Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Живого молодого офицера словно постепенно затягивало внутрь самого себя. Поэтому наш разговор был скорее терапией, чем обсуждением стратегии. Пусть злится. Пусть спорит. Пусть доказывает. Лишь бы снова стал тем человеком, который готов сражаться за свою Родину, а не смотреть на неё так, словно уже присутствует на похоронах.

Я не стал говорить, что сдача Москвы вовсе не означает поражения в войне. Здесь и сейчас это действительно казалось безумием. Мне попросту нечем было опровергнуть слова Линара, кроме как громогласно объявить себя человеком из будущего и заявить, что я знаю, как всё должно произойти. А до психиатров здесь ещё не додумались. Вернее, до психиатрии додумались, но знакомиться с её достижениями лично мне совершенно не хотелось.

– Вот вы где! – раздался за спиной знакомый голос.

Красавица сестрица стояла на берегу, уперев руки в бока. Жара разрумянила ей щёки, несколько выбившихся из причёски прядей прилипли ко лбу, и даже лёгкая ткань платья не спасала от июльского пекла. На меня Аглая смотрела с привычным сестринским осуждением, а на дворянина Линара – уже несколько иначе: тоже осуждающе, но осторожнее, словно ещё решала, имеет ли право отчитывать его вместе со мной.

– А ничего, что всё общество уже собралось? – спросила она, прищурившись. – Ефим, чтоб черти его жарили, спалил шашлыку. Стоит теперь над мясом и говорит, что так и надобно, что это, мол, корочка. Если он ещё минуту эту корочку пожарит, ею французские кирасы пробивать можно будет.

– Шашлык это называется, – поправил я и с явным разочарованием посмотрел в сторону лагеря. – И если он его действительно спалил, то это очень плохо. Государственное преступление почти. Мясо нынче дороже некоторых людей. Тебя, например…

Она было хотела согнуться, чтобы влепить мне в грудь кулачком, как часто делала, но только топнула ногой в негодовании. Линара постеснялась.

Шашлык мы ели уже не первый раз, но почему-то мясо, приготовленное на углях, а перед этим замоченное в уксусе с луком, совершенно не приедалось. Наоборот, от одного запаха начинал выделяться желудочный сок, а организм напоминал, что армейская жизнь состоит не только из подвигов, но и из редких моментов, когда можно нормально пожрать.

– Вот и иди, спаси оставшееся мясо, – потребовала Аглая, но уголки её губ дрогнули. – Иначе мы голодными останемся. Ефим уже одну сторону превратил в уголь, а теперь, кажется, решил добиться одинакового цвета со всех сторон.

Но я-то знал, чего она беспокоится за правильность приготовления сочного шашлыка.

– Слушай, мне уже начинает надоедать подкармливать твоего доктора, – заметил я, прекрасно понимая, почему сестрица так переживает о качестве мяса. – Он скоро на нашем довольствии округлится так, что его на телеге придётся возить.

Аглая вспыхнула.

– Он раненых лечит! – возмутилась она, но слишком быстро, чем только подтвердила мои подозрения. – И вообще, кто сказал, что я о нём беспокоюсь?

– Никто. Ты сама сейчас сказала.

– Платон!

– Молчу, молчу, – сказал я и словно отгородился от неё руками.

На самом деле, спалил Ефим мясо или нет, оно всё равно будет съедено. Причём косточки потом обглодают так, что археологи будущего решат: здесь обитало племя людей с очень хорошими зубами. Хотя нет, косточки теперь было кому доверить.

Я присел и потрепал за ухом большую псину, прибившуюся к нашему отряду и почему-то именно меня выбравшую своим хозяином. Пёс сразу прижал уши, довольно оскалился и ткнулся тяжёлой мордой мне в ладонь.

– Ух, как бы сдох, а не собака! – тут же заявила Аглая, заметив эти собачьи ласки, и, когда пёс радостно лизнул меня по руке, сестрица проявила совершенно явную ревность. – Вот ещё только этого тебе не хватало. Скоро будешь с ним в одном одеяле спать.

Не сложилось у неё с Мухой. Вообще-то псину я назвал Мухтаром. Но стоило этому самому Мухтару удрать в лес, а мне отправиться за ним, как из Мухтара он почему-то превращался в Муху – короче, быстрее звать, причём уменьшительно, но совсем не ласкательно.

Пёс не был ни овчаркой, ни мастифом, ни представителем какой-нибудь другой благородной породы. Зато был высоким в холке, крепким и очень понятливым. Иногда я даже начинал подозревать у него наличие интеллекта, что на фоне некоторых встреченных мной людей выглядело не столь уж невероятно.

И вроде бы верный. Отряд собаку принял. Будь у нас серьёзные проблемы с пропитанием, Мухтар оказался бы накладным удовольствием, но после решения пустить часть серебра и золота, доставшихся от французских шпионов, на дополнительное снабжение – еду, свинец, порох и прочее необходимое – мы могли позволить себе кормить ещё одну пасть.

Полезную. Нас же обворовать хотели ночью, а двое молодых, поставленных на караул, уснули, нынче пользуются мазями от Аглаи, заживляя многочисленные синяки и ссадины. Пёс спас от разорения, ухватил вора, оказавшегося солдатом с соседнего полка, за то место, которым этот солдат думал, решаясь на преступление.

– Пойдёмте, господин Линар, пожалуй, что это может быть скоро Могилёв и бой. Нужно насладиться жизнью, мясо остынет, – сказал я.

– Вы словно провидец. Но я, пожалуй, немного посижу ещё.

Я промолчал.

Глава 18

Смоленский тракт. Северо-Западнее Могилева

21 июля 1812 года

Я не сразу ушел, обернулся… и вдруг понял, что почти в неглиже, да и коней нужно забрать… А к вопросу, кому именно нужна была психологическая помощь, так тут без вопросов – мне. Сегодня уже двадцать первое июля… Я понял это вот только что, утром… Правда, не до дней тут было, чтобы их, однообразные, считать.

Что это значит? Так… Всего-то, что завтра, если бы история была та же, что я знал, корпус Раевского должен был вступить в бой с французским сперва авангардом, а потом и чуть ли не со всей армией Наполеона. Прикрывая отход Второй армии.

А мы где? Деревни с названием Салтановка тут и не видно. И французы… Казаки говорили, что они в двух днях. Чем я изменил историю? Вот где для меня вопрос, от которого я не могу избавиться, словно от самой назойливой кусачей мухи.

Стараюсь забыться в разговорах, в делах, но теперь понятно, что сложно будет.

– Карл, – сказал я уже по-русски, поднимаясь и улыбаясь, чтобы наш разговор закончился всё-таки не на похоронной ноте. – Я прекрасно понимаю, насколько вы сейчас переживаете и насколько трудно вам влиться в наше общество. Вы офицер, дворянин. Вас учили совершенно другому обращению, учили командовать. Именно поэтому разжалование в рядовые и считается одним из самых суровых наказаний для офицера. Но я хочу, чтобы вы понимали одну вещь: и я, и все без исключения наши егеря считаем вас достойным человеком. И никто из нас не считает вас виновным в том, что произошло. Трусость – другое дело. Предательство – тоже. Вот там позор, порицание, пепел на голову, а лучше всего – забвение. Но это не про вас.

Ленар посмотрел на меня долгим взглядом. Губы его дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Только кивнул. И в этом кивке было куда больше чувства, чем могло бы уместиться в длинной благодарственной речи.

Я поднялся, отряхнул с себя уже успевший высохнуть песок и предстал перед сестрёнкой почти в нижнем белье, в намокших портках. Вот только она давно уже не смотрела туда, куда могла бы смотреть женщина, интересующаяся мужчиной. Для неё я был братом, и потому никакого стеснения между нами почти не осталось. Да и сама Аглая, признаться, не особенно укрывалась, когда переодевалась, разве что просила меня подержать ткань, за которой могла привести себя в порядок.

Я подошёл к ней ближе и тихо сказал:

– Побудь немного с ним. Ему поддержка нужна.

Аглая перестала улыбаться. Посмотрела сначала на меня, затем на сидевшего у воды Ленара. В её лице что-то изменилось: исчезло озорство, осталось только неожиданно взрослое понимание.

– Хорошо, – ответила она негромко. – Иди уже. А то Ефим действительно всё спалит. Не хочу нести Францу обугленное мясо. Я с Карлом посижу.

Я отправился в лагерь.

Жареным мясом пахло метров за сто. Запах плыл над травой, смешивался с дымом костров и заставлял шагать быстрее. Наши расположились в тени нескольких старых ив, росших чуть выше заводи. Кто-то разложил попону прямо на траве, кто-то сидел на седле, кто-то уже жевал хлеб. Лошади паслись неподалёку, лениво обмахивая хвостами слепней, а над углями, действительно, колдовал Ефим.

– Отойди от мяса, вредитель, – потребовал я, подходя к нему. – Ты его не жаришь, ты следы преступления уничтожаешь.

– Ну слава Богу, пришел, – Ванька всплеснул руками. – Глянь, что уже черное мясо.

– Нормальное мясо, – обиделся Ефим и ткнул шампуром в мою сторону. – С корочкой.

– Это не корочка. Это угли, – проворчал Игнат.

Потапыч, уже державший в руке кусок мяса, хмыкнул.

– Есть можно, – вынес он окончательный приговор. – Значит, хорошо приготовлено. Баловныя вы стали все… Забыли, как кашу с червями ели, да за обе щеки?

– Червяк – это чистый белок, – сорвалось у меня.

– Чего? Какой белок? Глянь на мясо, тут «чернок», скорее, – продолжал возмущаться Ванька, выражая по всей видимости отношение к ситуации всего отряда.

Мясо оказалось вполне сносным. Не таким вкусным, как получилось у меня вчера, но очень даже ничего. А чуть подгорело оно только потому, что было с салом, а для такого мяса подобная мелочь вполне простительна. Жир шипел на углях, вспыхивал короткими язычками пламени, дым ел глаза, зато запах стоял такой, что даже те, кто уже успел набить брюхо, продолжали крутиться возле костра в надежде на добавку.

– Сколь много жира утекло, – сокрушался Потапыч, качая головой и провожая взглядом очередную каплю, сорвавшуюся с куска мяса прямо в огонь. – Добро переводите. Изверги.

Прозвучало это почти как обвинение в растрате государственного имущества. Но был тот самый редкий случай, когда с Потапычем почти никто не соглашался, ибо вкус мяса и сала с дымком затмевал всё. Даже Ефима, ещё недавно обвинённого Аглаей в покушении на шашлык посредством его сожжения, окончательно простили. Он теперь сидел с самым невинным видом, ел и время от времени поглядывал на нас так, словно с самого начала именно такого результата и добивался.

– Укусно, я сказал! – слова Потапыча показались грозными.

На этом кулинарный спор был практически закончен. В армии вообще существовало удивительно простое определение качества пищи: если после неё не умер и не обделался, значит, повар молодец.

Расположение бойцов отряда уже стало, как вид построения: старшие сидят у костра, или у такого мангала в виде составленных камней, которые, между прочим, мы перевозим с собой, ибо не всегда и найти камни можно. Дальше, тоже сидя на поваленных бревнах, среднее звено общества, те бойцы, что оказались в отряде из линейных пешцев. Ну а новобранцы… тоже кругом, следом за ними, стоя ждали еды, ну и слушали, часто смеялись, ибо общество у нас не только боевитое, но и юмористическое. Смех жизнь продлевает. Пусть воины поживут.

Я занял место у углей, перевернул оставшиеся шампуры в виде обтесанных прутьев ивы, и только тогда вспомнил о своей добыче. В одной из сумок лежало несколько картофелин.

Всего ничего – десятка полтора мелких, грязных, добытых Емельяном где-то по дороге вместе с остальными припасами. Картошка здесь уже не являлась неведомым чудом, но до будущей русской всенародной любви к ней было ещё далеко. Свиньям, если только давать можно, и то многие боятся это делать. А я при одном взгляде на клубни почти физически вспомнил сковородку, масло, золотистую корочку и запах жареной картошки.

– Это ещё что? – подозрительно спросил Ванька, когда я высыпал клубни на траву.

– Будущее России, – торжественно ответил я.

– Грязное какое-то будущее. Слыхал я – от Лукавого это яблоко земляное, от Змия…

– Помыть надо, дубина. Ну и не хочешь, не ешь, – я даже почувствовал обиду за такой великий овощ.

Картошки было мало, поэтому мудрствовать я не стал. Вымыл клубни, нарезал тонкими ломтями прямо с кожурой, благо она была молодая, и пустил на жаровню, добавив сала. Оно зашипело, запахло так, что даже Потапыч, до этого демонстративно считавший шашлык вполне достаточной пищей, оказался рядом.

– Не толпитесь, – предупредил я. – Всем не хватит.

– Тогда чего готовишь на всех глазах? – резонно спросил Захар. – Изверг.

– Чтобы вы страдали.

– Злой ты, Платон.

– Командир должен вызывать уважение и страх.

– Ты пока только слюну вызываешь, – заметил Ванька.

Когда вернулась Аглая, оставив-таки в какой-то момент Линара наедине с собой, сковорода, вернее содержимое жаровни, уже исчезало. Аглая первым делом увидела картошку и немедленно забыла о высоких материях, так недавно окутывающих ее рядом с Карлом.

– А мне оставили? – спросила она, подходя к жаровне.

– Доктору своему понесёшь? – съязвил Ванька.

Сестрёнка смерила меня таким взглядом, что я сразу понял: ещё слово – и картошка окажется у меня за шиворотом. Он был неудавшимся ухажёром Аглаи. Не приняла она Ваньку, тот только и ищет повода подначить.

Ели шумно. Шашлык рвали зубами прямо с шампуров, заедали хлебом, обмакивали в соль. Кто-то нашёл зелёный лук, и он пошёл по кругу. Картошка исчезла быстрее мяса.

Мухтар сидел возле меня с таким трагическим выражением морды, словно всю жизнь только и делал, что голодал, хотя я лично видел, как минут двадцать назад ему отдали здоровенный кусок обрези. Косточки он принимал осторожно, почти деликатно, после чего отходил на два шага и превращал их в хрустящую труху.

– Ванька, щиты подготовили? – спросил я у нашего балагура, быстро доев и даже не успев толком насладиться своей порцией мяса.

– Подготовили, господин кавалер с орденом, – с самым серьёзным выражением лица ответил он и даже попытался изобразить поклон. – Всё, как изволили приказать. Народ трудился, не щадя живота своего. Особенно моего.

– Да будет вам уже, братцы, – отмахнулся я от очередной подначки, хотя губы сами растянулись в улыбке.

Линар как раз возвращался от берега, и, признаться, на несколько мгновений я даже перестал думать о щитах. Словно другой человек шёл. Бывший корнет – а я почему-то был уверен, что в будущем он ещё станет не только корнетом, но, может быть, и полковником, – улыбался во все свои удивительно белые и здоровые зубы. Плечи расправились, взгляд ожил. Куда-то исчезло то выражение человека, который уже мысленно похоронил себя вместе со своим прежним званием, честью и прежней жизнью.

Аглая бросила робкий взгляд на корнета, и вот тут во мне немедленно проснулся старший брат. На какое-то мгновение даже закралось нехорошее подозрение, что между ними произошло нечто такое, чему мне как брату радоваться совершенно не следовало. Но я уже достаточно хорошо научился читать сестрёнку: по тому, как она хмурит бровки, как отводит глаза, как поджимает губы, когда хочет скрыть настроение. Нет, всё нормально. Даже наоборот. Казалось, Аглая сама немного вымоталась. Наверное, Линар всё-таки высказал ей немало того, что последние дни держал в себе: страхи, обиды, унижение, отчаяние. А она выслушала и словно приняла часть этой тяжести на себя.

– Господин Линар, вы поучаствуете в нашем шуточном деле? – спросил я разжалованного офицера, когда он подошёл ближе.

– Даже и не знаю, Платон, – усмехнулся он, покосившись в сторону приготовленных досок. – Грубая какая-то у вас затея. Хотя препятствовать ей я, разумеется, не могу.

– Господин рядовой, так что же сразу глупость-то? – возмутился Ванька, мгновенно встав на мою сторону. – Платон ведь объяснил, что к чему. Тут замысел. Военный!

Линар посмотрел на него, потом на меня и только головой покачал. По выражению его лица было совершенно ясно: именно слово «военный» применительно к нашей затее вызывало у него наибольшие сомнения.

На самом деле я и сам не был уверен, что всё сработает именно в том направлении, которым я обосновывал необходимость подобного безобразия. Но очень уж хотелось попробовать. Щиты мы сбили из грубых досок. Емельян каким-то чудом нашёл краску – белую, чтобы буквы хорошо читались на тёмном дереве. Теперь оставалось написать на французском несколько посланий тем, кто обязательно придёт в наш покинутый лагерь.

Дорога здесь была фактически одна. Корпус маршала Даву, преследовавший русский арьергард Второй армии, вряд ли мог миновать это место: с одной стороны тянулся лес, местами почти непролазный, с другой мешали река и заболоченная местность. Я вообще удивлялся, почему при таком удобном узком проходе не поставить хороший заслон, не подготовить хотя бы простейшие оборонительные сооружения и не задержать французов на день-два. Не так, конечно, как было сделано под Бобруйском, а меньшими силами – теми же егерями, которым заранее определить пути отхода и дать возможность после короткого боя оторваться от французских соединений.

На мой взгляд, именно так и следовало бить врага. Не пытаться всякий раз остановить огромную армию грудью, а понемногу стачивать её. День здесь, полдня там. Несколько сотен человек сегодня, ещё сотня завтра. Заставлять французов разворачивать колонны, подтягивать пушки, тратить порох, время и людей. Глядишь, ещё до подхода к Москве армия Наполеона настолько истощится, что даже он задумается, стоит ли идти дальше.

Москва вообще становилась для меня каким-то внутренним мерилом собственного присутствия в этом мире. Я не хотел допустить, чтобы её взяли и чтобы она сгорела. Слишком многое там погибло, и речь шла не только об имуществе русского императора, хотя в войне, где экономика уже давно стала едва ли не таким же оружием, как пушки, это тоже имело значение. Сколько рукописей, архивов, книг исчезло в огне? Сколько источников, которыми пользовались историки вроде Татищева, потом уже никто никогда не увидел? Хотя к самому Татищеву у меня имелись вопросы. По мне, местами тот ещё почти шарлатан.

Вскоре мы склонились над первыми щитами. Писать пришлось мне, но под непрерывное ворчание рядового Линара, который утверждал, что говорю я по-французски уже вполне сносно, а вот пишу так, словно французский язык лично оскорбил меня и теперь я ему мщу.

– Здесь ошибка, – заметил он, ткнув пальцем в строчку.

– Где?

– Практически везде.

Ванька прыснул.

– Господин рядовой, вы уж сильно его не расстраивайте. Он у нас человек заслуженный. С орденом.

– Ещё раз про орден скажешь – будешь писать сам, – предупредил я.

– Не могу. Французской грамоте не обучен.

– Вот поэтому и жив до сих пор.

Линар всё-таки рассмеялся. По-настоящему, открыто, запрокинув голову. Я невольно переглянулся с Аглаей, стоявшей чуть в стороне. Сестрёнка едва заметно улыбнулась. Вот ради одного этого, пожалуй, уже стоило заниматься всей этой дурью.

– Да увидел бы это сам Наполеон, – проворчал Потапыч, когда ему, да и всем остальным, перевели написанное на первых трёх щитах. – Пока он сюда доедет, их уже снимут.

– Начнём с того, Потапыч, что это обязательно прочитают французские солдаты, – возразил я. – И как бы они ни уважали своего императора, как бы ни превозносили его, всё равно расскажут другим. Солдат есть солдат. Особенно если над начальством можно посмеяться так, чтобы начальство не слышало.

– Это да, – согласился Потапыч и косо посмотрел на Ваньку, который у нас был главным специалистом по байкам. – Солдату у костра завсегда хочется языком почесать. Тут такого напридумывают, что через три дня Наполеон окажется родным братом турецкого султана и незаконным сыном английского короля.

– Не выйдет, – серьёзно заявил Ванька. – Для этого сперва надо доказать, что английский король бывал на Корсике.

– Ванька…

– Молчу.

Первая надпись была самой безобидной: «Французы! Ваш император обещал привести вас в богатую Россию. Если вы уже нашли богатство, попросите его показать вам, где оно». На второй мы прошлись по росту Наполеона, причём Линар долго доказывал мне, что император вовсе не настолько мал, как любят представлять его недоброжелатели, на что Ванька совершенно резонно заметил: если объяснять шутку правдой, она перестаёт быть шуткой.

Третью придумали уже сообща: «Француз спросил русского мужика: „Далеко ли до Москвы?“ Мужик ответил: „До Москвы недалеко. Обратно дальше будет“». Потапыч после перевода сначала хмыкнул, потом усмехнулся, а затем потребовал написать крупнее.

– Вот это хорошо, – одобрил он. – Тут и без срамоты, а обидно.

Четвёртый щит получился злее: «Наполеон обещал каждому солдату славу. У русского мужика просьба одна: пусть каждый француз заберёт свою славу с собой и ничего здесь не оставляет». А пятый мы долго не могли придумать, пока Ванька не предложил нарисовать огромную стрелку назад и подписать: «Париж – в той стороне». Даже Линар после перевода признал, что в своей простоте это, пожалуй, самое издевательское из всех наших посланий.

Но это были самые безобидные шутки, пошлость про их императора ждала французов на щитах, что будут раньше остальных. Пошлое – оно больше всего запоминается.

Но щиты были не только шуткой и пропагандой. Они должны были привлечь внимание тех, кто пойдёт следом. Я исходил из простой мысли: подобные надписи наверняка заметят, возле них остановятся, кому-нибудь придёт в голову приказать сорвать издевательство над французским императором. А значит, противник хотя бы на какое-то время задержится именно там, где мы этого хотели.

Когда щиты наконец установили, русский арьергард уже начал движение. Офицер с ближайшего пикета дважды присылал человека поторопить нас, а потом явился сам и весьма недвусмысленно сообщил, что не собирается ждать, пока особый отряд закончит упражняться в столярном искусстве. Авторитета у него, однако, не хватило, чтобы заставить нас немедленно бросить незавершённую работу, а спорить с Потапычем он почему-то захотел ещё меньше, чем со мной.

Щиты поставили надписями в ту сторону, откуда должны были прийти французы. Ещё несколько неприятных сюрпризов оставили возле дороги, после чего тщательно осмотрели место. Примятая за время стоянки трава уже понемногу распрямлялась. Через несколько часов здесь вообще мало что будет напоминать о русском биваке, кроме кострищ, конского навоза и наших издевательских посланий.

Над заводью стоял полуденный зной. Камыш шуршал, вода сверкала между стеблями, в тени ив было чуть прохладнее, и на несколько минут война действительно куда-то исчезла. Остались сытые люди, лошади, собака, дымок над углями и река. Такие мгновения начинали казаться почти неприлично счастливыми.

Но армия не ждала.

– Будет! Сбираемся! – скомандовал Потапыч. – Снова мы в хвосте.

– Офицер квартир… майст… – Ефим, первый увидевший скачущего к нам офицера, запнулся.

– Квар-тир-мейст-ва! – поправил его Потапыч.

По дороге уже протрубили сигнал.

– Вы чего тут? Мне недосуг, и без того хватает. Расселись тут… – гарцующий на коне капитан, как всегда был не в духе.

Мы стояли, стараясь выпячивать грудь колесом и вид иметь лихой, внимательный, словно бы действительно слушаем начальствующую особу. Вот только выпячивались после сытнейшего обеда только животы, а выражение лица никак не получалось настроить на нужный вид. Все было… все равно.

– Отчего последние выдвигаетесь всегда? Потом обгоняете пикет, мешаете… Коней не уставных…

Мы привыкли. Достаточно было, что пару раз этот капитан прибыл в наше распоряжение, как его крики не воспринимались, как что-то серьезное. Не следовало ничего после ора капитана, кроме того, что он быстро уходил.

– Вот же нелегкая – еще и вас мне на шею повесили… ходи тут, дисциплину налаживай…

– Уже заканчивает, – шепнул Ванька.

И действительно, после: «Быстро собраться и выдвинуться вперед последнего пикета», офицер ускакал.

– Говорят, что нашего Журавлевича приставят к нам. И может еще расширят, – озвучил я информацию, которую добыла в лазарете Аглая.

Очень полезно знать чуть больше, чем остальные в любом обществе.

– Нашего? Уже и он стал нашим? – возмутился Захар.

Приказ был коротким: готовиться к движению. По ощущениям, не больше чем через десять минут уже тушили угли, собирали посуду, затягивали подпруги. То, что ещё недавно выглядело маленьким мирным лагерем, быстро исчезало. Солдатская жизнь вообще удивительно легко помещалась обратно в мешки и на телеги.

– Вы это! Заканчивайте тута! – повелел Потапыч. – С надписями своими…

– Потапыч, а французы сюда придут?

Тот кивнул на мой вопрос.

– Знамо дело.

– Увидят наши щиты с надписями… обозлятся…

– Крёстный посмотрел на меня с привычным выражением человека, который заранее подозревает, что сейчас услышит очередную неприятность.

– Придут, значит, придут. Мы-то уйдём. Или что? Удумал все же про свои задумки? Так я и не против… Пороху жалко. Много отдали интендантам, кабы купить у них.

– Вот именно. А почему после нас должно оставаться всё безопасным? И не жалей ты на врага пороха. Пусть помирает!

– Так кто против. Чтобы они, черти поганые, все издохли! – проворчал Потапыч. – Тьфу! Погань.

Мысль была простой и оттого неприятной. Оставить врагу не просто пустое место, а несколько ловушек. Ничего фантастического для этого времени в самой идее не было: порох существовал, кремнёвые замки существовали, растяжки тоже не являлись откровением. Вопрос был только в том, чтобы заставить всё это сработать тогда, когда сюда придёт неприятель. И когда он обязательно заденет растяжку.

Я объяснил замысел в общих чертах еще раньше, потом «колдовал» над конструкцией. Все просто, но нужно сделать, найти время.

Керамический сосуд с порохом и тем, что при разрыве превратится в поражающие осколки; отдельно – простейший механический спуск на основе кремнёвого замка, который при натяжении шнура должен высечь искру и воспламенить заряд. Никакой гарантии надёжности. Сырость могла всё испортить, механизм – не сработать, а самодельная конструкция вообще имела неприятную привычку убивать прежде всего того, кто её собирает. Но погода была такая, что дождей не предвещало.

Скоро я уже смотрел, как удаляется и мой отряд и последний пикет, путь на восток. Я же вместе с Ванькой остались. Он балагур, но если подучить, то и взрывотехником станет. Несмотря на кажущуюся неусидчивость, умеет сконцентрироваться и быть внимательным – одно из первых

– Работаем! – сказал я и принялся копать землю, чтобы установить бочонки с порохом.

Спорили недолго: времени не было. Решили оставить три ловушки в местах, которыми неприятель почти наверняка воспользуется. Одну – возле дороги, где следовало обходить размытую колею. Вторую – на подходе к воде, у удобного спуска между ивами. Третью предложили у щитов с надписями на французском, который обязательно ринуться ломать. Ну и оставить возле наскоро устроенного отхожего места.

– Нужник-то за что? – не понял Ванька. – Хороший нужник!

– За стратегическое значение, – совершенно серьёзно ответил я. – Француз тоже человек. Поел – и через некоторое время вынужден принимать важные решения.

Ванька заржал.

– Вот это война пошла. Раньше крепости брали, нынче нужники минируем.

– Ну так… – заметил я. – Военное искусство не стоит на месте.

Работали осторожно и быстро. Я больше смотрел, чем помогал: после предупреждения Потапыча желание лично экспериментировать с порохом у меня резко уменьшилось. Никакой уверенности, что ловушки вообще сработают, не было. Но сама мысль казалась важнее результата. Мы впервые оставляли после себя не просто вытоптанную траву и золу костра. Мы пытались сделать землю за спиной опасной для преследователя.

Когда всё закончили, я ещё раз посмотрел на тихую заводь. Камыш всё так же шелестел. Над водой склонялись ивы. На песке остались следы наших сапог и лошадиных копыт, которые скоро подсохнут, а потом их затопчет кто-нибудь другой. Место выглядело мирным. Именно это теперь тревожило.

Закончили… А я задержался на несколько секунд. Солнце висело над Днепром, вода между камышами горела белыми бликами, ивы отбрасывали на песок редкую дрожащую тень. Где-то совсем рядом стрекотали кузнечики. Мухтар уже убежал вперёд и теперь стоял на дороге, оглядываясь на меня, словно торопил.

Я вскочил на Буяна.

Через несколько минут наш маленький лагерь окончательно опустел. Егеря снова двигались вслед за отступающей армией, унося с собой запах дыма, жареного мяса и короткое ощущение нормальной жизни.

А позади впервые оставалось кое-что ещё. Земля, которая уже начинала воевать вместе с нами.