Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Ванька уже выбил из руки француза шпагу.

Я огляделся. Монахов вязали, при этом Ефим стоял с фузеей с примкнутым штыком и контролировал сразу двух ряженых. Нет, не буду ругать парня. Напротив, нужно узаконить его нахождение у нас. Не просто полезный – а как бы не самым полезным он сегодня оказался.

Поляна выглядела так, словно по ней прошёл маленький ураган. Трава примята, возле берёзы дымился брошенный пистолет, в воздухе висел запах пороха. Один француз, тот молодой, лежал на боку без движения. Этот наглухо… Второй сидел на земле с руками за головой. Захар уже вязал ему руки. Третий, тот, что бросился к коням, лежал там, где его свалила пуля егеря. Похоже, тоже мёртв.

– Все⁈ – крикнул я.

– Французы все! – отозвался Ванька.

Игнат появился из-за деревьев.

– Не все.

Я сразу понял.

– Кто ушёл?

– Был ещё один, – ответил он. – В стороне сидел. Стрелок. После первого шума побежал. Я был разряженный и думал, как вам помочь.

– Чёрт. Куда?

– Туда, – указал рукой Игнат.

Как упустили? И коней же было три, по числу французов. Значит, четвёртый пришёл сюда иначе или оставил своего коня где-то в стороне.

Я выругался. Бежать за беглецом было поздно. Уже полторы минуты, даже больше прошло. И кто знает, может, этих французов неподалёку ждёт целый отряд. Теперь понесёт французам известие, что встреча раскрыта. Плохо. Очень плохо. Но бросать пятерых пленных и убитых ради погони за одним было ещё глупее.

– Игнат, бегом в лагерь, – приказал я. – Скажешь на первом посту: французский лазутчик, возможно, ранен, ушёл на запад. Пусть перекрывают дороги, проверяют всех одиночек и смотрят лошадей.

– Да ничего они не станут делать, – засомневался Захар.

– Наше дело – завершить начатое. Пусть на их теперь совести будет, – сказал я.

– Понял, – коротко ответил егерь и сразу сорвался с места.

Я вернулся к высокому монаху. Тот уже сидел, прислонившись спиной к сосне. Руки ему связали, причём от души. Ряса задралась, открыв высокие кожаные сапоги.

Слишком хорошие сапоги для странствующего монаха. Посмотрел его ногу. Нет, не для первой помощи, а так, понять, дойдёт ли. Можно так попасть в ногу, что кровью истечёт за пару минут. Дойдёт!

Но больше меня интересовал лежащий на спине и тоже связанный толстяк.

– Святой отец, – произнёс я, присев перед ним. – А неплохо вас в монастыре ножом работать учат. Странно, что такой нелепый… интересно, чем вы больше владеете: ножом или ложкой.

– Мир опасен, сын мой, – спокойно ответил он.

– Это я уже заметил.

– Развяжите меня, и, возможно, вам ещё простят эту глупость.

– Кто?

На мгновение он замолчал. Совсем ненадолго. Но я заметил.

– Господь, – ответил монах.

– А-а. Я уж подумал, французы. А Господу я помоюсь. Богородица хранит Россию. О том вы, французы и кто служит корсиканцу, скоро узнаете, когда оборванцами убегать будете с позором.

Ванька тихо хмыкнул за моей спиной. Монах посмотрел на него, затем снова на меня.

– Вы не понимаете, во что вмешались.

– Очень возможно. Поэтому сейчас найдём человека поумнее меня. Генерала, например.

При слове «генерал» он не дрогнул. А вот при следующем имени дрогнул.

– Раевский. Знакомое имя? – спросил я.

– В русской армии его многие знают.

– Вот и познакомитесь лично.

Говорил я вежливо, даже на «вы». А вот одновременно действовал иначе. Грубо ворочал и обыскивал толстяка. Из-под рясы появлялись вещи одна интереснее другой: небольшой кошель, большой кошель, который он получил от француза, запасной кремень, несколько листков бумаги, католические чётки и маленькая книжечка в кожаном переплёте.

– Богатая нынче монашеская жизнь, – пробормотал Усач, взвешивая кошель на ладони.

– Это пожертвования, – процедил пленник.

– Наши… – усмехнулся я.

Не должны же забрать у нас, исполнителей такой операции и разоблачителей шпионов, трофеи. А лошади… какие тут лошади! Богатые, сильные.

У высокого нашли самое интересное. Карту.

Не огромную штабную, а аккуратно сложенный лист, исписанный мелкими отметками. Я развернул его на поваленной берёзе и сразу перестал улыбаться.

Дороги. Деревни. Переправы. Стоянки. Одна отметка соответствовала месту, где арьергард находился прошлой ночью. Вторая – нынешнему лагерю. Рядом стояли цифры. Я ещё не понимал их значения, но подозревал, что ничего хорошего для русской армии они не означают.

– Захар, – позвал я.

– Чего?

– Иди сюда.

Усач подошёл, посмотрел через плечо и тихо выругался.

– Наши стоянки, направления движения?

– Наши. Вот же курвы!

Ванька тоже приблизился.

– А это чего?

Он ткнул пальцем в стрелку, проведённую к дороге.

– Похоже, направление движения, – ответил я.

Высокий монах молчал. Я посмотрел на него.

– Может, объяснишь?

Он молчал. И, по всей видимости, без допроса с пристрастием ничего не скажет. А за то, что мы пытали бы, ничего хорошего ждать не приходится.

– Пошли! А то скоро корпус двинется обратно в путь. Догонять придётся. Ещё и на польских голозадых нарвёмся. Да и этих могут искать, – говорил я, поторапливая.

Обратно шли медленно. Раненого француза пришлось поддерживать. У высокого монаха руки были связаны за спиной, он хромал, но шел. Толстому дополнительно стянули локти: после того, что он устроил на поляне, рисковать никто не хотел. Ванька шагал рядом с ним и время от времени косился на рясу.

Первый русский пост возник между деревьями неожиданно. Часовой увидел нас, привычно поднял ружьё, затем заметил французские мундиры, связанных монахов и замер.

– Это ещё кто такие? – спросил он.

– Паломники, – ответил Ванька в своей манере.

Вроде бы парень возвращается к тому характеру, за который его и назвали «балагуром».

– Какие, к чёрту, паломники?

– Французские.

Часовой перевёл взгляд на меня.

– Старшего зови, – приказал я.

Через минуту появился унтер, ещё через две – офицер. И началось то, чего я ожидал меньше всего.

Расспросы, допросы…

– Я отведу их, – не так скоро сказал офицер.

– Имеем предписание, ваше благородие, неможно. Генеральское поручение, – врал я.

Ну не хватало ещё, чтобы славу нашу забирали себе иные.

Вокруг нас начали собираться люди. Сначала несколько солдат, потом десяток, потом больше. Французы особого удивления не вызывали – пленных армия уже видела. А вот связанные католические монахи посреди русского лагеря производили впечатление.

Поручик пожевал желваками, но всё же отпустил нас. Но конвой наш усилили солдатами из пикета.

Шли, на нас все оглядывались. Сначала повели француза, его усадили на телегу. Был плох. Потом монахов, которым помогали идти, всё же высокий был раненым. Я вошёл следом.

– Куда? – спросил подбежавший к нашей процессии знакомый мне капитан. – Опять ты, неугомонный? Что нынче?

Глава 15

Довская дорога

21 июля 1812 год

Окружённые бойцами то ли штабной роты, то ли охраны, то ли какого-то ещё подразделения, которое дежурило при квартирмейстерстве и охраняло район сосредоточения больших палаток и шатров, где штабные и прочие командиры изволили работать и отдыхать, мы сидели на лавках и ждали вердикта.

Место было людное, даже слишком. Мимо постоянно сновали ординарцы, офицеры, писари с папками и свёрнутыми картами, солдаты тащили какие-то ящики, возле коновязи топтались осёдланные лошади. После сырого утра ещё сохранялась приятная прохлада, но солнце уже начинало пробиваться через редеющие облака, и становилось понятно, что долго это счастье не продлится. Наступает жара.

Может, поэтому пот начинал течь по спине, или это волнение. Хотя нет, не волновался. Уже рутина. Ну поймали мы шпионов, что такого? Для меня… А вот были надежды, те наивные, которые, как правило, разбиваются о скалу реальности.

В будущем за такие подвиги, что мы совершили, дали бы медаль «За отвагу» или ордена Мужества в торжественной обстановке вручили бы, в званиях повысили бы. В будущем. В настоящем, когда господствовала рекрутчина, сословность везде, в армии так и тем паче, с нами могли обойтись по-разному. Главное, чтобы ещё не наказали. Мало ли…

– У меня такие мысли, браты, что это не мы кого-то поймали, а нас нынче ждут, когда начнут допрашивать, – сказал я, жестом головы указывая на солдат.

В ответ получил несколько недоумённых взглядов. Опять я не совсем правильно воспринимаю действительность относительно нынешних людей и их мировоззрения.

С моим мировоззрением, которое всё ещё никак не хочет становиться в духе времени, мне всё понятно. А вообще в какой-то момент я даже забеспокоился, потому как столь энергичное и, казалось, ещё и хаотичное движение возле штаба Второй армии должно быть присуще не штатному передвижению на восток без встречи с противником, а скорее предвестию решающего столкновения.

Все куда-то бегали, суетились, выносили из палатки командующего бумаги, тут же следовали приказы куда-то их везти, кому-то отдавать, требовать ответов. Работа действительно здесь кипела.

Я поймал себя на мысли, что вот этим товарищам почему-то недосуг искать смысл жизни, размышлять об апатии. Но откуда же столько работы взялось? Если так постоянно бегать и заниматься штабными делами без перерыва на обед, то и двужильные, сильные духом офицеры за пару недель должны поникнуть головами и растерять тот самый дух.

Я усмехнулся. Мы сидели на лавочке, добротной, даже со спинкой, она явно не только что сделана, а кочует вместе со штабом. А напротив нас – и не где-то на земле, не отведённые в сторону, не запертые в каком-нибудь загоне или сарае – совершенно спокойно располагались наши пленные. На такой же лавочке, удобной настолько, что появляется желание лечь на неё и поспать.

Причём французом, который был ранен в живот, и высоким монахом занимался знакомый мне доктор. Его место в лазарете. Своих нужно лечить. А он тут, вражину обихаживает.

Мало того, тут же оказалась более чем знакомая мне медсестричка. Аглая забавно поджала губу, нахмурила бровки и уже перевязывала рану долговязому монаху, но при этом неизменно посматривала на меня, словно я был её учителем, а она сейчас сдавала экзамен и ждала оценки.

Нарывается на похвалу. Ну, считай, уже нарвалась, потому как действовала, на мой взгляд, действительно профессионально: хладнокровно, уверенно, но всё равно даже к этому шпиону в какой-то степени участливо.

А порой солдатику, который ранен, доброе слово очень нужно. Доктору же, который его лечит, нужна ещё и хитрость. Эту хитрость теперь Аглая, думаю, прекрасно поняла, потому как не могла не замечать: рядом с красивой девушкой и офицеры, и даже простые солдаты почему-то начинают быть более мужественными, переносят тяготы лечения спокойнее и предоставляют профессиональному медику возможность исполнять свои обязанности в должной мере без того, чтобы успокаивать болезных. Не орать же благородному господину от боли, когда на него такие девичьи глаза смотрят.

Ждём. Сидим и ждём. Уже изрядно проголодались, а учитывая, что неподалёку, буквально за шатром, там, где находилось то, что я бы назвал кухонно-мангальной зоной, шёл умопомрачительный аромат бульона и варёного мяса, да ещё и с какими-то приправами, становилось совсем грустно. Желудок у меня пару раз предательски напомнил о себе, и, судя по тому, как вытянул нос Ванька, не у одного меня.

– Эх, такие бы харчи нам, – не смог удержаться он, высказав то, о чём, наверное, сейчас думало большинство нашего отряда.

Ванька-Балагур сидел на краю лавки и неизменно указательным пальцем трогал свой тёмно-синий, налитой синяк под глазом. Притрагивался, вздрагивал от болезненного укола, но неизменно повторял эту процедуру зачем-то ещё и ещё раз, словно оттого, что он будет прикасаться к синяку пальцами, да ещё и грязными, да ещё рядом с рассечением на брови, всё точно заживёт как на собаке.

– Господин доктор, у вас не будет немного спирта руки помыть? – спросил я в какой-то момент, потому как уже понимал, что чёрный от грязи и копоти палец Ваньки начинает ковырять и рассечение. Занесёт паразит заразу, потом будет маяться.

Пусть бы хоть руки продезинфицировал.

– Платон, увы, но такого у меня крайне мало и только на операции. Ничего, окромя немного спиритуса, не имею, – мне даже показалось, что доктор искренне, с сожалением развёл руками.

Он посмотрел на поручика, который находился здесь же с полутора десятками бойцов. Те держали ружья по направлению к шпионам, словно опасались от них серьёзных фортелей. И, честно признаться, я тоже напрягся, когда сначала французу, а потом одному из монахов, пухлому, развязали руки, чтобы доктор мог их хорошо осмотреть. Я ожидал чего-то вроде захвата заложника или появления какого-нибудь тайного ножа, хотя мы вроде бы обыскали этих товарищей основательно.

Но доктор взял с них слово, и они его держали. Не знаю, по честности своей, потому ли, что в это время вроде бы так принято, или потому, что никакой толком возможности устроить что-нибудь у них не было. Я смотрел за ними столь яростно и внимательно, что не оставалось никаких сомнений ни у меня, ни, думаю, у них: если что-то начнёт происходить, то я тут же сорвусь с места и стану наказывать. Уже просто убивать.

Не сказать, конечно, что мы сработали этих шпионов в одну калитку. Всё же первоначальные наши позиции из засады были такими предпочтительными, что могли избежать вообще каких-либо ранений, даже такого, как у Ваньки. Я снова посмотрел на него. Грязный палец егеря опять пополз к брови.

– Да хватит тебе синяк и рассечение это трогать! Вот, кстати, занесёшь Антонов огонь, потом маяться будешь, – пугнул я его.

Несколько секунд Ваньке понадобилось на осмысление моих слов, а потом он так дёрнул руками вниз, словно хотел избавиться от этих двух конечностей и выбросить их куда-нибудь подальше.

Антонова огня тут боялись. И было чего. Нередко это означало очень мучительную смерть. Антисанитарии тоже боялись, пусть и мало чего делали в борьбе с ней. Хотя, насколько я понял, после некоторых мер, которых требовал пока ещё главнокомандующий русскими войсками Барклай де Толли, положение хоть немного, но улучшилось.

У нас в отряде с этим чуть лучше… было. Сейчас прибыло, если его можно назвать так, пополнение. И вот они… С тумаками и даже откровенными побоями приходится элементарные вещи объяснять. А то почуяли вольницу, испражняться стали, не отходя далеко от лагеря. Туалеты, где мы их успевали ставить, игнорировались.

Тем временем утренняя прохлада постепенно отступала. Тучи над лагерем редели, между ними всё чаще проступало солнце, и каждый раз, когда оно показывалось, мокрая после недавней сырости земля начинала парить. От палаток потянуло нагретым полотном, от коновязи – лошадьми и навозом. Я расстегнул ворот мундира настолько, насколько позволяли приличия, но запрещал устав, и сразу подумал, что, если солнце окончательно разгонит облака, то через пару часов мы будем вспоминать утреннюю прохладу как подарок Господа.

Скоро неподалёку от нас появился странного вида офицер, полковник, который в сопровождении ещё одного капитана остановился и принялся нас рассматривать. Как только я это заметил, в голову пришёл совершенно дурацкий образ: будто авторитетный парнишка пришёл на дискотеку и теперь смотрит на своих конкурентов, а может, даже и на дам, с которыми хотел бы создать стратегию дальнейшего ухода. Но взгляд этого человека был колким, внимательным, и становился таким не сразу. Сперва лицо казалось почти спокойным, даже мягким, и только потом замечаешь, что глаза всё это время цепляются за мелочи.

Капитан получил какое-то поручение от полковника, быстро ретировался. Наверняка кого-то звать отправился.

Полковник стоял вдали, не подходил. И это единообразие и праздное времяпрепровождение, когда можно и нужно тренироваться или полноценно отдыхать, обедать… Начинало бесить.

– Ваше высокоблагородие, – в какой-то момент я даже решил обратиться к выходящему из штабной палатки майору. – Не скажете ли вы, что…

– Младший унтер на гауптвахту захотел? – буркнул тот и пошёл дальше.

– Сложно было ответить, долго ли нам тут сидеть? – пробурчал я ему вслед.

Потапыч, которого тоже приковыляли к штабной палатке, но который находился немного в стороне от меня, только покачал головой, явно осуждая мой порыв узнать хоть какую-то информацию. Ну и придвинулся на лавке, словно буйного намеривался успокаивать, если что.

Понятно, субординация. И майор озадаченный. Из штабной палатки доносились особо зычные голоса. Только что кого-то там отчитывал генерал Раевский. Может, и майора.

Но до какого свиста рака нам тут сидеть? Да и в целом обстановка была какая-то не совсем понятная. В это время арьергард уже должен был двигаться дальше, вперёд, ну или назад – на восток, смотря с какой стороны оценивать наше постоянное отступление. Можно говорить и о том, что мы совершаем отрицательное наступление. А тут, по всей видимости, мы рисковали потерять день, оставаясь на одном месте.

И это тоже не могло меня не волновать. Хотя кому какое дело до старшего унтер-офицера и до того, о чём он там волнуется? Тем более, когда этот старший унтер-офицер не имеет никаких иных знаков отличия от младшего. Где-то на мне был старый, да и тот потрёпанный. Мундир вообще хотелось поменять. Вон и рукав на ладан дышит, чуть ли не отрывается. Зашивать нужно обязательно.

Полковник некоторое время смотрел на нас, а потом подошёл ещё один офицер. На нём был накинут плащ, поэтому я сперва не видел эполет, но догадывался, что они должны быть как минимум генерал-майорскими, если полковник при его появлении выкатил грудь колесом и изобразил бравый, лихой вид.

Делал это напоказ, косясь на командный шатёр, чтобы, если кто оттуда и наблюдает, смог оценить лихость и выправку полковника. Относительно молодого, между прочим, на вид младше, чем майор, что только что грозился мне гауптвахтой.

Я ещё больше насторожился, да и не только я. За этими двумя наблюдали и сидящие на лавке егеря. У каждого, даже у меня, возникло желание резко подняться: в присутствии генерала сидеть вроде как не положено. Но они были далеко, пока общались между собой.

А нам сказано было адъютантом Раевского сидеть, ждать и помалкивать, мы что… Только помалкивать было сложно.

И вот они всё-таки двинулись в нашу сторону. Я резко поднялся и встал по стойке смирно. Оба высокопоставленных офицера сперва рассматривали нашу команду, а потом обратили внимание на шпионов.

Теперь, когда второй скинул плащ с плеч, я увидел генеральские эполеты и смог разглядеть его лучше. Человек уже немолодой, с высоким открытым лбом, поредевшими волосами, крупным лицом и внимательными глазами, которые на портретах наверняка могли бы показаться спокойными, но вживую постоянно что-то высматривали и оценивали.

Не красавец, не картинный рубака – скорее человек, привыкший больше смотреть на карты, дороги и колонны войск, чем красоваться перед строем.

– Вы капитан Деленкур? – спросил на французском языке полковник.

Обращался он к французскому офицеру, который даже не сидел, а расположился полулёжа, облокотившись на спинку лавки, морщился от боли и то и дело посматривал на живот, перебинтованный чистой тканью и обработанный почти так, как это должно быть. А ведь бинтов и на своих не хватает, чтобы всяких французов лечить.

– Я так понимаю, что имею честь разговаривать с господином Михаилом Вистицким? – ответил француз.

Точно! Генералом оказался Михаил Степанович Вистицкий, генерал-квартирмейстер Второй Западной армии. Он в иной реальности занимал эту должность в 1812 году. И портрет его я помню. Почти всех генералов этой войны помню, как выглядели. Правда, на имена память чуть более скромная у меня.

– Большая честь, что среди французской шпионской сети меня уже знают, – усмехнулся Вистицкий.

Признаться, я долго пытался сперва вспомнить из своих прошлых знаний, кто это такой, а потом уже из того, что успел узнать в этом мире. Так сразу и не смог. Зато теперь понятно было другое: этот человек здесь не случайно. Генерал-квартирмейстер – это не просто тот, кто решает, где поставить палатки и кому сколько сена выдать. Дороги, маршруты, расположение частей, переправы, движение колонн – всё то, чем как раз и интересовались пойманные нами товарищи, проходило совсем рядом с его службой.

– Как же вовремя всё это получилось, господа, – сказал генерал, усмехаясь, и в какой-то момент посмотрел в нашу сторону. – Своевременно вы опростоволосились, попались нам. Слава Богу, что оказались умными и решительными русские офицеры.

Он перекрестился. А потом мы встретились взглядами. Правда, Вистицкий тут же сообразил, что никаких офицеров среди егерей нет, и даже слегка растерялся, по всей видимости, всё же обращаясь в какой-то степени и к нам.

– Вам повезло, Деленкур, ибо как раз сегодня Вторую армию посещает с проверкой Алексей Васильевич Воейков, – почему-то решил уточнить генерал-квартирмейстер.

Некоторое время француз мучительно улыбался, явно терпя очередной порыв боли, а потом театрально рассмеялся.

– Это не мне повезло. Ну да, я понял сарказм. Это очень вам повезло. Так повезло, что я даже не знаю, господин генерал… Может, действительно какие-то потусторонние силы, но вряд ли Бог, конечно, благоволят вам и вашим солдатам. Две недели вы не замечали у себя под носом ничего, и тут вдруг, когда ничто не предвещало, берёте нас прямо на передаче в лесу.

– Так вы не отпираетесь ни от чего? – деловито спросил стоящий рядом полковник, удивительно похожий внешне на генерала.

Почти никаких сомнений не было, что они родственники и, возможно, столь близкие, что братья. Вроде бы у Михаила Семёновича Вистицкого был брат, тоже занимавшийся чем-то тайным.

Между тем француз подобрался, явно превозмогая боль, стал казаться несломленным, смотрел с вызовом, даже с усмешкой. Так и просила его рожа встречи с егерским сапогом. Ну или с французским. Я нынче в отличных французских сапогах, опробовать бы их.

Но приказа нет, напротив, такой тон отчего-то устраивал генерала. Может, он считает, что поверженный зверь может кочевряжиться, кривляться, он всё равно повержен.

– А какой смысл мне отпираться? Всё ведь очевидно. И чтобы нас так подловить и захватить, наверняка вы уже разрабатывали операцию. Вполне лихо, должен сказать, у вас это получилось, с учётом того, что большая часть русских солдат просто бездарны.

– В Париже об этом поговорим, – зло пробурчал я, не выдержав этой явно издевательской ухмылки и отношения к русской армии.

Все, включая моих побратимов-егерей, посмотрели на меня. Генерал – как на забавную зверюшку, которая вдруг сделала нечто такое, отчего в зоопарке порадуются и дети, и взрослые. Француз – с ненавистью. А вот мои товарищи, прежде всего Потапыч, смотрели даже не с удивлением, а с каким-то состраданием, как смотрят на умалишённого или юродивого, которых испокон веков на Руси принимали за блаженных и любили. Любили, но и пинка могли дать.

– Поразительно, – сказал генерал Вистицкий. – Видите, лучше не ответишь, не так ли, господин французский шпион? В Париже поговорим – это. Так отвечает русский солдат!

– Поговорим об этом с вами в Москве, а потом в Петербурге, – пробурчал француз.

– Видите, говорите, что русский солдат бездарный, а сами ничего другого не придумали, как просто повторить его ярко сказанные слова, – это уже усмехнулся полковник Вистицкий.

Все замолчали. Генерал подошёл и без церемоний скинул капюшон с пухлого монаха. Посмотрел ему прямо в глаза.

– А ведь я говорил, что вы весьма подозрительны. А мне всё… не раздражайте католиков, коих на этих землях много, не нужно их монахов подозрениями оскорблять. Вот как вышло, – говорил генерал.

Это не допрос, это беседа, чтобы скоротать время.

Складывалось ощущение, что мы чего-то или, скорее, кого-то ждём. И скоро полог большого светлого, но уже изрядно выцветшего шатра резко откинулся, и почти строевым быстрым шагом к нам направился ещё один офицер. Этого генерала я уже вычислил. И логика тут в помощь.

Это и был Алексей Васильевич Воейков – сравнительно молодой ещё человек, которому не исполнилось и тридцати четырёх, с правильным, несколько округлым лицом, высоким лбом и внимательным взглядом. Внешне он производил куда менее грозное впечатление, чем ожидалось от человека, занимавшегося тайными делами: никакой мрачной физиономии профессионального шпиона из моего времени, никакого желания испепелить взглядом. На сохранившемся портрете он действительно выглядит человеком с довольно спокойным, открытым лицом.

– Так вот вы те бравые егеря, которые взяли шпионов? – обратился он прежде всего к нам.

Однако боковым зрением Воейков посматривал на Вистицкого и стоящего рядом полковника, причём как-то по-начальственному. Но был ещё один очень красноречивый взгляд, направленный в нашу сторону.

Он смотрел удивительно вопрошающе, особенно для человека такого положения. В голове щёлкнул тумблер, и, как мне показалось, ситуация стала ясна. Этот человек вышел из шатра командующего арьергардом Второй армии генерала Раевского и был здесь пришлым. Его присутствием, скорее всего, и объяснялось то, что арьергард, несмотря на дальнейшее передвижение остальных войск на восток, сегодня так и не сдвинулся с места. Этим же объяснялась поднятая с утра суета, когда множество офицеров входили в шатёр командующего и вылетали оттуда пулей – с бумагами или поручениями.

Этот генерал был явно в Петербурге, прибыл, может, и по поручению самого государя. Вот и суета.

– Ваше превосходительство, – сделал шаг я, и рука Потапыча не успела ухватить меня, чтобы дёрнуть назад. – Старший унтер-офицер Белявин. Под чётким и неусыпным руководством командования провели захват особо опасных шпионов, которые передавали планы передвижения русской армии, численность, состав, санитарное состояние дел и многие другие сведения, которые были бы полезны врагу.

Риск – дело благородное? Да, когда он оправдан, иначе – это зачастую явление идиотское. И я отыгрывал эдакого причудливого, бравого солдата, который рад служить и пожирает глазами командование. Знаю, что подобное рвение к службе нередко воспринимается как лихость с налётом комедии. Может, в этом случае риск – благородный?

И мне очень понравились все взгляды, которые я поймал сейчас на себе. Наверное, если бы они пришли в зоопарк любоваться забавным зверьком, то такие выпученные глаза могли появиться у них после того, как этот самый зверёк, веселивший толпу, вдруг попросил бы закурить на чистом человеческом языке.

– Вот как? И поимка не была случайной? – вопрос адресовался Вистицкому.

– Мы подозревали этих монахов. Они вели расспросы, угощая солдат, – весьма уклончиво ответил генерал.

Мне показалось, что Воейков что-то понял, выяснил для себя, усмехнулся и не стал допытываться.

– Экие у вас егеря… Благодарю за службу, братцы.

И? Что дальше-то? Благодарность на плечи не пришьёшь. Где мои эполеты? Там, видимо, где пока что и вся русская армия, в непролазной… Но если армия в иной реальности «пролезла», то, может, и я когда сподоблюсь?