Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

И нет, мы, я не из тех, кто привык бегать от смерти, если она хоть чем-то обоснована. Но за нашими спинами не было ни женщин, ни детей, которых нужно спасать ценой своих жизней. Задачу, поставленную командованием, мы выполнили, причем с лихвой: судя по коротким теням, жавшимся к корням деревьев, время неумолимо близилось к полудню. Мы продержались.

– Да быстрее ты шевели ногами! – в отчаянии подгонял я Ваньку, толкая его в спину.

Я потратил на него драгоценные секунды и из-за сизого марева не сразу заметил самое страшное…

– Потапыч! – выкрикнул я, срывая голос, и бросился к своему крёстному.

Он пытался идти, тяжело опираясь на мушкет и волоча за собой простреленную, обильно заливающую сухую траву кровью ногу. Старый солдат смотрел на меня и… улыбался. Но делал он это так жутко, словно в открытую насмехался над самой смертью, которая уже манила его к себе своей костлявой рукой. Или что там у этой старухи с косой вместо рук?

– Иван, Захар! Взять Потапыча! – рявкнул я. – Бегом с ним! Как вы это сделаете – не знаю, но бегом отсюда! Тащите его вниз, к лодкам! В седло его сейчас не посадишь, какой из него нынче наездник, истечет кровью! Я вложил в свой голос столько металла, жестокости и абсолютной уверенности, что, окажись сейчас рядом со мной сам главнокомандующий, он бы ни на миг не усомнился в необходимости выполнять именно мои приказы.

Парни не прекословили. Ни секунды заминки. Тут же подхватили Потапыча под руки с двух сторон, рванули вверх, оторвав от земли так бережно и одновременно крепко, как родители поднимают своих малых детей. И вот таким образом понесли его вперед, сквозь кустарник, с каждым шагом ускоряясь и переходя на тяжелый, сбивающий дыхание бег.

– Где встреча?

– По тракту. Спуститесь вниз по течению, там сориентируетесь. И перетяните ногу Потапычу, – уже кричал я вслед.

Лодок на всех не хватит, и без того они забиты будут. А у меня еще Аглая за дальним холмом, Ефим, который мелькал как-то, на телеге приезжал и взял кого-то. Санитар…

В голове мелькнула короткая, отстраненная мысль: если бы подобную эвакуацию тяжелораненого мы отрабатывали на сытых тренировках, то так лихо и слаженно у них вряд ли бы получилось. Подобная силовая эквилибристика возможна только при запредельной мотивации. А что может быть для человека важнее, чем сама жизнь?

– Тихон, Архип и я остаёмся на прикрытии! – продолжал я раздавать команды, отходя за толстый ствол поваленного дуба.

Уходили и другие наши бойцы, мелькая серыми тенями между деревьев. Потери пока сосчитать было невозможно: лес пускай и не отличался густотой, но охватить взглядом весь наш растянутый отряд и понять, все ли живы, в этой суматохе не выходило. Главное – близкие пока здесь, дышат.

Я быстро стрелял глазами по сторонам, удовлетворенно кивая каждому измазанному в саже воину, который сейчас спешно, но организованно ретировался с этого проклятого поля боя. Наверное, еще никогда в жизни я так не радовался отступлению солдат со своих позиций.

– Берите коней и скачите по тракту дальше, на Рогачев, – кричал я и повторял это.

Там, у наших санитарных телег, стояли кони. Наши, трофейные. Не у всех они есть. Но я был убежден, что если кто из безлошадных возьмет мерина Усача Захара, или кобылу Ваньки Болагура, те не будут против. Важнее спасенная человеческая жизнь.

В этот же миг я поймал себя на странной мысли: подобных задач, как сегодня, я не выполнял в своей прошлой жизни ни разу. Это был совершенно новый, пугающий опыт.

– Готов! – хрипло выдохнул Тихон, передавая мне тяжелый, еще горячий штуцер.

– Дальше работаем гладкостволами, – бросил я, привычным движением перехватывая у него нарезную винтовку.

– С чем работаем? – переспросил было он, но осекся.

– Фузеями! Соображай!

От авторов:

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я – Пётр Первый. Читать здесь: /work/574237

Глава 3

Бобруйск

16 июля 1812 года

Пуля… Была же пуля и для гладкостволов. Как она называлась? Эйслера? Нейсслера. Дайте времени!

Тихон еще что-то говорил, другие побратимы уже ретировались, если этот процесс не назвать бегством. Я уже не слышал никого и ничего. Мое сознание сузилось до размеров мушки, сконцентрировавшись исключительно на силуэте французского офицера, самонадеянно вышедшего из спасительной тени деревьев прямо на залитую дневным светом поляну.

– А, понял! Добро! – чуть было не сбил мне дыхание радостным басом детина Тихон, сообразив, что я задумал.

Я плавно, на выдохе, потянул спуск.

– Бах!

Штуцер яростно лягнул прикладом в плечо, выплюнув облако едкого дыма. На один короткий, растянувшийся в вечности миг я заострил всё свое внимание на результате выстрела. Судя по золотому шитью, француз был в чине не ниже лейтенанта, вроде капитан, хотя расстояние чуть больше сотни метров и мешало рассмотреть детали.

Да это было и неважно. Важнее было то, насколько картинно он раскинул руки в стороны. Словно в дешевом площадном театре, невидимая кувалда ударила незваного гостя прямо в грудь, оторвала от русской земли и намертво впечатала спиной в шершавый ствол высокой сосны.

Французы засуетились. Расчет был правильным. Сразу пятеро вольтижеров кинулись к офицеру на помощь. А значит пятеро не участвуют пока в бою.

А еще страх… если еще кто-то стреляет, то выходить из укрытия дураков нет. Тем более, что понятно – для врага, конечно – мы обречены. Наверняка даже услышанный за холмом топот копыт, а это товарищи добежали, не разубедит в том, что они победили. Пиррова победа. По-любому враг лишился здесь больше своих воинов, чем мы.

Так что прорвавшиеся на наши ближние позиции французы – их пока было не больше десятка – поспешно попрятались за толстые стволы деревьев, избегая открытого пространства. Лишь пятеро, не разбирая дороги, отчаянно рванули в сторону лежащего замертво офицера. По эполетам я безошибочно определил: три унтера среди них.

– Вместе бьём туда! – рявкнул я, не отрывая взгляда от прицела и коротко дернув стволом в их направлении.

Французский офицер, как приманка… Попасть из гладкоствола в бегущего человека на расстоянии сотни метров – задача дьявольски сложная, чаще всего – слепая лотерея, расчет на чистую удачу. Но выбора не было.

– Ба-бах! Бах! – грохнуло в лесу.

Мы выстрелили без команды, не сговариваясь, слитно и почти одномоментно. Одна пуля со свистом ушла сильно выше, срубив сосновую ветку, но вторая с глухим влажным шлепком ударила прямо в спину одного из французских унтер-офицеров, который уже успел наклониться и начал поднимать обмякшее тело своего командира. Француз рухнул лицом в траву, раскинув руки.

Кто из нас двоих попал – непонятно. Если это сделал Тихон, то, возможно, я зря взял на себя ответственность стрелять, а его заставил только заряжать? Впрочем, это пустой вопрос для долгих обсуждений на спокойном привале, до которого еще нужно дожить.

– Бах-бах-бах! – резкий, раскатистый залп не менее чем из четырех французских карабинов мгновенно вырвал меня из размышлений, с головой окунув в жестокую реальность.

А в следующее мгновение… Тихон вдруг странно, неестественно крутанулся на месте, всплеснул руками и кубарем, ломая кусты, полетел вниз с небольшого холма, с которого мы только что так удачно отрабатывали по синим мундирам.

Сердце пропустило удар. Я тут же, не глядя, схватил с земли еще одно заряженное ружье.

– Бах! – выстрелил просто в сторону надвигающихся врагов, не целясь, исключительно для острастки, чтобы пригнуть их к земле.

Бросил дымящееся оружие в грязь. Стало совершенно очевидно, что мы не сможем унести с собой все эти стволы. Штуцеры было безумно жалко, это дорогое и точное оружие, но как минимум один из них придется оставить здесь, врагу. Черт с ним, с железом! Добуду, если нужно и в бою. Что там с Тихоном⁈

Я плюхнулся на пятую точку и, скользя по влажной траве, словно с ледяной горки скатился с холма, вскакивая на ноги, по инерции, чтобы самому не упасть, пробежал даже немного дальше лежащего Тихона, но тут же вернулся и бросился помогать товарищу подняться.

Пуля попала ему плечо.

– Терпи! Терпи, братишка, мы выйдем отсюда! – срывающимся голосом забормотал я, с ужасом наблюдая, как сукно его темно-зеленого мундира на глазах становится черным от обильно хлещущей крови.

Мне бы хотя бы минуту, тридцать секунд спокойствия, чтобы разорвать рубаху, найти хоть какую-то тряпку и крепко прижать рану, останавливая кровотечение! Вот только шаги, хруст веток и быстрая, гортанно-картавая французская речь приближались слишком быстро. Времени не было совсем.

Откуда в моем теле – в этом, на мой взгляд, не самом развитом и физически неокрепшем теле – внезапно появилось столько первобытной, звериной силы? Я не знаю. Я просто подхватил своего тяжеленного, обмякшего товарища, рывком закинул его себе на спину, жестко перехватив Тихона лишь за одну здоровую руку, чтобы не тревожить простреленное плечо. И побежал.

Я чувствовал, как предательски подкашиваются колени, как невыносимо тяжело дается каждый шаг, как легкие горят огнем. Я понимал, что делаю нечто физически невозможное, находящееся за гранью человеческих сил, но усилием воли отринул все эти ощущения. Нет для человека ничего невозможного, если он сам, в минуты смертельной опасности, ломает внутренние барьеры!

Свинцовые шмели злобно свистели нам вслед, впиваясь в кору деревьев со звонким щелчком. Я, как опытный боец, прекрасно понимал, что сейчас жизненно необходимо двигаться рваным бегом, уходить зигзагами, путать прицел.

Но осознавал и другое: стоит мне только попытаться совершить подобный маневр, как я тут же собьюсь с ритма, запнусь о корень и кулем завалюсь на землю вместе со своей драгоценной, истекающей кровью ношей. Подняться второй раз я уже не смогу. Поэтому я бежал по прямой, тяжело и упрямо, как вол.

Крики, похожие на громовое «Ура!», но на деле бывшие скорее диким, отчаянным ором нескольких десятков русских глоток, зазвучали совсем близко и чуть было не заставили меня остановиться. Я с трудом, не сбавляя темпа, вывернул шею и на бегу заметил сквозь деревья потрясающую картину. Остатки нашего расстрелянного центра – жалкая горстка израненных, закопченных людей под командованием одного из тех безусых молодых офицеров, что были приставлены к нам намедни, – поднялись в штыковую контратаку.

Это был жест отчаяния. Безумный шаг. Но героизм, даже если он тесно граничит с тактической глупостью, нельзя осуждать. Иначе тогда этот святой, жертвенный и яркий порыв: умереть за свои ценности, за своих братьев по оружию, за свою Родину рискует оказаться обесцененным, никчемным. Героям – слава! Безумству храбрых поем мы песню! Они покупали нам время своей кровью. Даже и не зная этого.

А я стиснул зубы. Я рассчитывал, что упокою еще немало французов на этой проклятой войне. Мы уходили… только для того, чтобы подготовится и в следующий раз убить еще больше врагов.

Я не знаю, почему синие мундиры в итоге отстали от нас. Наверное, та самая штыковая контратака заставила их отвлечься и принять бой. Нам вслед еще стреляли, но пули летели всё реже, всё больше мимо и откуда-то издали.

А я бежал. Бежал, хрипя и отплевываясь, как в последний раз в жизни. Я надрывался, чувствуя вкус крови во рту, и предельно ясно понимал одну вещь: как только я остановлюсь, чтобы перевести дух, я упаду. И упаду уже навсегда, вместе с Тихоном. Поэтому я продолжал переставлять свинцовые ноги, двигаясь навстречу казалось что спасительному холму.

Он помогал мне, перебирая ногами, но я чувствовал, как сила покидает напарника. Спина была мокрая – от пота ли от крови, которая вытекала из раны товарища. И то и другое липкое, противное, как сама война, которая прилипала ко всему, к чему прикасалась, уничтожая, меняя людей навсегда.

Мы забежали за холм. Я остановился. Нет, не упал, хотя держал в голове зловещее ожидание: сейчас должно было случиться что‑то ужасное – увидеть тех, кого тут уже не должно быть. Внутри организма взрывом хлынул адреналин, хотя и без того бил фонтаном: я увидел ее и его…

– Какого хрена? – выкрикнул я, всплеснув рукой.

Там, у двух телег, надранный нами всё ещё копошилась Аглая, а Ефим помогал ей. Аглая, словно проснувшись от дремоты, металась между страхом и необходимостью действовать.

– Быстро всех телегу и гоните лошадей! – крикнул я. – Спасайтесь!

Аглая всполошилась, словно очнувшись от полузабытья. Я вырвал её из другого мира – того, где она только лечит и не думает о происходящем вокруг.

Ефим заторопился: сел возницы на одной из телег.

– Платон, я могу вести телегу, – хрипел Тихон.

– Ложись вот в ту! Аглая, ты за возницу – я догоню! – выкрикнул я, хватаясь за своё оружие и пытаясь сосредоточиться на быстро наступающей тревоге.

Тут же стал заряжать штуцер. Пробовал забить ударом – не вышло. Решил не тратить время на молоток; достал два пистолета.

Посмотрел на своего коняку. Буян здесь. Не забрали его егеря. Он смотрел на меня: верно, как человек, понимающий, призывающий к выезду. Он, безусловно, был со мной в этом моменте, как словно связь телепатическая. Никакой мистики, но есть, по всей видимости между конями и людьми связь, необъяснимая, за гранью понимания.

Свист пролетевшей рядом, но мимо пули говорил, что не то чтобы пора, а ПОРА!

Две повозки рванули с места так, что я думал, раненные выпадут. Кони, запряженные, а это были двойки, только и ждали приказа к движению. Чувствовали, что отсюда нужно быстрее уходить.

Очевидно, что приближались французы – робко, но настойчиво. Робко, но неизбежно.

– Бах-бах! – я разрядил оба пистолета просто в сторону врагов, чтобы они знали: мы не сдаём позиции без боя.

Пусть проявят застенчивость. Поймут, что голыми руками нас не взять. А жить хочет любой.

Сколько времени есть у нас сейчас? Пока они решают идти или идти на пролом и подставляться, или дождаться своих подельников. Время уходило, а пули свистели, оставляя за собой шлейф дыма и громких шепотов за деревьями.

Я продвинулся вперёд, хватая Буяна за узду и помогая ему занять нужное положение. Буян стоял спокойно, как умудрённый ветеран, и я видел, что он готов к прыжку вперёд, если понадобится. Он ждал команды, чтобы мы вместе сорвались в атаку или ускользнули от палящего огня.

Где‑то рядом раздались два выстрела – короткий и резкий звук, после которого воздух будто стал тяжелей. Я обернулся и увидел, как несколько десятков французских вольтижёров медленно поднимаются из-за холма. Их глаза блестели холодной решимостью, и я понял: сейчас начнётся самый жестокий шторм.

Кого? Быстро оглянулся. А не один ли я вовсе остался?

– Бах-бах! – снова раздались мои пистолеты, и пули нашли цель.

В этом моменте важнее было показать врагам, что мы не сдаёмся. Даже не попасть – хотя попасть, конечно, было бы совсем неплохо, – а заставить французов пригнуться, остановиться, потратить хотя бы несколько драгоценных минут на осторожное продвижение.

Вольтижёры тоже люди, и среди них наверняка хватало опытных солдат, прекрасно понимавших простую истину: геройствовать под чужой пулей хорошо исключительно в песнях, особенно если впереди неизвестно сколько егерей засело за деревьями.

Я схватил коня за уздцы и побежал с ним. Нет, не прикрываясь жеребцом от вражеских пуль, пусть со стороны можно было так и подумать. Мне – неловко в этом даже себе признаться – сложно и без того взбираться в седло. А тут еще и под пулями.

Так что как только мы отбежали чуть за холм, я сунул пистолеты за пояс и быстро оглянулся. Погоня, скорее всего была. Но мы научили уже врага, что лихо выбегать на открытое пространство за холмом – лотерея, где призом может стать пуля в грудь. Так что пока посмотрят, решатся, даже я, неловкий, успею взгромоздиться в седло.

Повозки уже уходили по разбитой дороге, подпрыгивая на колдобинах так, что у меня сердце сжималось при мысли о раненых. Особенно о капитане Журавлевиче, которого я только мельком увидел среди раненных, что вынес с поля боя Ефим, но понял, что капитану очень плохо: ему и спокойная поездка сейчас была противопоказана, а после такой скачки вполне могла снова открыться рана.

Но выбирать между плохим и совсем скверным нам сегодня приходилось постоянно, причем вариант «хорошо» кто-то предусмотрительно вычеркнул из списка еще с утра. А такое было утро! Теплое под одеялом и прижатым к Аглае. Еще бы чайку, да с хлебом, и чтобы шмат сала на нем…

– Да что ж такое? – начал нервничать я, когда ни с первого раза, ни со второго, я не смог взобраться на коня.

Остановился. Выдохнул. Успокоился и не стал паниковать даже когда услышал французов. Оперся на правую ногу и…

– Есть…

– Бах! – французская пуля просвистела рядом.

– Давай, родной, вперед! – говорил я, одновременно ударяя коня по бокам.

Буян, впрочем, был явно одного мнения со мной. И быстро, с места, не в карьер, но переходя на рысь, понес прочь, в сторону удаляющихся повозок с раненными.

Какая-то дикая, пьянящая эйфория, безмерное счастье вдруг обуяли меня от одного только понимания, что мы вырвались. Что есть шанс это сделать. Я ухожу от этих проклятых французов, оставляя смерть где-то там, позади, в пороховом дыму. Но в этот самый миг радость безжалостно оборвало: в правом боку вдруг резко, злобно кольнуло, словно под ребра с размаху вогнали раскаленную спицу.

Я рефлекторно сжал зубы, не сбавляя бешеной скачки. А затем почувствовал, как жесткая корка подсыхающей на моем мундире крови – крови Тихона, которого я тащил на себе – вдруг размокла, пропиталась влагой и снова стала пугающе теплой и липкой. Только это была уже моя собственная кровь.

Как же нет почувствовал даже? Только сейчас? На адреналине?

Я рвался вперед, пришпоривая Буяна, и с каждой секундой всё отчетливее ощущал, как неприятная, тягучая и жгучая боль расползается по телу. Разумом я судорожно цеплялся за надежду, что жизненно важные органы не задеты, пуля прошла вскользь или увязла в мышцах. Но инстинкты кричали об обратном: я слишком хорошо знал, что во время смертельного стресса, купаясь в таком адреналиновом фонтане, человек может до последнего не осознавать, насколько страшное ранение он получил.

– Платон! – радостные вопли Аглаи заставили меня улыбнуться.

С такими эмоциями встречают только родных людей.

– Платон Афанасьевич… – бледный, но еще держался, улыбнулся моему появлению, как только с сравнялся с повозками, Тихон.

– Ефим, Аглая, – возницы! Тихон не сможет больше, – кричал я, продолжая двигаться, перекрикивая скрип телег и стоны раненых.

Сложно, сам теряю кровь. Но, казалось, мы всё-таки уходим… Спасение было так близко. Идти дальше, стараться не сбавлять темп.

Но тут, справа, когда мы уже выскочили к широкой пустоши – месту, бывшему еще недавно огромным, шумным лагерем русской армии, – горизонт взрезала линия конницы. В полуверсте от нас показались всадники.

Вряд ли на нас, на лагерь, уже пустой, наверняка совершив обход города, заходя в тыл… Но мы были тут. И выстоять даже против вражеского десятка дозора уже не получится. И сдаваться я не желаю.

До боли в глазах хотелось верить, что это наши, спешащие на выручку. Но нет… Лошади шли галопом, беря неумолимо наперерез нашему курсу, отрезая путь к отступлению. Рядом с нашими повозками, тяжело дыша, хрипя и спотыкаясь, еще бежали уцелевшие воины – изможденные, закопченные пехотинцы. Та ничтожно малая горстка людей от всего сводного полка, которой чудом удалось выжить в сегодняшней мясорубке.

Я сжал поводья так, что побелели костяшки. Я совершенно не знал, что могу сейчас сделать, как заставить их отвернуть, как защитить телеги. А всадники приближались столь стремительно, хищно стелясь над землей, что сквозь оседающую пыль я уже отчетливо, в леденящих душу деталях, рассмотрел их силуэты: зловеще блестящие наконечники пик и характерные квадратные конфедератки польских уланов.

– Гоните! Не сметь останавливаться! – срывая голос, заорал я, оборачиваясь к телегам, где сидели Аглая и Ефим.

Времени на маневры не оставалось. Польские пики уже хищно опускались для смертоносного удара, ловя тусклые лучи солнца. Проигнорировав обжигающую вспышку боли в простреленном боку, я выхватил из ножен тесак.

Кавалерист, мля…

Сталь со свистом рассекла воздух. Бегущие рядом пехотинцы, рыча от отчаяния, на ходу примыкали штыки, готовясь дорого продать свои жизни. Если мне суждено лечь на этом вытоптанном поле, я заберу с собой столько ляхов, сколько успею. Я натянул поводья, разворачивая Буяна грудью навстречу ревущей лавине уланов. Смерть приближалась под громовой стук копыт, но в моей душе больше не было страха. Лишь холодная, звенящая пустота и абсолютная готовность принять свой последний бой.

И тут совсем другая история, как было, когда я очнулся в этом теле. Тут времени организоваться не было. Еще и сзади слышались крики на французском, и это не светская беседа русских офицеров. Это оккупанты, враги, которые уже убили немало хороших русских людей.

От авторов:

В прошлой жизни он ворочал миллионами. В новой получил чужое тело, разорённое имение и 1827 год. Наш человек в Российской Империи. /reader/654519/6265891