Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Между Бобруйском и Рогачевом

16 июля 1812 года

Уже пошла команда на скорое выдвижение, а мы все стояли, или сидели у телег с ранеными. И куда дальше двигать? Нужно же спасти людей. На ходу это невозможно. Но и то, что собирался делать немецкий доктор мне казалось кощунством.

– Господин доктор, вы же не собираетесь оперировать господина Журавлевича прямо здесь? – возмутился я, увидев приготовления лекаря.

Несмотря на всю усталость и на то, что я пока только держал тряпку на своей собственной ране в боку, которая явно требовала не только перевязки, но, наверное, еще и того, чтобы меня зашили, я спрыгнул с края телеги, на которой сидел.

Боль тут же резко кольнула под ребрами, заставив меня замереть и ухватиться рукой за борт. Организм вполне доходчиво сообщил, что хозяин нынешнего тела не особо может позволить себе резвиться.

– Платошечка, ты же ранен⁈ Что? Сильно? Чего не давал посмотреть? – испуганно воскликнула Аглая, заметив, как я буквально на пару секунд скривился, а потом снова нацепил на лицо притворную улыбку.

Доктор тоже посмотрел в мою сторону. Причем я даже не понял по его скупому на эмоции лицу, что именно сейчас больше заинтересовало этого врачевателя: то, что я ранен, или все же то, что какой-то младший унтер-офицер посмел открыть рот и указывать ему, где следует оперировать.

– У него нечего серьезного… обождать можно, – буркнул в мою сторону врачеватель.

Обидно, но в целом я с ним согласен.

– Да, нужно тут капитана пользовать. Я не понять до конца как он плох, – решил все же объясниться доктор.

Да, переносить капитана Журавлевича действительно опасно, и я сам сильно сомневался, что его вообще удастся спасти. Но резать человека здесь, возле телег, в грязи, среди лошадей, солдатских сапог, окровавленных тряпок и летящей с дороги пыли – тоже такое себе решение.

– Сестрица, – громко начал я, поняв, что, возможно, это как раз тот самый подспудный шанс немного подтолкнуть русскую военно-полевую хирургию вперед. – Люди, конечно, не огороднина, не овощи, которые при сборе урожая нужно сортировать и употребить в пищу сперва те, что вот-вот могут сгнить, оставляя на потом, например, кочаны капусты, которые плотные, целые и не подвержены никакому гниению. Но с людьми нужно похоже поступать: сортировать на тех, кто еще может прожить и кому вмешательство нужно, но чуть позже, и тех, чью жизнь спасет только скорая работа господ докторов. Тут господин доктор прав.

– Ну надо же… Люди – это кочаны капусты! – пробурчал доктор, покосившись на меня с явным раздражением. – Что другого ожидать от солдата?

Дубина ты старорежимная, не то выцепил из моих слов. Я же специально говорю Аглае, но информация для тебя. Про капусту было сказано только потому, чтобы ты не задумался и не засомневался, кто я такой. Слушать солдата не стал бы. А так, хоть улышал что-то важное для военно-полевой хирургии, чего еще и в помине не существует. Я про сортировку ранбольных. Упростил для понимания. А главный посыл ты вообще понял? Я чуть было не произнес это вслух, но, наверное, подумал настолько громко, что врачеватель посмотрел на меня уже с некоторой опаской.

– М-да… Впрочем, ты, младший унтер-офицер, прав: в грязи оперировать не стоит. Покажи, что у тебя на боку, – повелительно сказал доктор и тут же махнул рукой двум своим помощникам. – Что-то бледный ты.

Было видно, что здесь, в своей епархии, он и царь, и бог, и возражений не потерпит уже ни от кого. Помощники принялись переносить капитана Журавлевича на плотную ткань, служившую носилками, причем делали это бережно и со знанием дела.

Доктор тем временем подошел ко мне. Я отвернул полу своего мундира, демонстрируя уже разорванную, между прочим, французскую рубаху. Рану прижимала тряпка из рубахи. Да… я сокрушался ранее, что смочить ее было нечем. Не уксусом, конечно, которым я мог бы себе все там спалить, но хотя бы водкой продезинфицировать тряпку стоило.

– Эх… Не самая плохая рана у тебя, братец, – произнес доктор, осмотрев бок, а затем повернулся к одному из тех, кто пришел вместе с ним. – Лешка, все равно я нынче офицером займусь, а ты глянь на этого унтера. Покажи, какую помощь оказать, если сообразишь что. Дубин ты стросовый…

– Стоеросовая, – поправил помощник доктора.

– Вот так и есть, – пробурчал немец.

Вот она, сортировка раненых на тяжелых и не очень, на тех, кого следует лечить прямо здесь, в лазарете, и тех, кого можно отправлять дальше. Да, прямо сейчас именно Журавлевич требовал наибольшего внимания, но по голосу доктора я понял и другое: если бы капитан имел всего лишь царапину, все равно прежде всего обслуживали бы офицера. Век такой. Сословный. Тут даже кровь, кажется, у разных людей имела разную цену. А кто-то утверждал, что даже и цвет и наполнение.

– Нитку и иголку неси. А еще скальпель. Тряпки чистые, спирт. Будем чистить рану, промывать ее и зашивать, – сказал я молодому коновалу, когда тот подошел ко мне.

Парень явно ощущал неловкость, словно впервые раздевал девушку, и теперь выпучив глаза смотрел на мою рану, словно бы в первый раз увидел женскую грудь, периодически косясь в сторону своего, как я понял, учителя.

А скорее всего, доктор просто взял каких-то более-менее толковых солдат себе в помощь. Этот солдатский горе-врачеватель, может, и читать с письмом не умеет, а только и похвастал где-то, что еще до рекрутчины лечил коров да кобыл. Ну ничего. Сейчас будет повышать квалификацию на мне.

Рана оказалась неглубокой, с палец глубиной и примерно с палец же в длину. Но в том, что внутри должны находиться микроскопические, а может, даже вполне отчетливо видимые невооруженным глазом нитки, грязь и прочая дрянь, я практически не сомневался. Было больно. Очень больно.

Практически все приходилось делать самому, потому что молодой помощник доктора выступал лишь в роли ассистента и смотрел даже не столько на рану, сколько на то, как я кривился и вынужден был гримасничать, самостоятельно промывая и зашивая собственный бок.

До этого, понюхав немного спирта, я решился и употребил его внутрь. Горло обожгло так сильно, что в какой-то момент я подумал: не дурацкая ли это будет смерть – хлебнуть изрядно спирта и отравиться им или сжечь себе все горло? Однако алкоголь практически не взял. Наверное, это на адреналине. Ну или мне только казалось, что не взял.

Я все же надеялся, что боль хоть немного притупилась, потому как зашивать себя – еще ладно. Это оказалось не настолько больно, как чистить рану.

Полулежал на телеге, привалившись спиной к какому-то тугому узлу, и старался лишний раз не смотреть на собственный бок. Помощник доктора устроился рядом на коленях. Руки у него были большие, солдатские, с черными обломанными ногтями, совершенно не похожие на руки человека, которому полагается копаться в чужом теле.

Да он, скорее всего, еще вчера ружье чистил или лошадям овес таскал, а сегодня вот стал помощником лекаря. Парень старался, это было видно. Только толку от старания пока было немного.

– Свет держи. Сюда. Вот сюда, говорю, – процедил я сквозь зубы, направляя его руку.

– Так и без того светло, – возмущался помощник, но масляной фонарь, который я ему вручил и который стоял пока чуть в стороне, взял в правую руку.

Он послушно наклонил фонарь, и лучше бы этого не делал. Я слишком хорошо увидел края собственной раны, кровь, прилипшие волокна рубахи и какую-то черную дрянь внутри.

– Ну такое я видал, – похвастал солдат при докторе.

– И?

– Что и?

– Что делать думаешь? – раздражался я.

– Ну так коню…

– Твою мать… коню… Сам буду, – сказал я.

Посмотрел на прилипшую к ране ткань. Попробовал… не идет.

– Ты только силой рвани, – ссказал я и…

– Чтоб ты сдох собака сутула-а-я! – взревел я.

Боль кольнула так, что в глазах зарябило. Голова закружилась, но сознание не потерял.

– Будет тебе лаятся, – сказал обиженный солдатик при враче и посмотрел на доктора.

Аглая было дернулась ко мне.

– Стой баба! – строго приказал доктор. – Держи рану! Жив вот и ругает… силы на то есть. А тут сил у капитана нет.

Аглая, быстро наливающимся влагой глазами посмотрела на меня. Я мучительно улыбнулся ей, мол, все нормально. Боль уже чуть притупилась, хотя оставалась втрое сильнее, чем до начала медицинской экзекуции.

Я еще раз посмотрел на своего «лекаря» понял, что нужно все самому…

Вот тут мир сузился до размеров моего бока.

Я стиснул зубы и осторожно провел внутри сложенной тканью. Боль ударила мгновенно еще сильнее. Не кольнула – рванула через все тело, до затылка, до самых пальцев ног. Перед глазами вновь потемнело, дыхание перехватило. Телега куда-то качнулась, хотя стояла на месте.

– Господи… – испуганно выдохнул помощник, отстраняясь.

– Куда⁈ – прохрипел я и поймал его за рукав. – Стоять. Спирт давай.

Еще раз.

Теперь я уже знал, что будет, и от этого почему-то стало только хуже. Спирт попал в рану, и меня будто раскаленным железом ткнули в бок. Я выгнулся, вцепившись свободной рукой в край телеги так, что пальцы побелели. Кричать не хотелось. Точнее, хотелось так, что перед глазами искры пошли, но я только выдохнул сквозь стиснутые зубы что-то совершенно непечатное.

А потом пришлось делать это снова. Чистил рану, подрезал острым ножом, вымытым в спирту мясо. Стрептоцид бы сюда и антибиотики и… какао… Ага!

Чистил долго, хотя время стало тягучим. Несколько раз отстранялся, чтобы крепче схватиться за края телеги и стиснуть от боли зубы. Но выдержал…

И только после этого можно было браться за иглу.

Шесть швов…

– Никогда такого не видел, – с неподдельным удивлением сказал молодой коновал, осторожно обтирая кожу вокруг раны проспиртованной тряпкой.

Хоть на это сгодился. А еще мне почему-то представилось, что он со знанием умеет быть мертвецов. И что меня омывает. Бр-р.

Парень же то смотрел на мои руки, то на уже наложенные стежки и даже рот немного приоткрыл.

– Перевязать рану хоть будет чем? – прошипел я сквозь зубы, продолжая сдерживать рвущийся наружу крик.

– Да это я умею! Да, да, сейчас, нынче же, – торопливо заверил молодой парень, словно боялся, что я и перевязывать себя заставлю его только смотреть.

Я схватил пухлый бутыль на больше чем литр и отпил спирта еще. Помутнело в голове от алкоголя и боль чуть притупилась. А в это время помощник доктора, действительно, на опыте заматывал меня белоснежной тканью.

– Вот так… сюда… завернем, – приговаривал он.

Как раз в этот момент к пикету русского арьергарда неспешно подходили всадники. Сначала было и вовсе не до них. Мало ли кто шастает. Мы же, если можно так сказать, хвост арьергарда. Разведка вернулась.

Но все же я более внимательно посмотрел. И увидел только несколько фигур на дороге. Солнце слепило в глаза, да и мутно все видел, уже почти пьяным взглядом. Несколько сильных последних глотков чистого спирта все же делали свое дело, туманили и глаза и сковывали боль.

Наездников было где-то с десяток. Похоже, я улыбнулся в тот самый момент, когда молодой не совсем компетентный врачеватель снова посмотрел на мое лицо. Парень отшатнулся и чуть было не упал, попятившись назад.

А ведь это я так улыбнулся. Видимо, вместо улыбки у меня получился какой-то нечеловеческий оскал.

– Мои побратимы, – почему-то решил я объяснить ему причину своей радости.

Потапыч, Захар и Ванька… их среди них не было. Иначе – уверен в этом – я даже и про боль забыл бы. Это возвращались бойцы нашего отряда, которые ускакали на конях, когда я оставался лишь вдвоем с Тихоном против, считай, всего авангарда французов.

Ну так мне для повышения собственной самооценки хотелось верить. Еще бы такой героизм дошел до ушей командования.

Сейчас же бойцы возвращались живыми. Уставшими, грязными, кто-то с перевязанной рукой, кто-то в чужом плаще, но живыми. И от одного этого внутри вдруг стало теплее, хотя вокруг и без того было не холодно. Впрочем, за последний час температура снизилась и ночь обещала быть сырой и холодной.

Встреча получилась радостная. Такая, словно дорогие родственники долго не виделись, хотя прошло всего часов пять с момента нашего расставания. Кто-то уже махал рукой, кто-то из наших возле телег закричал, узнав вернувшихся, а один из молодых бросился навстречу и чуть не угодил под копыта. Люди, еще недавно молча смотревшие на пустую дорогу, вдруг ожили.

– А ну, кто здесь из егерей, что французы забить до последнего собирались? – послышался зычный рык у меня за спиной. – Погоню готовили, пока мы не показались.

Сил на то, чтобы развернуться и посмотреть на этого человека, уже не оставалось. Как не было их и на то, чтобы перед требовательным голосом, скорее всего принадлежавшим офицеру, подскочить и, несмотря на рану, попытаться изобразить бравого и лихого солдата. Как сидел, облокотившись на какие-то узлы и тряпки, полулежа на телеге, так и остался.

Справа меня обошел казак. Немного освоившись в этом мире, я уже мог по одежде и синим лампасам предположить, что передо мной если не есаул, то кто-то близкий по чину. Мужик был крепкий, усатый, с обветренным лицом, на котором усталость совершенно не мешала глазам оставаться цепкими.

– Офицер какой с вами был? – требовательно спросил казак, остановившись возле телеги и придерживая коня за повод. – Руку бы пожать, али в пояс поклониться. Там француза вы накосили… немеряно.

– С нами сейчас нет, – ответил я, немного выпрямляясь. – А обороной командовал капитан Журавлевич. Ну, его сейчас пользуют доктор.

– Сюда не подходить! – обозначился и немецкий медик на русской службе. – А ну и коней своих уводите, бесово племя.

Гляди-ка! Семимильными шагами идет усвоение русского языка!

– Да мы что ль без понятия? – можно сказать, что даже раболепно отвечал казак, отходя от телег.

Еще бы! Случись что, то этому доктору и врачевать раненого. Тут нужно со всем уважением, никак иначе.

Я даже усмехнулся, в очередной раз напугав помощника доктора. Боль не то чтобы отошла, но притупилась. Возможно, наконец начало действовать употребленное спиртное правильно, а может, организм просто привыкал к боли и начинал чуть меньше на нее реагировать.

– Во! Да, тот капитан ляжит у господина доктура, – уже спокойнее произнес казак и внимательно посмотрел на меня. – И тебя узнал. Это же ты на коне гарцевал, уходил последним, еще и отстреливался. Мы тех французских вольтижеров с горы лихим ударом сбросили.

Ну конечно. Нужно же еще найти время и возможность, чтобы самого себя похвалить.

– Видал я, что офицеров их в капусту покрошили, – продолжил казак, и теперь в его голосе уже слышалось настоящее одобрение. – А других деревьями завалили… Лихо бились.

Вот теперь похвала пришла и в нашу сторону. Казак больше ничего не сказал. Только несколько мгновений смотрел мне прямо в глаза, возможно ожидая, что я сейчас браво вытянусь и выдам положенное: «Рад стараться!»

Но я продолжал полулежать среди узлов на телеге с зашитым боком и даже вставать не собирался. Казак посмотрел на меня, заострил внимание на ране, разгладил бороду. И, наконец, хмыкнув, то ли одобрительно, то ли насмешливо, развернулся и пошел прочь, ведя коня за уздцы.

А я снова посмотрел туда, где возле наших телег толпились егеря. Восемнадцать человек вернулось. Своих. Еще совсем недавно дорога оставалась пустой, и я старался не думать о том, что они могли так и не появиться. Теперь появились.

Хотя бы сегодня судьба вернула мне не всех, кого забрала.

А потом мы двинулись дальше. Огромная масса людей, повозок, конных, уходили дальше от французов, становящихся на этих землях хозяевами. Ненадолго, даже если и мое появление сильно ситуацию не изменит.

Дорога тянулась между низкими перелесками и полями, поверх которых ветер тревожил рожь, реже ячмень. У казаков был приказ все это добро палить, как только армия пройдет. Выжженная земля, скифская тактика.

Не буду судить и рассуждать на эту тему. Мое мнение такое: раз для победы нужно, то хоть и города жечь, но противнику чтобы было плохо. Вопрос только в пропорциях. Вот тут стратегам нужно очень сильно думать, анализировать, может и математиков подключать.

Арьергард русской Второй армии шел как придется: телеги теснились возле дороги, между ними горели небольшие костры, дальше темнели привязанные к деревьям лошади, а за ними виднелись солдаты, пикеты и отдельные группы всадников. Кто-то шел, другие ждали, третьи вовсе обедали.

Может я не стратег, не имею общей картины. Но передвижение, как по мне, было плохо организовано. Ни тебе стройных колон нога в ногу вышагивающих бодрых солдат, ни красивый, грациозный проход кавалерийских частей строем по три, ибо больше из-за узости дороги и ее захламленности будет совершать сложно.

А захламленность – это не только про армию. Люди уходили. Часть помещиков вместе с дворней срывались с мест и шли вперед армии, или даже рядом с ней. Так что тракт, который в мирное время мог бы, наверное, по нынешним меркам, считаться даже пригодной дорогой, сейчас был… Не дорогой, направлением между лесами и полями, топями и реками.

Вроде бы все свои вокруг. И ранеными мы не обременены. Ну только если меня и Тихона за таковых не держать.Вроде бы наконец можно выдохнуть. Только отдаленная стрельба все равно время от времени докатывалась сюда, напоминая, что никакого настоящего спасения пока нет. И что армия не идет… Как бы не было обидно и досадно, но армия убегала.

Мы долго молча отступали… Долго? Да. Молча? Нисколько. Какофония звуков врезалась в уши, превращаясь в оркестр, когда он настраивается. Нет четких мелодий. Разносились режущие слух крики, скрипы, ржание, мат и возмущения в ответ.

Но отступали же для чего? Чтобы дать бой. Я это знал, а более никто. Даже и нынешнее командование сомневалось явно. Соединиться с первой армией Барклая-де-Толли? Наверное, это пока единственная цель.

От авторов:

Современный хирург попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

/reader/563514

Глава 8

Рогачев

19 июля 1812 года

– Даже и не думайте, – зло прорычал я, когда к нашему обозу вновь подошли те самые пухлые хомяки без знаков различия, но с такой уверенной походкой, что и без мундира было понятно: интенданты.

Те самые. Ещё в Бобруйске они пытались отжать у нас имущество, искренне считая, что семь повозок, несколько десятков лошадей и всё лежащее на телегах добро существуют исключительно потому, что Господь заранее позаботился о снабжении армейского хозяйства.

Теперь хомяки остановились шагах в десяти и сперва посмотрели на меня с вызовом. Ну как же: возле семи повозок людей с оружием меньше десятка, а одного из тех, кто дал им отпор в Бобруйске, сейчас вообще нет. Потапыч не вернулся. Я очень хотел приставлять к этому утверждению постоянно «пока». Но три дня прошло…

Так что для стервятников самое время прийти, сурово нахмурить брови и потребовать чего-нибудь для нужд армии.

Я от негодования стал так тяжело дышать, что это можно было бы спутать с шипением. Наверное, и взгляд у меня был настолько злым и бескомпромиссным, что старший интендант, уже открывший рот, вдруг его закрыл.

– Господин Белавин, мы лишь хотели уточнить… – начал он, машинально поправляя ремень на круглом животе.

– Уточнили, – ответил я, делая шаг навстречу. В боку несильно, но кольнуло. – Всё наше имущество остаётся нашим. Лошади наши. Повозки наши. Провиант наш. Если чего-то требует начальство – пусть пришлёт письменное распоряжение с подписью. Желательно самого государя императора. Тогда рассмотрю.

– Вы себе слишком многое позволяете, – процедил второй, но при этом почему-то отступил на полшага.

– Сегодня – да, – согласился я. – Настроение плохое. Уйдите, зашибу…

Больше они спорить не стали. Попятились, сохраняя остатки достоинства, а затем развернулись и пошли прочь. Я смотрел им вслед и понимал, что нынче сам мало напоминал человека. Зверь. Причём отнюдь не хомячок. Разве что хомяк-мутант размером с медведя, готовый вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на его запасы.

Настроение и правда было препаршивейшее.

Третий день мы болтались в арьергарде и двигались вместе с ним. Мои попытки лихо пойти на доклад начальству, что, мол, выполнили задачу, готовы к другой… Напомнить о себе. Не увенчались успехом. До генерала не добраться, до полковников не достучаться, ну а кто пожиже чинов – и слушать не будет. И мне ему нечего докладывать.

Ждал ещё, когда капитан уже окончательно придёт в себя. А то на грани жизни и смерти, всё ни туда ни сюда… Здоровья ему, конечно. И вот он прорвётся куда надо. Всё же и сам лихой он, и по чину положено. А от младшего унтера проще отмахнуться.

Рогачёв был уже совсем рядом, хотя говорили, что в сам город войска заходить не станут: пройдём севернее и дальше двинемся к Могилёву. Дороги раскисли, пыль после недавних дождей превратилась в липкую грязь, колёса телег то и дело вязли, лошади шли устало, опустив головы. В воздухе стояла знакомая уже смесь запахов пота, конского навоза, дыма, мокрой шерсти, кожи и человеческих тел, которые несколько дней видели воду главным образом тогда, когда она лилась с неба.

Но хуже всего было то, что Потапыча и остальных моих егерей всё ещё не было.

Те товарищи, которые спаслись и успели ускакать на конях чуть раньше меня от позиций под Бобруйском, были вроде бы свои. Сослуживцы. Нормальные мужики. Хотя как… там большинство молодые сильно и мужиками-то не назовёшь…

Хотя в этом времени особо так никого не назвать. Ну кроме что крепостных. Фраза «Багратион – нормальный мужик» может принести больше проблем, наверное, чем кричать «Вива ля Франс». Но кто мне мешает думать так? Нет, Боже упаси про жизнь Франции. Пусть петухи эти горят в аду со своими символами в виде этой птицы. Я про привычное определение «мужик».

Так вот… с некоторыми мужиками я уже успел вместе стрелять и есть из одного котла. Но родственного чувства к ним не испытывал. Не те. Вот Потапыч, Захар, остальные мои оболтусы – те уже каким-то непонятным образом успели стать родными.

И неизвестность про их судьбу жрала хуже голода.

Ещё сильнее бесило собственное бессилие. Я таскал внутри головы знания, которые могли помочь русскому солдату если не сразу намять французу загривок, то хотя бы увеличить шансы самому дожить до следующего утра. Но знания оставались знаниями. Нереализованными. Я мог помнить, как должно быть через двести лет, и совершенно не понимать, как заставить человека 1812 года сделать хотя бы первый шаг в эту сторону.

Впрочем, с одного шага я всё-таки начал.

Увидел, как один из егерей зачерпнул кружкой воду из бочонка возле нашей телеги, понюхал её и собрался пить.

– На! – ударил я с ноги по руке с кружкой.

А потом ещё и отвесил подзатыльник. Да так сочно, что мне показался звон внутри головы салаги.

Я забрал кружку, посмотрел на мутноватую воду, где плавала какая-то дрянь, и выплеснул её на землю.

Егерь проводил воду таким взглядом, словно я только что собственноручно уничтожил последнюю бутылку французского коньяка.

– Младший унтер-офицер. Да с чего? Добрая вода, – обиженно спросил он, потирая затылок.

– Спасаю тебя, – уже спокойным тоном сказал я.

– От воды? – спросил он.

Ты гляди! Бойкий попался.

– От поноса. Пронесёт тебя так, что и портки не успеешь снять.

– Да понял я, Платон Афанасьевич. Думал, что раз фельдфебеля Потапыча нет, так и тех уставлений нет…

– Они всегда… Впрочем… – я задумался. – А ну пей эту воду!

Солдат попятился назад.

– С чего? На что оно мне?

– А чтобы ты и остальные на твоём примере… посмотрят, как ты загадишь порты свои да вонять станешь, вот и не будут более воду пить некипячёную.

– Помилуйте, Платон Афанасьевич… – взмолился он.

Только что обижался, что я его воду выливаю и не позволяю козлом особой породы дрыстунов стать, отпив из козлиного озерца, а теперь уже словно яд предлагаю.

Я закрыл глаза. Господи, дай мне силы. Ну право же – дети они есть. И методы почти такие же нужны, детсадовские.

– Ефим! – рявкнул я.

– Я тут, Платон Афанасьевич! – отозвался тот от телеги и тут же насторожился. По моему голосу уже научились понимать: сейчас кому-то станет познавательно.

– Собери наших. Всех, кто не на посту. И котлы сюда. Остановка на три часа, не меньше. Успеем, – сказал я.

Через четверть часа передо мной стояли несколько недовольных егерей. Один держал котёл, второй – охапку хвороста, третий смотрел на меня так, словно подозревал, что я окончательно повредился умом.

– Отныне воду для питья только кипятим, – сказал я, показывая на котёл. – Всегда, когда есть возможность. Набрали – прокипятили, дали остыть, потом пьём.

– А сырую чего, нельзя? – спросил один. – Ясное дело с лужи, а крыница какая – ключевая? Там наичистейшая водица.

– Можно, – ответил я. – И грибы незнакомые можно. И французу можно спину повернуть. Просто потом не удивляйся последствиям.

Кто-то хмыкнул.

– И ещё, – продолжил я. – Где гадить будете? Кто, сволоты вы эдакие, кучи навалил рядом с лагерем?

– Ну так нету жа того нужника, ну как в Бобруйске. Вот там было лепо, – отозвался один из бойцов.

Теперь на меня смотрели уже с откровенным недоумением.

– Срать где будете? Уже лучше тогда себе под голову. А мне не нужно. Замечу… узнаю… Будет вам… экзекуция, – проводил я работу с личным составом.

Что-то похожее говорил всем этим парням Потапыч. Учил их. Но расслабились они без слова старого фельдфебеля. Туалет им подавай! Сразу же будет, если мы где точно остановимся хотя бы на два дня. А то покрывать всю Смоленскую…

– Строить по Смоленской дороге нужники такие знатные? Чтобы французы их пользовали? Для них? – уже в полушутливой форме говорил я.

– Нет! – искренне и яростно возмутился один из бойцов, на вид так вовсе самый младший в этой детсадовской группе. – Нельзя оставлять… А что, господин младший унтер-офицер, чтобы поставить такой нужник, да утыкать его иголками, чтобы сел француз и…

С него уже смеялись, не в голос, а так, по-доброму, как только могут друг друга подначивать настоящие друзья.

Но…

– А я подумаю… не про иголки, но над чем подумать есть… – задумчиво, препинаясь, сказал я.

А что, если растяжки ставить? Да, понятное дело, что в этом времени гранаты такие, что растяжку не поставишь. Но можно же что-то придумать? Например, огниво устанавливать внутри прикопанной бочки с порохом. Кто-то подходит, цепляет ногой нитку, она дёргает кремень, внутри бочки тут же высекается искра. Бам!

Ненадёжный конструкт, но можно же сделать небольшой, несложный механизм? Как у зажигалок, с уверенным высечением всего лишь одной искры. И тогда на дорогах… У нашего туалета, который обязательно будут рассматривать и подходить к нему, у колодцев.

Думать… ну и делать… Вот только опять же санкция нужна мне на такие действия.

Но вернёмся к фекальной теме…

– Отхожее место будет там. Подальше от воды и кухни. Выкопать яму. Землю рядом оставить, присыпать за собой. Меняем стоянку – яму засыпать. Кто решит, что куст возле телеги удобнее, лично заставлю переносить содержимое лопатой, – сказал я.

Улыбки начали исчезать.

– Руками? – уточнил кто-то.

– Если будешь спорить – подумаю.

Больше вопросов не последовало.

Но раз уж начал войну с русским солдатским бытом, останавливаться было поздно.

– Перед едой руки мыть. После нужника – тоже. И сами сегодня моетесь. Перед сном нагреем много горячей воды…

Вот тут начался настоящий ропот.

– Ваше благородие, холодно же!

– Вода имеется. Костёр имеется. Котёл имеется. Значит, существует великая военная тайна: воду можно нагреть. И не зови меня «благородиями» додумались! По батюшке еще ладно, – сказал я нехотя.

Не могу не признать, что «благородием» стал бы с превеликим удовольствием.

– А рубахи?

– Тоже простирнуть, – решительно говорил я. – В золе и песке.

Казалось, что принуждаю солдат к чему-то такому, о чём и мне стыдно и неприятно думать, а не всего-то требую элементарной гигиены.

– Так не высохнут рубахи-то! – вот всегда, пока не станешь грубым или по шее не дашь, будет тот, кто громче иных возмущается.

– У костра высохнут. А если не высохнут рубахи да порты, то хоть удами своими рыбу глушите или надевайте мокрое. Но чистота важнее. И днём жара, – терпеливо отвечал я.

Ефим не выдержал и заржал. Остальные подхватили.

С мылом было хуже. Оно имелось, но не в тех количествах, которые мне хотелось бы видеть, а главное – никто не собирался расходовать его на рядового солдата только потому, что какому-то Белавину внезапно привиделась санитарная революция. Пришлось снова искать тех самых интендантских хомяков, которые после нашей недавней встречи смотрели на меня уже без любви.

За мыло с меня содрали столько, будто его варили лично в Париже из жира лобковых вшей Жозефины де Богарне, бывшей жены Наполеона. Грубо. Но нервы так шалили, что это ещё самое невинное, что приходило на ум. Мыло… да его выдавать должны, а тут продают чуть ли не по весу золота.

За средство против вшей и несколько частых гребней запросили ещё больше. Я торговался до хрипоты, угрожал пожаловаться, обвинял их в мародёрстве, они обвиняли меня в сумасшествии, после чего мы сошлись на цене, которая одинаково не нравилась обеим сторонам. Следовательно, сделка, наверное, была честной.

Вши в армии вообще являлись отдельным родом войск. Их не нужно было кормить из казны, они прекрасно переносили марши и размножались с дисциплиной, которой позавидовал бы иной батальон.

Поэтому рубахи велел выворачивать, швы осматривать особенно тщательно, бельё по возможности обдавать кипятком, а гребни пустить по рукам. Средство, купленное у интендантов, приказал применять ровно так, как велено, без солдатского «а ежели побольше намазать, быстрее поможет». Я слишком хорошо понимал, что местное лекарство иной раз способно прикончить пациента успешнее болезни.

Клещи… это тоже напасть. Слава Богу, что больше никто не помер от клещевого энцефалита или что там поймал один наш егерь ещё когда мы шлялись по лесам. Но через день кто-то да «ловил» клеща.

При этом на траве я запретил лежать. А если большая стоянка, то мы даже окашивали вокруг поляну. И для коней пригодится, и для людей более безопасно. А то и гадюку в большой траве не увидишь или не отличишь от ужа. У соседей были случаи такие.

Впрочем… чего только не было…

– Не знаешь гриба, не бери! – громко напоминал я требования. – Ну, чего молчим, как рыбы! Все вместе.

Я взмахнул руками, как дирижёр.

– Не знаешь гриба, не бери! – хором повторили шестнадцать глоток.

Спектакль. Да, но, по сути, и делать больше нечего. Зарядку провели утром, днём, как мог, дал рукопашку. Какие-то приёмы с ружьём с примкнутым штыком я знал. Вот и отрабатывали их до автоматизма. Три-четыре приёма – база, больше которой вряд ли когда пригодится в бою. Но усвоим это, начнём другое.