Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

Буян подо мной переступал ногами, нервно всхрапывал и косил глазом назад, прекрасно понимая, что за спиной происходит что-то нехорошее.

Впереди уже скрывались за поворотом две телеги, увозя раненых, Аглаю, Тихона и Ефима, а мне оставалось решить довольно простой вопрос: сколько времени я сумею для них купить. Минуту? Две? Может быть, пять, если поляки решат, что одинокий всадник впереди – это приманка и где-нибудь за деревьями их ожидает целый егерский батальон. На последнее рассчитывать было особенно приятно, только я видел, как они разворачиваются, и понимал: не поверят.

Я потрогал бок и тут же пожалел об этом. Ладонь стала мокрой, под мундиром неприятно хлюпало, а каждое движение в седле отзывалось такой болью, словно французская пуля не просто пропахала мясо, а оставила там раскаленный железный прут.

Вроде бы ничего жизненно важного не зацепило – иначе я сейчас не сидел бы верхом и не рассуждал о превратностях судьбы, – но крови потерял уже прилично. Слабость накатывала волнами, перед глазами иногда начинали плавать темные пятна. Однако пока руки держали поводья, а Буян стоял на ногах, жаловаться было совершенно некому.

Они шли… Я, наверное, и не моргая смотрел на приближающееся облако пыли, в котором были отчетливо видны силуэты врага. Отдать свою жизнь подороже? Бежать?

Да, наверное, нужно бежать. Но далеко ли? Дальше ушедших двух телег не побежишь, догонят. А так… я судорожно вложил тесак в ножны и стал перезаряжать пистолеты. Пущу гадам кровь, отвлеку на себя внимание, авось и не пойдут вслед телег.

Два выстрела и потом возможность хоть разок рубануть егерским тесаком – минус еще три врага, уничтоженных моими руками, значит, чуть, но я приближаю победу.

Поляков я насчитал около трех десятков. Может, чуть больше. Уланы уже перестали осторожничать и выходили на открытое место. Они даже сбросили скорость, наверняка увидели французских вольтижеров. А тут только я…

«Брать будут меня живьем», – подумал я.

Выбор… злой и беспощадный выбор стоял передо мной: или сдаваться и сохранить себе жизнь, иметь возможность потом сбежать и продолжить свою борьбу, пусть и сильно откатившись от достижения цели социализироваться на более высоком уровне. Можно было героически погибнуть. И кому такое нужно? Не говоря уж, что мне – точно нет. Бежать я не рассматривал.

Возле леса появились французские вольтижёры – немного, человек пятнадцать или двадцать, зато теперь они тоже выбрались из-под деревьев и оказались как на ладони. Некоторые из них явно злорадно улыбались в предвкушении, как будут с меня, живого, шкуру снимать. Попил я их кровушки, и ладно. Нечего приходить на наши земли.

Улыбок я не видел, словно бы чувствовал. Бывает так, что ощущается в целом настроение момента.

В руках два пистолета, краем зрения наблюдаю за тем, как далеко ушли телеги. Их уже не слышно, но я рисую в воображении, предполагая, насколько далеко друзья и раненые. Еще немного…

– Не спешите, вот так… вальяжно, медленно, – приговаривал я, уже предполагая, что сделаю два выстрела и попробую удрать.

С меня еще тот наездник. Но хоть какой план.

Штуцер пришлось оставить висеть за спиной – с ним сейчас было больше мороки, чем пользы.

Тридцать секунд… такие важные, нужные. Еще десять. Меня словно бы и не брали в расчет. Так, принимали, видимо, за дурочка, что стоит на открытом пространстве, когда мог бы бежать. Не заметили двух телег? Это хорошо.

– Ну что, дружище, – пробормотал я, поглаживая Буяна по шее. – Похоже, опять нам с тобой досталось самое интересное.

Конь дернул ухом, словно услышал. Я усмехнулся, хотя губы почему-то плохо слушались. Никакой мистики. Просто человек, который очень устал, разговаривает с конем, а конь достаточно умен, чтобы не спорить с сумасшедшим хозяином. Впрочем, если сейчас получится выжить, я торжественно обещал Буяну мешок овса. Целый. Сам, если не куплю, то украду, если придется. Хотелось бы купить все же.

Уланы приближались, вольтижеры полезли на холм, видимо, предполагая все же, что здесь засада. Я поднял пистолет.

– Эх, не втянулся в эту жизнь… неча и горевать, – сказал я, напитываясь фатализмом.

И тут услышал свист.

Сначала даже не понял, откуда он взялся. Высокий, пронзительный, сразу подхваченный десятками глоток. Потом справа, из-за невысокого перелеска, вылетели первые всадники, и я несколько секунд просто смотрел, не веря собственным глазам.

Казаки.

Их было много. Очень много. Не десяток и не два – полноценная сотня, а может, и больше. Они вывалились на поле широкой, неровной лавой, не пытаясь изображать красивый европейский строй, и от этого казались еще страшнее.

Дикие, свирепые варвары, как нас и рисуют нынешние французские газеты, да и не нынешние, а завсегдашние, так рисовали. Вот пусть и прознают нашу, варварскую сущность. Рвать скотов, пришедших к нам! Рвать!

Фатализм тут же отступил, на смену пришел такой «приступ» патриотизма, что меня аж затрясло. Нет, я и нормальным тоже патриот страны и нынешней, и будущей, но это уже какое-то странное чувство, когда трясет. Адреналин так гуляет?

Хотелось рвануть вперед, показать всем им Кузькину мать. Но, по всей видимости, казачки и сами должны справиться. Правда, было видно, что французы колоннами стали уже выдвигаться, чтобы входить в город. Но те батальоны еще далековато, чтобы повлиять на судьбу пойманных на противоходе польских улан.

Кони казаков шли быстро, люди пригнулись к гривам, над головами мелькнули пики и сабли. Свист, крик, топот копыт, от которого дрожала земля.

– Тишь… ты чего? – сказал я, поглаживая шею Буяну.

Мой конь заволновался. Еще бы!

Поляки, нужно отдать им должное, не поспешили убежать, а попытались развернуться навстречу. Именно попытались. Они были хорошими кавалеристами, спорить с этим мог только человек, никогда не видевший польских улан в деле, но сейчас их поймали в момент, когда они уже набирали ход для атаки в другую сторону. Передние начали осаживать коней, задние продолжали напирать, строй на несколько мгновений смешался, а казакам этих мгновений хватило.

Удар получился страшный.

Лязг железа, конское ржание, крики людей слились в один грохот. Я, бывший всего в метрах в двухстах от этого действа, оцепенел. С каким азартом все же люди убивают себе подобных! Впрочем, а я сам?

Как кино… Я увидел, как казачья пика выбила улана из седла, другой поляк успел отбить удар саблей, но почти сразу получил второй с другой стороны. Несколько улан прорвались сквозь первую лаву и попытались уйти, однако за первой группой шла следующая. Казаки не стали останавливаться и устраивать красивый кавалерийский поединок. Они просто прокатились через поляков, ломая их строй и тут же разворачиваясь на тех, кто еще держался.

Французские вольтижёры поняли всё раньше своих союзников. Они рванули обратно к лесу, но вот здесь случилась та самая ошибка, которую иногда совершают даже опытные солдаты: вышли слишком далеко. Пока поляки собирались прикончить остатки русских, французы покинули деревья, чтобы поддержать их огнем, а теперь до спасительной опушки оказалось несколько сотен шагов. Казаки тоже это увидели. Кто-то махнул саблей, часть сотни словно сама собой отделилась от общей массы и понеслась прямо на пехоту.

Французы успели дать залп. Два казака вылетели из седел, один конь рухнул и покатился по земле вместе со всадником. Второго залпа им уже не дали. Вольтижёры бросились врассыпную, кто-то пытался встретить конницу штыком, несколько человек успели добежать до первых деревьев, но большинство оказалось на открытом поле. Я отвернулся. В моей помощи там уже точно не нуждались.

И словно бы уже никуда и не спешу. Мало того, несмотря на саднящую боль и головокружение, смотрю в сторону побитых вольтижеров. Хорошие у них нарезные карабины. Короткие, удобные…

– Платон!

Я повернул голову.

Ко мне несся казак, размахивая шапкой. Узнал его не сразу – то ли из-за крови, то ли от усталости глаза окончательно решили работать через раз. Потом разглядел знакомую рожу и почувствовал, как внутри что-то отпускает.

– Авсей⁈

– Живой, чертяка! А остальные где? Потапыч, этот… Ванька? – спросил он.

– По реке пошли, на лодках. Что с ними и как, не знаю, – ответил я.

– Даст Бог! – сказал Авсей и перекрестился.

Мимо проскакали пятеро казаков. Двое из них были мне знакомы, из того отряда, с кем мы пробирались через белорусские леса в расположение армии.

– Догоню, хлопцы. Быстро раздевайте французов, да айда… Еще какие бесы появятся тут, неча… – кричал вслед удаляющимся станичникам Авсей.

Казак осадил коня рядом так лихо, что Буян недовольно шарахнулся. Авсей оскалился во все зубы, быстро оглядел меня, задержал взгляд на окровавленном боку и покачал головой.

– Мы сами нынче по реке вниз пойдем, проверить нужно, нет ли каких засад от француза. А то корабли пойдут, чтобы не побили их, – сообщил мне важную информацию Авсей.

Для меня она не такая уж и важная, а вот для врага… Но я не стал одергивать его, отчитывать, что и мне нельзя было такое сообщать.

– Ты там посмотри, может, сыщешь побратимов моих, – сказал вместо упрека я.

– Они и мои побратимы. Коли сыщу, помогу. А ты скакал бы прочь. И вон… рана у тебя. А вообще с тебя, Платон, должок. Спас я тебя.

Я несколько секунд соображал, потом тоже усмехнулся.

– Ладно. При встрече сильно рожу бить не стану.

– Вот спасибо! – громоподобно, да так, что мне показалось, что Буян обзавидовался, заржал казак.

– А сперва вообще напою и накормлю. Потом уже бить буду.

Авсей заржал пуще прежнего. Было видно, что у него адреналиновый откат. Я тоже засмеялся и тут же пожалел: бок словно ножом полоснуло, пришлось согнуться над лукой седла. Казак мгновенно перестал улыбаться.

– Тебя крепко?

– Пустяки. Царапина, – отмахнулся я.

– По тебе кровь на сапог течет.

– Значит, сапог потом помою.

– Каждая царапина может быть на войне смертельная, – сказал он. – Дурак ты, Платон.

– Не первый ты сегодня это заметил.

Где-то впереди еще продолжалась короткая рубка, но исход уже не вызывал сомнений. Авсей оглянулся на своих, затем на дорогу, по которой ушли мои люди.

– Езжай за своими. Здесь без тебя управимся.

– Сам знаю, – ответил я и тронул Буяна. Потом вспомнил и обернулся:

– Авсей!

– Чего?

– А нам же трофеи положены? Ну, с тех, кого мы положили? По праву, – сказал я.

– Етить тебя в душу мать через коромысло! Ты чай сам не из казаков, так за добычу печешься? – усмехнулся Авсей, гарцуя на коне.

– По праву… За сбор две трети вам, треть нам за смерти, – сказал я, напоминая казаку правило, что было установлено еще во время нашего бродяжничества по лесам.

– Я жизнь тебе спас!

– За то спаси Христос, Авсей. Но кто его знает еще, может быть, я сам покрошил бы всех ляхов.

Казак покачал осуждающе головой и ударил коня плеткой, направляя сразу в галоп и догоняя своих побратимов.

Ударил и я своего жеребца по бокам, переходя на рысь. Каждый отправился по своим делам, словно встретились не посреди поля, усеянного убитыми, а случайно столкнулись на деревенской дороге. Авсей понесся к своим казакам, а я направил Буяна вслед за повозками. Только теперь, когда необходимость продавать собственную жизнь внезапно отпала, организм решил предъявить накопившийся счет.

Это была уже даже не усталость. Усталость предполагает, что у человека еще есть какие-то силы, просто он хочет отдохнуть. У меня же внутри словно выдернули пробку у ванны. Вот она была полна водой, с морской солью, расслабляющая или, напротив, бодрящая, особенно если вода прохладная. И тут все это блаженство стало утекать по трубам, в неизвестность.

Руки стали тяжелыми, поводья норовили выскользнуть из пальцев, перед глазами то прояснялось, то начинало темнеть. Бок горел, кровь продолжала течь, рубаха под мундиром давно промокла, и я уже понимал, что потерял ее куда больше, чем следовало.

Но Буян шел.

Сначала рысью, потом я заставил его прибавить. Конь тоже был измучен, тяжело дышал, однако дорогу словно понимал без меня. Через несколько минут впереди показалась первая телега, потом вторая. Я увидел Тихона, сидевшего рядом с возницей, Ефима, державшегося за борт, и светлое лицо Аглаи, которая первой заметила меня и вскочила так резко, что повозка качнулась.

Я поднял руку. Хотел показаться бодрым, но… Это было не в моих силах. Хотя радость от того, что все живы… Все ли?

– Из раненых кто преставился? – тут же спросил я озабоченно.

– Нет! – радостно, явно стараясь сдерживать себя, но не в силах подавить эйфорию, визгнула Аглая.

– Умницы… Вы такие важные жизни спасли, скорее всего, хотя на все воля Божия… Солдатские и офицерские жизни, – сказал я, немного сбавляя ход.

Какая же улыбка… Нет, даже не у Аглаи, которая взяла себя в руки и стоически приняла похвалу, мол, ничего необычного, только работа. А вот Ефим… Правду говорят, что хорошее слово и коту приятно. Кто говорит? Где говорят? Но похоже на истину.

– Как он? Что успели сделать? – спросил я, указывая на капитана Журавлевича, который вроде бы и лежал с открытыми, полными боли глазами, но только моргал, не говорил, не шевелился.

– Плох. Терпит боль много. Уже бы и покричал, если может. А так… и ума лишиться можно. Я перевязала, мазь наложила, что давеча от ран сделала и смешала с французской. Доедет. А так, как Бог даст, ну и лекари в лазарете, – ответила Аглая.

– Все, в путь. И не останавливаемся, – сказал я, хотя и так наше общение было во время движения.

Мы двигались почти без остановок, только для справления нужды, еще четыре часа. Первое время гнали лошадей так, словно французы уже показались за спиной, но вскоре пришлось сбросить скорость.

После всего, что произошло у Березины, меньше всего хотелось спастись от французских пуль, чтобы потом остаться посреди дороги с загнанными лошадьми и пятью лежачими ранеными на руках.

Впрочем, моему Буяну, похоже, все было нипочем. Ни пережитый бой, ни долгая скачка, ни мой вес на спине его особенно не заботили. Гораздо сильнее жеребца занимала кобыла, запряженная в переднюю телегу.

Стоило расстоянию между ними сократиться, как Буян начинал тянуть повод, вытягивал шею и проявлял такое внимание к ее крупу, будто никакой войны вокруг вообще не существовало. Только любовь, такая вот конская. Но от этой любви мне было край как не по себе.

Конь дергался, а я старался вести его одной рукой, другой сжимая тряпицей рану. Ничего, казалось, что страшного. И я явно, может, где-то и надумал себе, но не был при смерти.

А вообще, я сначала раздражался поведением Буяна, потом даже развеселился. Жеребцу моему было года четыре, может, немного меньше, выучен он оказался прекрасно и, видимо, потому его и не кастрировали – оставили на племя.

Только теперь я начинал понимать обратную сторону такого решения. Если этот дурень станет ухлестывать за каждой встречной кобылой, которых при армии было едва ли не столько же, сколько меринов, кастрированных жеребцов, мне еще придется воевать не только с французами, но и с собственным конем.

Пока спасала выучка жеребца, да и предмет Буяновой страсти вскоре ушел вперед, после чего мой боевой товарищ наконец вспомнил, что на спине у него сидит человек и этот человек почему-то требует двигаться ровным шагом.

Обе телеги мы заранее перепрягли двойками. Где именно бойцы раздобыли вторую пару упряжи, я так и не выяснил, да и не собирался: сейчас это было одним из тех маленьких чудес, благодаря которым люди иногда остаются живы.

В обычных условиях каждая повозка спокойно прошла бы эту дорогу с одной лошадью, но сейчас они были перегружены раза в полтора. Даже несмотря на то, что основной обоз был нами отправлен прочь от Бобруйска за пару часов до начала боя и явно он ушел далеко. Помимо оружия, боеприпасов, скудного имущества и того немногого, что удалось унести после боя, в них лежали раненые.

Поэтому лошади шли тяжело, взмокшие бока ходили ходуном, на губах выступала пена, а возницы при малейшем подъеме спрыгивали и шли рядом, стараясь облегчить им работу хотя бы на несколько пудов.

О нормальном отдыхе или кормежке пока даже думать не приходилось. Мы останавливались лишь тогда, когда это становилось совершенно необходимо: подтянуть подпругу, проверить колесо, дать раненому воды, поправить повязку, сбегать в кусты. Пять минут – и снова вперед. Где-то позади оставались французы, и никто из нас не знал, насколько сильно мы от них оторвались.

Везли пятерых лежачих. Тяжелым оставался капитан Журавлевич. Он почти не приходил в сознание и за последние часы сделался каким-то пугающе тихим. Если в первые минуты после ранения стонал, пытался что-то говорить, несколько раз даже порывался подняться, то теперь лежал неподвижно, лишь временами тяжело втягивая воздух.

Лицо его побледнело настолько, что темные усы казались нарисованными углем, губы потрескались, на висках выступал холодный пот. Я уже несколько раз ловил себя на том, что подъезжаю к телеге только затем, чтобы посмотреть, поднимается ли его грудь, дышит ли.

Рядом лежал незнакомый мне старший унтер-офицер из линейной пехоты. Этому досталось в бок, пуля застряла, возможно, и повредила органы. И состояние его мне нравилось еще меньше: он был в сознании, но мучительно жаждал, просил воды почти каждые несколько минут и все время пытался повернуться на раненую сторону.

Аглая запрещала давать много, только смачивала губы и позволяла сделать несколько маленьких глотков. Все правильно делала. Тут мне даже нечего было добавить.

Унтер злился, ругался, однажды даже попытался оттолкнуть ее руку, но сил уже почти не осталось. После этого он затих, и вот это молчание почему-то напугало меня куда сильнее прежней брани.

Остальные трое были нашими. Емельян, которого Потапыч называл лучшим добытчиком во всем отряде, лежал с перевязанным плечом и грудью. По словам стариков, не попади он в солдаты, обязательно открыл бы собственную торговлю и через десять лет еще давал бы помещику деньги в долг.

Не знаю, насколько здесь было обычного солдатского преувеличения, но я почему-то очень хотел, чтобы Емельян выжил хотя бы ради возможности однажды проверить его сноровку. Сам я тоже способен к торговле и к тому, чтобы найти то, что другим не под силу.

Но мир не мой. Законы этого времени уже худо-бедно понимаю. Но тут же столько нюансов…

А мне напильники нужны, горелка или чем в этом времени можно расплавить серебро. Да много чего нужно, на что я готов даже поменять свои драгметаллы. Надеюсь только, что и обоз наш сохранился и ушел, и все то, что в обозе, тоже. А то при мне только золотые вещи, их мало, можно в подсумке носить даже в бою, чтобы не мешало.

Двое других тоже были из нашего сводного отряда, хотя не егеря. Один получил пулю в бедро, второй – глубокую штыковую рану в плечо и вдобавок был оглушен прикладом.

По отдельности, наверное, не самые страшные ранения, но после потери крови, нескольких часов тряски и без нормальной врачебной помощи даже такая рана могла убить человека. В моем прошлом антибиотики и хирургия приучили людей слишком легко относиться к словам «его только ранили». Здесь между ранением и смертью иногда стояли всего лишь чистая повязка, удача и способность организма пережить следующие несколько суток.

Но я очень рассчитывал, что скоро мы нагоним армию. Шли вдвое быстрее, чем пешком, должны нагонять. Хотя бы на каком биваке.

Хочешь насмешить Бога? Расскажи ему о своих планах! Или в этот раз пронесет?

От автора:

Самая кассовая серия альтернативной истории! Харизматичный попаданец в СССР в 1971 год. Прода каждый день! /work/267068

Глава 5

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

А живописные тут места. Лес мне нравится. Он такой разнообразный. Вот только что был березняк, настоящий, только березки. Сразу суровые дебри из елок, кустов. И… дубрава. Как кто специально высаживал лес в строгой геометрии.

Да, я даже успевал полюбоваться видами. Да что угодно, чтобы только на несколько секунд не обращать внимания на боль.

– Что там? – спросил я у Ефима, когда мы все же решили остановиться на час и покормить, пусть и травой, коней.

Во время одной из коротких остановок я отправил Ефима на высокую сосну. Тот ругался, цепляясь сапогами за сучья, однако забрался почти к самой верхушке и долго всматривался вдаль.

Даже немного позавидовал парню. Красиво там, наверное!

– Ничего не вижу, Платон Афанасьевич, – сообщил Ефим.

Эка! Снова уважение. Хоть от кого-то.

– Слезай, отправляемся дальше, – удовлетворенно сказал я.

– Как же тя угораздило-то, косатик мой, – в это же время причитала Аглая.

Она обрабатывала рану. Хотя тут нужно шить и вычищать ее основательно. Иначе нагноение будет точно. Там и Антонов жар, то есть заражение. И долгая, мучительная смерть. Такие перспективы не входят в мои планы.

Уже скоро мы снова отправились в путь. И даже показалось сперва, что и кони приободрились. Но показалось. Через час, когда на ходу мы стали перекусывать салом и сухарями, лошадки наши начали замедлять ритм. Но шли…

Аглая вместе с Ефимом ухитрялась ухаживать за ранеными даже на ходу. Когда телега шла по относительно ровному месту, сестрица забиралась внутрь, проверяла повязки, трогала лбы, поила тех, кому позволяла пить, поправляла под головами свернутые мундиры и одеяла.

На ухабах становилось хуже. Каждый удар колеса отдавался раненым во всем теле. Емельян стискивал зубы и только шипел, унтер-офицер начинал ругаться, а один из наших молодых после особенно глубокого ухаба закричал так, что возница остановил лошадей без всякой команды.

Оказалось, повязка на бедре снова пропиталась кровью. Аглая побледнела, но рук не потеряла: заставила Ефима придержать раненого, сама быстро добралась до раны, перетянула повязку и только после этого разрешила ехать дальше. На ее рукавах уже засохло столько чужой крови, что первоначального цвета ткани почти не было видно. А сарафан раскрасился в замысловатые узоры из крови на темно-синем.

Тихона я к настоящим раненым даже не причислял. Ему перевязали рану, крови он потерял немного, в седле держался сам и выглядел не настолько бледным, чтобы каждую минуту ожидать, когда свалится под копыта.

Правда, сидел уже без прежней удали, слегка перекосившись, и время от времени морщился, когда конь ступал слишком резко. Часа через три после начала перехода он поравнялся со мной и некоторое время ехал молча. Я видел, что хочет спросить, но не решается.

– Платон Афанасьевич, – наконец произнес он. – А с нашими когда свидимся? Уже пятый час идем, а все никак.

– Свидимся. Ты за это не беспокойся, – сказал я.

Сказал уверенно. Настолько уверенно, насколько мог. Только сам себе не поверил.

– Нам, может, и легче нынче, чем им. Река-то уходит на юг почти строго, – сказал я.

Один из путей отхода по реке действительно был самым безопасным, поэтому раненый Потапыч вместе с Захаром и остальными егерями воспользовались именно им. На воде они могли оторваться быстрее, особенно пока французы приходили в себя после боя.

Проблема заключалась в другом: Березина уходила в сторону от нужного нам направления. Если армия продолжала движение на восток, рано или поздно нашим пришлось бы бросить реку и снова выбираться к дорогам, ведущим в сторону Днепра. Где именно они решили это сделать, я не знал. Насколько далеко прошли по воде – тоже. Поэтому оставалось только гадать, встретимся ли мы через несколько часов, завтра или вообще больше никогда.

Беспокоило и другое. Мы никак не догоняли обоз. По моим расчетам, он должен был опережать нас часа на два, не больше. Да, телеги медленнее всадников, но вынуждены держать темп шагающего человека. И не думаю, что шаги эти были быстрые и бодрые. А мы двигались повозками, еще и ускорялись.

Очередная сосна и осмотр пространства вокруг. Ничего.

Но, с другой же стороны, не видно опасности, но не увидели мы и спасения. Разум подсказывал десяток совершенно нормальных объяснений: обоз мог ускориться, свернуть, арьергард мог изменить маршрут, наконец, дорога впереди могла просто скрываться за складками местности.

Но после боя разум вообще работал странно. Адреналин уходил, и вместе с ним начинало трясти. Я вдруг замечал, что дрожат пальцы, что колени иногда мелко ходят сами по себе, а мозг с удивительным удовольствием рисует одну неприятность за другой.

Вот сейчас выяснится, что обоз перехватили. Потом появятся французы. Потом слетит колесо. Потом умрет капитан. Потом мы узнаем, что Потапыч не выбрался с реки. Наверное, именно так и выглядит страх, когда ему уже не нужно помогать тебе выживать и он получает возможность спокойно заняться душой.

Я отогнал эти мысли и подъехал к телеге.

– Как он, ангел ты наш? – спросил я Аглаю.

Она сидела на краю повозки, свесив ноги, и выглядела так, словно постарела за эти несколько часов лет на десять. Волосы выбились из-под платка и прилипли к вискам, под глазами появились темные круги. Сначала она даже не поняла, о ком речь, потом проследила за моим взглядом и нахмурилась.

– Ты, братец, про офицера спрашиваешь?

Спросила с таким укором, будто хотела добавить: а остальные тебе уже не люди? Мне стало стыдно. Мозг немедленно начал искать оправдания, и они даже находились.

Офицер в этой армии действительно был штучным материалом. При всем уважении к простому солдату, на чьих руках и крови добывалась любая победа, хорошего капитана невозможно было заменить первым встречным дворянином.

Его следовало учить годами: строевая служба, тактика, артиллерия, фортификация, управление людьми, наконец, простой опыт. В этой России не существовало системы, которая позволяла бы любому способному человеку получить образование и подняться настолько высоко, насколько позволяют способности.

Был дворянин – и был крестьянин или мещанин. Потерянного солдата государство заменит рекрутом из деревни. Потерянного опытного офицера так просто не заменишь.

Было и второе объяснение, куда более циничное, и я прекрасно понимал его даже тогда, когда старался самому себе не признавать. Вытащить из почти уничтоженного сводного полка раненого капитана, до конца оставшегося со своими людьми, – это почти то же самое, что вынести из разгрома полковое знамя.

Я помнил рассказы о войне 1812 года из своего времени, помнил истории о солдатах и унтер-офицерах, которых производили в офицеры за спасенные знамена, командиров или исключительную храбрость. Насколько каждая такая история соответствовала действительности, я теперь уже не был уверен.

Раньше история представлялась набором дат, фамилий и красивых эпизодов, теперь же я шел внутри нее и видел, сколько грязи, крови, случайности и безымянных смертей скрывается между строчками учебника. И чтобы вот так, чтобы командующий своей волей дал офицера, как в той истории со спасенным флагом? Не верю. Хочу, чтобы было так, но не верю.

Знаете ли, позитивную повестку сильно покоробил арест корнета Линара, что смердило несправедливостью. Так что не будем наивными, но работаем, не опускаем руки. Не для чина, а для получения больших возможностей для принятия решений, для изменения мира, делая его чуть более справедливым и менее трагичным для людей и для Империи.

Впрочем, на офицерский чин я уже почти не рассчитывал. Да и с чего? Мы до сих пор не получили даже рубля за то, что сделали в тылу неприятеля. Напротив, нас фактически превратили в штрафников и бросили прикрывать отход армии.

Возможно, штаб назовет это почетной задачей. Возможно, когда-нибудь в реляции появится несколько красивых строк о стойкости сводного полка. Только погибшим от этого легче не станет. Каждый из тех солдат, кто остался лежать на холмах возле Березины, был героем, имени которого история, скорее всего, вообще не сохранит. А меня всегда раздражал героизм, которого можно было избежать. Героизм должен иметь цену и результат. Его следует рассчитывать почти так же, как рассчитывают атаку: сколько людей погибнет, что их смерть даст остальным, можно ли добиться того же меньшей кровью. Иначе все эти высокие слова о безумстве храбрых превращаются в заунывную песню над могилами людей, которые могли бы через неделю или месяц проявить ту же храбрость в генеральном сражении с Наполеоном. Может быть, именно их батальона потом и не хватит, чтобы в нужный момент переломить французам хребет.

Я думал, а девушка, названная моя сестра, лихо соскочила с одной повозки, перебралась в другую, провела там какие-то манипуляции с руками раненого…

– Жив твой капитан, – наконец ответила Аглая, словно нарочно заставив меня дождаться. – Только плох.

– Насколько?

Она посмотрела на меня, потом на Журавлевича.

– Не лекарь я, Платоша. Кровь вроде удержали. Жар пока небольшой. Но не нравится он мне. Очень уж тихий стал.

Я хотел спросить еще что-то, когда сквозь стук колес, скрип осей и цокот наших лошадей пробился другой звук.

Копыта. Много. Сзади.

– Что такое? Только же обозревали окрестности, – пробурчал я.

Тут же развернулся в седле. Несколько секунд прислушивался, и сердце сразу забилось быстрее. Не один всадник и не два. Судя по гулу – несколько десятков. Двигались быстро.

– В укрытие! С тракта! Быстро! – приказывал я, указывая рукой на то ли дорогу, то ли просто удобный природный вход в лесную чащу.

Возницы даже не стали спрашивать. Аглая и Ефим тут же начали нахлестывать лошадей.

– Родная, ну будь благосклонна, Богом заклинаю, – била поводьями коней Аглая, но приговаривала ласково.

Вот уже и тот вход в лес, что я приметил.

Он был справа от дороги. Широкая просека, не то старая хозяйственная дорога, не то подъезд к какому-нибудь придорожному биваку. До войны по этому тракту наверняка кипела жизнь: обозы, купцы, почтовые кареты, крестьяне из соседних деревень. Теперь любая боковая дорога могла стать спасением и вывести на поляну. Телеги резко свернули, одна накренилась настолько, что раненые застонали. Ефим вскочил на подножку и удержал капитана, Аглая всем телом навалилась на другого. Всадники один за другим уходили за деревья.

Я понял, что полностью скрыться мы не успеем.

– Дальше! Телеги глубже! Не стойте!

Сам спешился возле первых деревьев, быстро завязал повод за сук, снял егерский укороченный штуцер, который поместил себе за спину. Пуля и порох там уже были. Почти заряжен. Еще на пороховую полку немного насыпать…

– Где патрон? – шарил я по патронной сумке, но находил там золотые кольца, серьги и две монеты.

Все же на меня сильно повлияла потеря крови. Да и эта боль заставляет о себе думать. Терпеть можно, но не думать о ней нельзя.

Не сразу вспомнил, что бумажные патроны у меня во втором подсумке.

Вдох… выдох… Взял себя в руки и постарался успокоиться. Руки уже не дрожали. Вот что удивительно: несколько минут назад меня трясло от воспоминаний, а стоило появиться конкретной опасности – все прошло. Мир снова стал простым. Вот дорога. Вот лес. Вот наши раненые. Вот приближающаяся конница. Если французы – придется стрелять.