподходящий момент. Штуцер достался Игнату – молчаливому егерю лет тридцати, стрелявшему лучше остальных. Хотя я с этим поспорил бы, считая, что тоже буквально не промах.

Ружья тоже имелись, но на скрытное сближение я предпочёл пистолеты и холодное оружие. Длинный ствол в густом кустарнике цепляется за каждую ветку, а если придётся хватать человека в трёх шагах, перезаряжать кремнёвое ружьё никто тебе не позволит.

– Значит, стариков и калек бросаете, – недовольно проговорил Потапыч, наблюдая, как мы собираемся.

– Лагерь охраняете, – ответил я, засовывая второй пистолет за пояс. – Работа ответственная.

– Иди уже, ответственность ходячая, – буркнул Крёстный и демонстративно отвернулся.

Ефим повёл нас через лес, вновь показывая, что он лесник от Бога. Первые несколько сотен шагов вокруг ещё попадались наши: солдаты собирали хворост, обозные искали отбившуюся лошадь, двое егерей из, так сказать, конкурирующего полка тащили длинную жердь.

Они смотрели на нас с усмешками. Какие-то колкости полетели вслед. В другой ситуации развернулись бы, и тут, в лесу, можно и подзатыльников надавать. Я был уверен, что мы способны одолеть этих товарищей. Но спешили…

Потом люди остались позади, и огромный армейский лагерь начал постепенно растворяться за деревьями. Сначала перестали различаться отдельные голоса, потом скрип телег и ржание лошадей слились в далёкий гул. Остались ветер в вершинах, редкий стук дятла и хруст веток под сапогами. Земля после дождей напиталась водой, мох потемнел, прошлогодняя хвоя липла к подошвам, а в низинах сапог иногда уходил в грязь почти по щиколотку.

Лес здесь был смешанный и неудобный. Старые сосны перемежались берёзами, молодой осиной и густым орешником. Справа тянулся неглубокий овраг, на дне которого блестела вода, слева земля постепенно поднималась. Ночью прошёл дождь, ливень, что нас чуть не смыло с небольшой возвышенности, на которой поставили свой обособленный небольшой лагерь.

То и дело под ногами хлюпала вода. Я был обут в добротные французские сапоги, не промокали, так что влага доставляла лишь неудобства в том, что, ступая в грязь, издавалось больше лишних звуков.

Ефим двигался впереди удивительно ловко. Хотя пора бы уже перестать удивляться, а принять навыки парня как данность. И уважать уже за это его. Я – уважаю. Другие, может, тоже начнут, если слова и предположения парня подтвердятся.

Там, где я полез бы через куст, он находил проход, где земля казалась ровной – предупреждал о болотной жиже. Несколько раз останавливался, приседал, разглядывал землю и только потом показывал направление.

Ефим вдруг резко поднял руку. Это был знак, который мы использовали ещё когда уходили лесом и болотами от пруссаков. Не всем понятный знак. Так что Усач не остановился сам, только после того, как натолкнулся на мою спину.

– Чего встал? – шёпотом спросил Захар.

– Мох примят, – ответил парень и указал вниз.

Я присел. Сначала не увидел ничего. Потом действительно заметил: мягкая зелёная подушка была в одном месте продавлена, рядом лежала перевёрнутая светлой стороной прошлогодняя веточка. Следа сапога не осталось, но кто-то здесь прошёл совсем недавно.

– Их след? – спросил я. – По направлению подходит.

Подумалось о том, что именно здесь можно было бы укрыться, освоиться, взять самих шпионов быстро и неожиданно. Скорее всего, они пойдут по уже протоптанной тропе назад. Но такие малодушные мысли отринул. Нет, нужно не только брать шпиона, но и связных или двухсотить их наглухо. Не думаю, что у Наполеона много специалистов по диверсионной и шпионской деятельности, что на смену одним тут же найдутся другие с подобными компетенциями.

Минут двадцать мы шли ещё по лесу. Далековато.

Я кивнул, когда Ефим показал на одну из сосен рядом. И тут же парень ловко, почти бесшумно… Но поднялся ветер, и в лесу помимо шума листвы ещё и трещали деревья. Не падали, но несколько настораживало. Хотя и хлопанье грязи, и звуки от сломанных веток – всё нивелировалось.

Через четверть часа Ефим остановился окончательно и показал на огромную сосну чуть левее оврага. Ствол внизу был такой толщины, что вдвоём не обхватишь, а верхушка возвышалась над соседними деревьями.

– Дальше близко, – прошептал он. – Ежели прямо, шагов двести. Может, меньше.

Где-то справа внезапно хрустнуло.

Игнат мгновенно развернул штуцер. Захар пригнулся. Я поднял руку, приказывая всем замереть. Куст качнулся ещё раз, сухие листья зашуршали, и из-под орешника вдруг выскочил здоровенный заяц. Серый ком метнулся буквально в нескольких шагах от нас, замер на долю секунды, будто сам удивился количеству вооружённых людей в собственном лесу, а потом огромными прыжками понёсся в сторону оврага.

– Тьфу ты, нелёгкая, – выдохнул Ванька, опуская пистолет.

– Тихо… – успел раньше меня прошептать Захар.

Ждали дальше. Через несколько минут сверху донёсся тихий свист. Я подошёл к стволу и задрал голову. Между ветвями показалось лицо Ефима.

– Идут, – едва слышно прошептал он.

– Кто? – прозвучал не самый умный вопрос от Ваньки.

Нет, дисциплина хромает у нас. Вольница, своеобразный Совет Старших, что мы тут устроили, не даёт эффективности. Нужно мне брать свой отряд, как и те два десятка бойцов, при прибыли от генерала, и готовить парней как следует. Там есть из кого лепить нужных спецов. Ну а остальные… Ванька, Усач… Нужно бы с ними вдумчиво поговорить. Что за беседы на выходе? Но не прямо сейчас устраивать разборы полётов.

Я подошёл к кустам, раздвинул их. Видно не было, но порскнувшие в стороны какие-то небольшие птицы говорили о «слоне в посудной лавке», о людях, плохо знакомых с белорусскими лесами.

Скоро увидел: быстро между деревьев показались фигуры и опять скрылись.

– К поляне. Это монахи… – прошептал я.

А я ведь сперва про монахов не поверил.

– Какие ещё монахи? С чего им тут? – состроив яркое удивление, спросил Захар.

– Настоящие. В рясах. Один высокий, другой толстый. Кресты вижу. Шляпы… ну, не наши. Чёрные.

Ванька повернулся ко мне. Захар медленно приподнял бровь.

– Латиняне-схизматики, что ли? – одними губами произнёс он.

Я приложил палец к губам и снова посмотрел наверх.

– Французы?

– Там. Трое вижу. Один возле дерева. Другой дальше. Третий к коням ходил, – это уже сказал Ефим.

– Больше никого?

Ефим некоторое время всматривался вдаль.

– Не вижу.

Вот теперь происходящее становилось одновременно понятнее и страннее. Двое католических монахов могли находиться в этих местах по десятку совершенно невинных причин. Война разбрасывает людей похлеще бури: священники, беженцы, купцы, крестьяне, монахи – кого только не встретишь на дороге. Но двое католических монахов, которые осторожно идут на спрятанную в лесу поляну, где их ждут трое французских военных, уже требовали гораздо более убедительного объяснения.

Я вспомнил посиделки у костра с кружкой горячительного напитка, которая была общая для всех – «келих кола» – ходила по кругу, и каждый отпивал из полулитровой металлической ёмкости сколько хочется, ну или пропускал, если достаточно или человек был против спиртного.

И на таких посиделках чего только реконструкторы не расскажут.

Про монахов, которые шпионили прямо под носом Раевского, именно что добывая сведения об арьергарде русской Второй армии, был разговор. Ещё тогда вспомнил, что кто-то возмущался, что ну не глупые же люди жили в этом времени, чтобы пропустить такое и допустить к секретам каких-то проходимцев-монахов, причём ещё и католиков.

Я в дискуссии не участвовал, сидел в удобном походном стуле в полудрёме. Потому и не сразу вспомнил. А тут вон оно как… Монахи-шпионы…

Глава 14

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

– Ефим, ты не лезешь. Остаёшься тут… – начал раздавать приказы я.

– Дайте фузею, Платон Афан…

– Нет… Ты не лезешь, – прошептал я решительно, акцентируя на каждом слове.

Ефим понурил голову. Детский сад, мальчишечьи обиды.

– А с монахами как? Они латиняне, видно, но всё же от Бога, – неуверенно шептал Ванька. – Или не от Бога?

– Не от Бога, – сказал я. – Их нужно брать живыми. А то обвинят ещё, что мы по лесам бродим да добрых людей бьём. Ещё и в разбое.

Все заволновались. Серьёзное обвинение. И не сработай мы как надо, нет сомнений, что дело может повернуться нам тем местом, которое так любят демонстрировать польские уланы.

Я продолжил давать распоряжения, а потом мы выдвинулись. Последние сто шагов заняли больше времени, чем могли бы пройти и версту. Шли старательно, чтобы ничего не хлюпало, не хрустело, не выпрыгнуло из кустов.

Первым шёл я, дальше Захар.

– Хрст!

Звук показался громом. Мы застыли изваяниями, даже головами не крутили. Прошло секунд двадцать. Потом тридцать. Ничего.

Я показал два пальца вперёд. Пошли дальше.

Поляна появилась между деревьями неожиданно – сначала светлое пятно, затем полоска высокой травы, потом поваленная берёза. Я опустил одно колено на кочку со мхом у большой мохнатой ёлки, осторожно раздвинул тяжёлую хвою, выглянул.

Чуть было не отпустил резко ветку. Смотрел прямо на шпионское собрание. Они были всего в метрах двадцати. Хорошо, что в этот момент никто не смотрел в мою сторону. Так что я чуть больше прикрылся хвоей и продолжил наблюдение.

Французов – а я не сомневался, что это они, хоть те и были в тёмных плащах, – действительно было трое. Всю поляну с моей позиции просмотреть было невозможно, так что я допускал, что в стороне, за деревьями или кустами, мог находиться кто-то ещё.

«Не только у нас раздолбаи», – подумал я и даже немного улыбнулся.

Французы поставили «на фишку», смотреть и наблюдать, молодого. Тот был в мундире, скорее всего лейтенанта, но возрастом точно не старше моего. И этот «наблюдатель» явно манкировал своими обязанностями. Опершись на берёзку, заложив ногу за ногу, он рассматривал ногти и то и дело ковырялся в них ножом, выуживая грязь.

Лишь только на других на поляне он бросал взгляды исподлобья. Скорее всего, выжидая, не проявляют ли интерес к нему свои же. Лес, относительная тишина, относительная удалённость от русского лагеря, а может, и то, что встречи такие регулярные и уже привычные, что и другие вели себя привычно, легко.

Рядом с молодым офицером, для которого ногти были важнее безопасности, были привязаны кони. Двое других французов оживлённо общались с монахами, один из которых яро что-то доказывал, то и дело указывая пальцем на бумагу, что была в руках одного из французов.

Говорили тихо, было не разобрать. На это компетентности у шпионов хватало.

Монахи были… монахами. Неприметные, неподозрительные. Один высокий, сухой, со впалыми щеками. Другой – противоположность ему: щёки выдавались, розовели на ветру, полный и невысокий. Что с таких можно взять? Выправки армейской не было, лица одухотворённые, отрешённые от мирских дел.

С нами, с отступающей русской армией, шло немало всякого люда. Были маркитанты, то и дело в последнее время присоединялись на некоторое время и мещане, в основном еврейской народности, но и крестьяне. Они торговали едой, одеялами, могли продать, правда задорого, хоть и телегу.

И прогнать всех их скопом было сложно. Да и нужно ли, если таким образом пусть армия и не питалась, но приварок, купленный по дороге, изрядно дополнял калорийность скудных армейских харчей. А карманы таких предприимчивых людей пополнялись серебром. Монахи? Ну что? Мало ли кто идёт рядом.

– Руки… – прошептал мне на ухо Захар, который пристроился рядом, так же наблюдал за поляной.

Да, на руки монахов я и не посмотрел. А нужно бы. Не пухлые пальцы книжников были у обоих, даже у толстого. Сбитые костяшки.

На правой ладони, когда худой поправил крест, мелькнула широкая мозоль между большим и указательным пальцами. Оружейная? Может быть.

Высокий тем временем оглянулся назад, чуть в сторону от нас, но и я, и Захар чуть дёрнулись. Тут же я аккуратно, но быстро поправил хвою, прячась за неё. Почувствовал взгляд…

– Пьер, вы будете в пальцах ковырять или смотреть по сторонам? – уже громко, на французском спросил один офицер явно того молодого.

Я сменил позицию, прилёг, чуть подтянул тело и выглядывал уже снизу, от земли, из травы, когда непокрытую голову чуть покалывали иголки хвои от ёлки.

Бумаги, которые только что обсуждали французские офицеры и монахи, были свёрнуты и спрятаны в кожаный футляр. Рослый монах не сразу отдал его французам. Что-то спросил. Француз ответил. Между ними завязался короткий спор, после чего высокий всё-таки передал футляр.

А взамен получил мешочек, внутри которого выразительно зазвенело.

– Золото, – прошептал Захар.

Я не ответил. Пока что это не важно. Пока хватило увиденного, чтобы быть убеждёнными, что именно тут происходит и что мы не ошибёмся, когда начнём действовать.

Я медленно оттянулся назад, привстал уже за ёлкой на колено, поднял пистолет и уже собирался дать знак, когда справа снова что-то хрустнуло.

Не у нас. На противоположной стороне поляны. Высокий монах мгновенно повернул голову.

И вот это движение окончательно убедило меня, что перед нами не случайный служитель Господа. Он не вздрогнул, не испугался. Он развернулся именно так, как разворачивается человек, привыкший искать источник опасности.

– Лейтенанта снимаем насмерть, я вперёд с пистолетами, остальные прикрывают чуть позади меня, – напомнил я план.

Я поднялся.

– Бах! – почти сразу, как только я махнул, выстрелил штуцер.

Молодой с ножом в руках завалился.

– Всем стоять! Оружие на землю! – рявкнул я, выпрыгивая из укрытия и держа французов под двумя пистолетами.

Ванька показался справа, Захар – слева. Игнат контролировал поляну из второго штуцера, ещё один боец направил фузею. Несколько мгновений поляна словно застыла.

Высокий монах посмотрел на меня. Потом на Захара. Потом на Ваньку.

И очень спокойно улыбнулся.

– Сын мой, – произнёс он на чистом русском языке, – вы совершаете большую ошибку.

– Возможно, святой отец, – ответил я, медленно приближаясь. – Вот генерал Раевский и разберётся. А пока положите на землю всё, что у вас под рясой.

Улыбка исчезла.

– Вы можете стать богатыми… а мы уйдём… просто уйдём, – говорил он елейным, участливым голосом. – Не нужно смертоубийство. Не нужно крови. Тут золото… я дам его…

Нам явно заговаривали зубы. Правая рука худощавого монаха медленно ползла под рясу.

Французы смотрели на нас зло, бросая мимолетные взгляды в сторону своего убитого, или сильно раненного лейтенанта. Сами французы были офицерами выше чинами. Так, что я был уверен, что они готовы и под пули идти, но отомстить за своего. Толстый монах приковывал к себе внимание крестными знамениями.

Положить бы их всех на поляне, но кто же тогда говорить будет? Мало ли какая тут шпионская сеть.

Толстый монах истово крестился. И… по-нашему.

– Глянь, по-нашенски крестятся, – сказал Ванька.

Чувствовалась в его словах растерянность. Понятно, что на это и расчёт.

И в следующее мгновение худой монах резко вздёрнул руку, в которой был пистолет.

– Бах! – первым, как только монах начал движение, выстрелил я дуплетом.

Но… вот уж эти нынешние пистолеты. Пока курок ударил, пока вылетели пули. Он успел выжать спусковой крючок. Один мой выстрел мимо и фонтанчик песка поднялся, а пуля ушла в землю. Вторая попала ему в ногу, но он, заваливаясь, успел направить пистолет.

Выстрелы окончательно раскололи лес.

Пуля, пущенная монахом, прошла где-то возле моей головы. Позади с сухим треском разлетелась кора.

– Бах! Бах! – почти одновременно прозвучали выстрелы от Захара и Ваньки.

Расстояние шагов двадцать, чуть больше. Но… пистолеты, да ещё и при движении – оружие неточное. Один француз получил пулю в живот, другой вовсе получил время для того, чтобы обнажить шпагу. Монахов оставили мои товарищи без внимания или побоялись божьих людей убивать, калечить.

Один француз, возможно, что главный, бросился к деревьям, где были кони. Захар кинулся наперерез. Но добежать не успел: почти сразу грохнула фузея второго егеря, и француз, получив пулю, рухнул на землю и больше не поднялся. Тот, которому, казалось, что попало в живот, выхватил саблю. Удивил. Но, может, пуля только рассекла, не вошла внутрь, не порвала кишки.

Ванька налетел на подранка сбоку, и оба исчезли за поваленной берёзой. Игнат что-то крикнул. Снова грохнул выстрел.

Мимо… Слухи о меткости Игната сильно преувеличены.

– Бах! – прозвучал выстрел фузеи.

Но… в того молодого. Он лежал в крови, но уже направил в мою сторону пистолет. Кому это я должен за спасение жизни? Разберусь потом.

Толстый монах, лишь бросив взгляд на товарища, рванулся ко мне. Не побежал. Именно атаковал. Из-под рясы блеснул узкий клинок. Толстый монах! Но двигался уверенно. Тут же его собрату по рясе прилетело по роже. Захар незатейливо, пыром, мощно ударил высокого, отправляя того в нокаут.

Француз, живот которого наливался кровью, смог «уронить» Ваньку, возможно, применив какой-то приём из борьбы. Балагур скатился ниже, исчезая из видимости. В это время француз уже крутился со шпагой, готовый сдерживать не одного и, по всей видимости, решивший продать жизнь подороже, так как отходил чуть в сторону от коней.

А меня атаковал толстяк. Я едва успел уйти в сторону. Лезвие прошло перед грудью, распороло полу мундира. Монах развернул кисть и сразу нанёс второй удар – снизу, в живот.

Вот тут мне стало уже совсем не смешно. Этот человек умел пользоваться ножом. И не должно смущать, что он явно имел лишний вес. Но учитывать такое нужно.

– Ах ты ж святоша… – выдохнул я, отступая.

– Брось оружие! – крикнул он и снова пошёл на меня.

Он старался быть как можно ближе ко мне, вполне логично осознал, что так не будет выстрелов в его сторону, чтобы не задеть и меня.

– Ты умрёшь от моего ножа… я просто уйду, – говорил он, раскачиваясь из стороны в сторону.

В прошлой жизни я был уверен, что неплохо владею ножевым боем. Тут, по всей видимости, я нашёл достойного противника. Достойного, чтобы я подрезал его. Да, проблема в том, что убивать нельзя.

Он сделал ложное движение плечом и мгновенно ударил в горло. Я едва успел отбить кисть. Хорош. Очень хорош.

Сдал два шага в сторону и даже думал сбежать, открывая монаха для прицельного выстрела товарищей. Но тот не отставал от меня. Да… но мне, даже с тем, что я помнил про бок, было куда как легче двигаться. А вот он уже по прошествии полминуты боя стал задыхаться. Так что я немного поиграл в кошки-мышки.

Ванька уже поднялся, с тесаком наперевес, вместе с Захаром пробовали приблизиться к раненому, но явно боевитому французу. Тот держал их на расстоянии, они же отсекали французу подход к коням, но и всё… не лезли на рожон.

Тут же перезаряжались пистолеты оставшимися бойцами. И… Ефимом… Не послушался он.

Я же подыграл, когда пухлый живчик начал выдыхаться и явно терять концентрацию… Шаг назад. Ещё один. Монах поверил, что теснит меня. Именно этого я и ждал.

Он резко шагнул вперёд, вкладываясь в удар. Я ушёл с линии, поймал его вооружённую руку своей свободной рукой и дёрнул на себя, одновременно ударив плечом в грудь. Монах оказался легче, чем выглядел. Его развернуло, но он не упал. Наоборот, каким-то образом освободил кисть и полоснул меня на обратном движении.

Ткань рукава лопнула. Но до тела лезвие не добралось.

– Платон! – донёсся откуда-то голос Ваньки.

– Своего держи! – заорал я, не сводя глаз с монаха.

Тот услышал имя.

– Платон, значит, – тяжело произнёс он и перехватил нож.

– А тебя как поминать, святой отец?

Он не ответил. Тяжело вздохнул. Снова пошёл вперёд. Но вяло, устало.

На этот раз я сам сократил расстояние. Нож опаснее всего там, где рука успевает разогнаться. Я ударил предплечьем по руке монаха, одновременно шагнул внутрь, локтем двинул в челюсть. Голова монаха дёрнулась, но тот устоял. Вот только концентрация…

Хук справа, он заваливается. Вдогонку успеваю пробить ещё и ногой. Лежит. Выкручиваю руку, забирая нож.

– На! – наношу удар ему по носу, отключая боевого монаха, как функцию.

Никакой святости на искорёженной, измазанной в крови роже уже не осталось. Зубы стиснуты, глаза злые, на виске вздулась жила. От него пахло потом, сырой шерстью и чем-то сладковатым – то ли вином, то ли лекарством.

– Пистолеты… готово! – прокричал Игнат.

– Мне! – я выпрямился и занёс за спину руку.

При этом я смотрел только на того француза, который уже был сгорбленный, но ещё держал, размахивая саблей, Ваньку и Захара на расстоянии.

В руку вложили пистолет. Я тут же направился к подранку.

– Месье, сопротивление бесполезно. И вас ждёт или доктор, или мучительная смерть. Выбор, месье, – сказал я на французском языке.

При этом направлял пистолет ему в грудь.

– Вяжите остальных, – бросил я себе за спину.

– Отпусти, – прохрипел он на своём родном, языке оккупантов.

– Выбор! – на русском прокричал я.

Он не ответил. Я поглядел на Захара… Тот был готов атаковать. В одной руке держал тесак, в другой палку.

– Палкой его… – выкрикнул я.

– Бах! – тут же выстрелил.

Но не во француза, а рядом с ним, заставляя ещё больше сгорбиться.

– Бам! – удар дубинкой Захара по голове француза был глухой, но громкий.

Лежит…

– Лежи! – рявкнул Захар, приставляя тесак к его горлу.