Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Платон, – наконец сказала она тихо и потёрла ладонью лицо. – Ты опять занимаешься своим железом.

– Свинцом, – поправил я, не поднимая головы. – Ты чего не спишь? Высыпайся, сестрица. Чую, я скоро раненых у вас будет много и работы тебе прибавится. Так что не до сна будет.

– Мне всё равно. Чего не миновать, то нужно… как ты там говорил?

– Я? Ты приписываешь уже все слова мудрые мне? Впрочем, правильно делаешь. Брат у тебя, чай, не лаптем щи хлебает, не дурнее кого из академиков в Петербурге, – сказал я, а мои помощники, Ефим и Тихон, фыркнули от смеха, но тут же подобрались и продолжили работу.

Словно бы они механизмы, а не люди. Вот только уши чуть довернули оба, чтобы слышать наш разговор. Иногда мы с Аглаей весьма забавно общаемся.

– Давай заканчивай, – ответила Аглая и зевнула, прикрыв рот ладонью. – Пойдём спать. В телеге тепло. Я тебе место оставила.

– Сейчас.

Она вздохнула.

– Ты «сейчас» сказал ещё до того, как я заснула, – словно бы ворчливая жена сказала Аглая и подбоченилась.

– Значит, совсем скоро.

Аглая присела рядом со мной на корточки и некоторое время наблюдала за работой. Потом осторожно взяла одну из отбракованных пуль двумя пальцами.

– Из-за этого ты не спишь?

– Из-за этого, – ответил я. – Если получится, штуцер можно будет заряжать гораздо быстрее.

Она посмотрела на маленький серый кусок свинца, потом на меня.

– А если не получится?

– Тогда у меня будет двадцать очень дорогих грузил.

Аглая тихо фыркнула.

– Дурак, – сказала она беззлобно и положила пулю обратно. Потом провела ладонью по моим волосам и поднялась. – Я ещё немного подожду. Но если утром свалишься с лошади, скажу Потапычу, что ты всю ночь занимался глупостями.

– Предательница.

– Зато выспавшаяся предательница, – ответила она и пошла к крытой телеге.

Я смотрел ей вслед несколько секунд. Потом снова взялся за напильник.

– Чего застыли? Работаем! – сказал я строго своим подмастерьям.

– У меня деньги есть, серебро. Может, наняли бы кого? Ну неможно же и переходы свершать, и учения проводить, потом и это… – пробурчал Тихон.

Он был прав, так что я и не нашелся, как по справедливости ответить, чтобы егерь заткнулся и делал работу.

– Сколько у нас пуль таких? – спросил я.

– Нынче, если с твоими, то тридцать одна, – сказал Тихон.

– Все, шаббат, – сказал я.

– Что? – одновременно спросили и Тихон, и Ефим.

– Заканчиваем. Идем спать. Завтра продолжим, – сказал я, потом посмотрел на измученное лицо напарника. – Если бы такого нашли, кто с пулями разбирался и мастерил бы их, то и я не пожалел серебра.

– Можно я еще поработаю? Заготовки сделаю на завтра? – спросил Ефим.

Я подумал… кивнул ему. А сам, с учетом, что оставлять парня одного нельзя, тут же примостился недалеко от костра и моментально уснул.

Проснулся разбитым, невыспавшимся. Таким, что лучше бы и не ложился. Еще и пальцы ныли. На подушечках выступили мелкие порезы, ногти почернели от свинца и копоти, плечо после первого выстрела начало неприятно тянуть. Зато передо мной на тряпице лежали двадцать серых пуль.

А еще и сияющее лицо Ефима.

– Вот, Платон Афанасиевич, еще доделал. На свой глаз посмотрел, как то, что за образец давали, – гордо заявил он.

Что ж… нужна парню похвала, она есть у меня.

– Ты молодец! Ефим, очень ты полезный и для общества, и даже для Отечества нашего, – сказал я, подумав, что мог перехвалить.

Еще зазнается, чего учудит, за гордыню зуб выбьют егеря.

Кряхтя, я привстал, сел, тут же, как ошпаренный, подскочил. Седалище мое многострадальное… Нет, не так уж и больно, терпимо. Но когда забылся, не ожидаешь, то словно бы вновь ежа придавил голым задом.

– Давай посмотрю! – сказал я Ефиму, протирая глаза.

Подал… Торжественно так, с заботой, словно бы у парня в руках хрупкая драгоценность стоимостью в большое поместье.

Я стал рассматривать. Солнце яркое, глаза прояснялись, сонливость улетучивалась.

Не одинаковые. К сожалению, у каждой пули, если сильно придираться, были свои особенности. До настоящей унификации нам как до Пекина ползком. И тут нужны не эти инструменты, сами по себе неплохие, но их недостаточно. Нужны станки, профессиональные работники, слесари.

Однако… это ведь если придираться. Пуля Минье, а в этом мире, мало ли, так и пулей Белявина будет названа, тем и хороша, что ее подгонять под ствол не нужно. Главное – чтобы юбка была полой и с нарезами, чтобы она раскрывалась внутри. Вот он – баланс. Ни много ни мало. Чтобы раскрылась, но была достаточной для входа в нарезы.

И, конечно, повезло, что я держал такую пулю в руках, видел, как устроено.

И все же до настоящей одинаковости им было далеко. Но теперь они хотя бы выглядели как родные братья, а не как случайно собравшиеся на ярмарке дальние родственники. Причем такие родственники, которые от кровосмешений стали уродами. Теперь почти красавцы.

Не терпелось таких «родственников» женить. Кого на французской печени, кого и на польском сердце. Пусть они быстрее встретятся со своими «сужеными».

– Ты молодец! Правда, Ефим, – сказал я уже не столько потому, что этого от меня ждали, от души. – Но теперь час, ну, поспи. Еще я договорюсь, чтобы ты поспал два часа в телеге во время перехода. Если так пойдет…

– Я ночью и полсотни сделаю! – голосом, полным энтузиазма, воскликнул он.

Я только усмехнулся и направил Ефима спать.

Лагерь начал просыпаться ещё до восхода. Прошли унтер-офицеры, поднимая людей; заскрипели колёса; обозники принялись ругаться с лошадьми. Кто-то разводил затоптанный ночью костёр, кто-то жевал сухари на ходу, кто-то уже затягивал ремни ранца и выглядел так, словно ненавидит лично Александра Первого за существование утренних переходов.

– Тихон, пока суд да дело, пошли стрелять! – строго сказал я напарнику.

– А каша? – было возмутился он.

Вот ведь паразит, явно же считает, что все эти пули, работа по ночам – моя блажь. Такая вот форма шизофрении, пусть слова этого он и знать не должен. Пусть считает, убедится сам… скоро… сейчас…

Я взял десять пуль. Испытание на этот раз устроил при свете.

Первый выстрел заставил меня поморщиться – плечо ещё помнило вчерашнее, однако ничего страшного не произошло. Я внимательно посмотрел на цель, потом перезарядил.

Второй. Третий. На четвёртом я уже перестал ждать, что штуцер взорвётся. После пятого начал улыбаться.

– Ну? Как? – спросил я, когда выстрелил и Тихон.

– А что должно быть? – спросил он.

Ну да… проверить-то результат сложно. Отсюда и не видно. Стреляли по толстой сосне, метрах в ста семидесяти. Тут и увидеть ее не так легко, не то чтобы последствия. И оружие ведь на черном порохе. Потому и выходит: выстрелил, тут дым, а пока он рассеялся, то и не понять, вырвало хоть щепу из дерева или пуля даже не долетела.

Но мне основное преимущество ощущалось даже без секундомера и других измерительных приборов. Не требовалось той возни, к которой принуждала обычная тугая посадка пули в нарезном стволе. Пока оружие оставалось сравнительно чистым, всё происходило именно так, как я надеялся.

Но настоящая проверка начиналась позже.

Чёрный порох быстро напоминал человеку, что красивые теории существуют только до первого десятка выстрелов.

После нескольких выстрелов заряжание стало менее приятным. Нагар делал своё дело. Одна из пуль пошла хуже остальных, и я сразу отложил её сестёр из той же небольшой партии мысленно в брак. Ещё одна дала заметный отрыв. Зато остальные легли настолько убедительно, что я несколько минут просто стоял и смотрел на избитую мишень.

Чуда не произошло. Пуля не превратила штуцер в оружие двадцатого века. Это не трёхлинейка. Но идея работала. Она действительно работала на то, чтобы бить врага на недосягаемой для него дистанции.

Проблема была в том, что невооруженным взглядом сложно было рассмотреть цель. Оптика? Было бы превосходно. Но к этой проблеме подбираться нет ни сил, ни возможностей.

Пока не уверен, но предполагаю, что, если просто примостить к штуцеру подзорную трубу, ожидаемого эффекта оптического прицела не выйдет. Но пока можно же работать с тем, чтобы смотреть в подзорную трубу, выбирать ориентиры и пробовать стрелять.

Емельян подошёл как раз после десятого выстрела. Он жевал краюху хлеба и выглядел так, словно всё это время главным достижением человечества считал завтрак.

– Ну? – спросил он с набитым ртом. – Стоило всё оно пяти рублей?

– Нет, пяти не стоило. Я переплатил. Но посмотри сам, – отвечал я.

И указал на мишень. Он прищурился.

– И чего?

– Ты ничего не понимаешь. Лапотная твоя душа, – усмехнулся я.

– Вот и не обозвал меня никак, но сказано, словно удами моржовыми окрестил. Ну, будет… прощаю кавалера Ордена. Куда нам, – сказал он.

– Тебя что, Захар укусил, что ты стал, как он? Но смотри, коли интерес имеешь.

– Это я ещё ночью понял, что у тебя сладилось, – спокойно ответил Емельян и откусил ещё хлеба. – Пять рублей потратил человек, всю ночь не спал, десять раз пальнул в деревяшку и теперь счастливый стоит.

Я хотел ему ответить, но вдруг понял, что возразить особенно нечего.

За лагерем уже звучали команды. Люди строились, обоз начинал вытягиваться на дорогу, лошади били копытами по сухой земле. Нам снова предстояло идти к Могилёву, и война совершенно не интересовалась тем, спал я этой ночью или нет.

Я завернул оставшиеся десять пуль в тряпицу и убрал поглубже. Это ещё не было готовым боеприпасом. Даже близко.

Нужно было добиться повторяемости формы, придумать, как изготовлять такие пули не по одной на коленке, а десятками и сотнями, проверить их на загрязнённом стволе, на разных штуцерах, посмотреть, что произойдёт после двадцати, тридцати выстрелов. И главное – надо было сделать так, чтобы эту штуку мог повторить не я один, помнящий чужое изобретение из другого века, а обычный русский оружейник. Впрочем, оружейник, может статься, будет еще более рукастым, чем я.

Вот тогда всё действительно изменится. Но где же французы? Не мог я настолько изменить историю, что мы спокойно пройдем Могилев или даже войскам в городе дадут отдых. В иной реальности французы опередили нас, а в этой… Что же я такого сделал?

Глава 22

Западнее Могилева

23 июля 1812 года

– Платон! – донёсся от телеги голос Аглаи.

Я обернулся.

Она стояла возле поднятого полога и смотрела на меня с тем выражением, которое не сулило ничего хорошего.

– Ты снедал? – спросила она, уперев руки в бока. – Со своими работами вовсе ополоумел.

Я задумался. И понял, что нет. Вот так! Только осознал, что голоден. Настолько я увлекся мыслями и своими изобретениями, что даже не поел, а это для солдата святое.

– Видишь! – сказала Аглая, будто только что одержала решительную победу над французской армией. – А потом будет говорить, что у него голова кружится от порохового дыма. Иди сюда.

– Когда это, сестренка, я такое тебе говорил? – несколько растерялся я.

Емельян, бывший рядом, довольно захмыкал.

– Иди, братик, – сказал он, хлопнув меня по здоровому плечу. – Француз до обеда подождёт. А ты снедай, раз баба велит.

– Эта баба спасала жизни егерей, а потом и другим. А придётся и тебя спасать – станет. Больше уважения, Емелька, – сказал я и был готов усугубить конфликт.

Возможно, что Емельян прочёл решимость в моих глазах или мои слова про Аглаю задели струны его души и потревожили совесть.

– Не со зла, – сказал он. – Но она ж баба и есть, с чего это ты так?

Да? Чего это я. Может, потому, что слово «баба» в моём понимании звучит несколько иначе, уничижительно. А тут слово «женщина» отсутствует. Но оправдываться я не стал. По-дружески хлопнул по плечу егеря.

И вообще… меня до сих пор жаба душила. Пять рублей! Содрал с меня, ибо знал, что есть. А тут ещё и оправдывайся перед ним. Коммерс, ити е мать. Спекулянт.

Где-то впереди уже били сбор. Армия снова собиралась в дорогу.

А у меня в кармане лежали двенадцать маленьких кусочков свинца, которые появились на свет лет на сорок раньше положенного. И не у французов, а у нас, у русских. Может, конечно, моё изобретение и боком выйти, даже и для всего человечества, так как уничтожать себе подобных становилось чуть легче. Но добро должно быть с кулаками. Пришёл враг, значит, бить его. И точка.

– Емельян, сообщи всем салагам… новобранцам, чтобы после первого перехода готовились к учениям, – сказал я.

– Не жалеешь ты людей, – пробурчал он. – Добре.

На самом деле, наверное, егеря, по крайней мере мы, ещё очень жалеют своих салаг. Как минимум их не называют ни «салагами», хотя никто так не называет, кроме меня иногда. Ни «швалью», что тоже определение для рекрутов, но реже употребляемое. И чаще иные уничижительно называют новобранцев «зелёными». Но как нам, егерям, чьи мундиры зелёные, называть этим, для нас благородным цветом рекрутов?

* * *

– Да бей же! Что ты его жалеешь? Чучело же! – почти прокричал я, чувствуя, как внутри опять начинает закипать раздражение, которое последние дни приходилось давить всё чаще. Я шагнул ближе к Ефиму, перехватил его руку за запястье и раздражённо поправил положение кулака. – Вот так! Двумя костяшками! Да что ж ты делаешь? Руку-то не выгибай! Кулак развалишь раньше, чем французу нос сломаешь!

Передо мной стоял красный, потный Ефим и недоверчиво рассматривал собственную правую руку, словно именно она была виновата в том, что удар опять получился кривым. И вид при этом имел такой глупый… А ведь он самый, ну или почти, сообразительный.

Ужас… начинаю даже уважать большевиков с их повальной ликвидацией неграмотности после прихода к власти. Такие дремучие люди. И это только усугубляет контраст между привилегированными сословиями и «подлыми».

Но новобранцы, пусть среди них и были те, кто уже не первый год тянет лямку, но часто нерадивые, казалось, невоспитуемые, всё равно наши. И с этими людьми идти в бой. Лоб расшибу, но научу их. И рукопашке, и всем премудростям, которые и сам постигаю постепенно, егерского военного искусства.

Чуть дальше от меня болталось на перекладине наше чучело – набитый соломой мешок, поверх которого кто-то для веселья натянул старую французскую куртку. От постоянных ударов у безымянного француза уже провалился один бок, из распоровшегося шва лезла солома, а голова, сделанная из туго скрученной ветоши, уныло свесилась набок. Казалось, даже чучело устало от нашей подготовки и готово было признать поражение, лишь бы его оставили в покое.

А ещё…

– Представьте, что это француз. Или вы его убьёте, или он вас. Так с какого поркуа вы жить не хотите, раз науку не постигаете, – это был крик отчаяния.

Наверное, наставничество всё же было не совсем моим. Во всяком случае, сейчас приходилось бороться с усиливающимся желанием уже не поправить ученика, а самому продемонстрировать приём прямо на нём, чтобы хоть как-то донести простую мысль: человеческое тело не оглобля, которой нужно махать от плеча до земли.

Я прекрасно понимал, что это раздражение от усталости. Последние переходы высосали из людей силы, спал я мало, ел на ходу, а впереди висела неизвестность с французами. Но понимание собственного состояния характер почему-то совершенно не улучшало.

И я не только учил, я сам вспоминал, тренировал себя, своё новое тело, которое только начало достаточно быстро реагировать и успевать за мыслями.

– Ещё раз, – сказал я уже тише, заставив себя разжать пальцы на его запястье, и отошёл на шаг. Потом постучал двумя пальцами себе под глаза, заставляя Ефима смотреть не на собственные руки. – Смотри на меня. Не на руку. На меня смотри.

– Да смотрю я, Платон Афанасьевич, – ответил Ефим с лёгкой обидой, тяжело переводя дыхание.

Он вытер мокрый лоб предплечьем и снова поднял кулаки, но сделал это настолько неуверенно, что я едва не застонал. Другие смотрели на Ефима с состраданием, а вот со мной встречаться взглядами не решались. Думают, наверное, что таких глазастых могу поставить на место «мальчика для битья».

Я поставил ноги чуть шире, одну отвёл назад и нарочито расслабил плечи. Трава под сапогами была ярко-зелёная, сочная, но уже вытоптанная десятками ног, а там, где мы крутились дольше всего, из-под примятых стеблей проступала влажная чёрная земля. Низина, где наверняка было много утренней росы, была сухой. Солнце поднялось высоко и начинало припекать. Было где-то около часа дня.

– Вот ты сейчас стоишь так, будто тебе батюшка велел на поле гонять ворон, – сказал я, чуть качнувшись на носках и показывая ему разницу между напряжённой и свободной стойкой. – Ноги деревянные, спина деревянная, руки висят. А если я тебя сейчас ударю?

– Так я отойду, – ответил Ефим и ухмыльнулся, явно рассчитывая, что сейчас сумеет меня поддеть. Он даже слегка перенёс вес назад, готовясь действительно отскочить.

Я резко шагнул вперёд и остановил кулак у самого его носа. Ефим дёрнул головой уже после того, как удар замер, и несколько человек, наблюдавших сбоку, коротко засмеялись.

– Видел? – спросил я, не убирая руки ещё мгновение и внимательно наблюдая за его глазами.

– Видел, – буркнул Ефим, покосившись на товарищей и явно жалея, что вообще согласился стать примером.

– Не видел, – ответил я и опустил кулак. – Если бы видел, не моргнул бы после того, как рука уже остановилась. Вот это и есть разница между «я умею махать кулаками» и «я понимаю, что делает противник».

Смех стал громче, но Ефим лишь сердито засопел и снова приготовился. Где-то на дереве всё это время надрывалась птица, и я уже минут десять думал, что, если она не заткнётся сама, то придётся включить её в программу рукопашной подготовки.

Несколько лошадей неподалёку лениво дёргали хвостами, отгоняя мух, а за кустами кто-то из солдат громко ругался из-за ножа, обвиняя всех в воровстве. Другие бегали в кусты, где было уже просто не пройти, такое минное поле там устроили буквально за полчаса. Мы-то быстро, уже привычно, сколотили нужник.

Армия жила своей обычной жизнью, словно французов вовсе не существовало и весь сегодняшний день нам предназначался только для ругани, тренировок и поиска потерянного имущества.

– Теперь смотри, – сказал я, повернувшись к чучелу, и несколько раз легко качнул кулаками перед собой. – Руку не уводим за спину. Это долго для удара. Противник тебе не должен письмо прислать: «Уважаемый француз, через две секунды Платон Афанасьевич намерены вас ударить». Удар отсюда.

Я показал короткий прямой без большого замаха. Плечо чуть пошло вперёд, корпус довернулся, задняя нога толкнула землю, и кулак тяжело вошёл в набитый соломой мешок. Чучело дёрнулось на верёвке, из прорехи вылетело несколько соломинок, и одна прилипла мне к рукаву.

– Видите? – продолжил я, повернувшись к бойцам и встряхнув кистью. – Кулак – это конец цепи, а не начало. Нога толкнула землю, бедро пошло, корпус довернулся, плечо добавило. А у вас как? Руку отвёл до Смоленска и оттуда ею обратно едешь. Пока до неприятеля доберёшься, тот тебя перекрестит, исповедует и сам убьёт.

Несколько человек засмеялись. Ефим тоже усмехнулся, уже забыв недавнюю обиду, а Ванька, сидевший чуть в стороне, одобрительно хмыкнул. Я подождал, пока шум стихнет, и медленно показал боковой удар, специально преувеличивая положение локтя и работу корпуса, чтобы даже самые непонятливые увидели движение.

Для них сама мысль о подобной работе была непривычной. Бить кулаком умел почти каждый: крестьянские драки, ярмарки, кабаки, полковые ссоры давали учителей без всяких школ. Многие действительно били тяжело, особенно такие, как Ванька, который с виду был невелик, зато, когда вкладывался, наверняка мог свалить человека одним попаданием.

Но удар в том виде, в каком его понимал человек, хотя бы немного знакомый с боксом и современной рукопашной подготовкой, здесь толком не был поставлен ни у кого. Да и без толка тоже.

То, что в какой-то момент нужно работать плечом, использовать ноги, переносить вес тела, не разбрасывать локти и после удара возвращать руку, приходилось объяснять почти с нуля. А ведь существовали ещё локти, колени, голова, подсечки, работа по суставам и короткие удары на тесной дистанции. Половины этого я пока не показывал, потому что прекрасно представлял, чем закончится, если дать людям сразу весь набор. Через час половина будет хромать, вторая половина – держаться за вывихнутые пальцы, а Потапыч придёт убивать уже меня.

И что-то мне подсказывает, что старый солдат, даже если и замах будет делать до Смоленска, сумеет достать до моего наглого лица. Да просто потому, что я с ним никогда не стану драться.

Ефим глубоко вздохнул, встал правильнее и ударил. На этот раз кулак лёг ровнее, корпус довернулся почти как надо, а рука действительно вернулась к лицу. Я даже не сразу нашёл, к чему придраться.

– Уже похоже, – сказал я и кивнул, позволяя ему почувствовать маленькую победу. Потом всё-таки ткнул пальцем в его левую руку. – Только эту не бросай. Она у тебя опять вниз поползла.

– Она мне мешает, – пожаловался Ефим и досадливо потряс рукой, будто та действительно была лишней частью тела.

– Хорошо. Давай я тебе сейчас покажу, зачем она нужна, – предложил я и сделал к нему полшага, нарочито медленно поднимая кулак.

– Не надо, – мгновенно ответил Ефим и отступил, выставив обе руки перед лицом уже совершенно правильно.

– Вот видишь, обучение приносит плоды, – удовлетворённо сказал я, и поляна опять разразилась смехом.

И именно в этот момент над нами пролетела большая ворона. Она сделала круг, недовольно каркнула и совершенно безошибочно выбрала среди всех Игната. Белая клякса легла ему точно на плечо, и на несколько мгновений вокруг установилась такая тишина, словно неприятельская пуля попала в кого-то из наших.

Игнат медленно повернул голову, посмотрел на своё плечо, потом ещё медленнее поднял глаза к небу. На лице у него появилось выражение человека, которого только что оскорбили настолько необычным способом, что он ещё не придумал, как отвечать.

– Вот зараза… – протянул он, осторожно оттягивая испачканную ткань двумя пальцами и морщась.

– К счастью, – немедленно сказал я и серьёзно кивнул, хотя уголки губ уже предательски ползли вверх.

– Чего к счастью-то? – спросил Игнат и подозрительно посмотрел на меня, явно ожидая подвоха.

– Говорят: коли птица на тебя нагадила – к деньгам, – пояснил я и с видом знатока осмотрел размер пятна. – Судя по куче, тебя ждёт преизрядный капитал.

Поляна взорвалась хохотом. Игнат выругался, но сам тоже не удержался от улыбки и пошёл к кустам искать, чем вытереть мундир. Даже Ефим перестал злиться, а напряжение, которое ещё минуту назад сидело у всех в плечах, немного отпустило.

– Что, Платон, опять свои пляски устраиваешь? – раздался сбоку знакомый голос, и смех постепенно стих.

Я повернул голову. На краю поляны стоял Захар, заложив большие пальцы за пояс и слегка щурясь от солнца. Усы его были привычно подкручены, лицо выражало ту самую смесь превосходства и любопытства, которая в последнее время раздражала меня особенно сильно.

– А ты что-то сказал? – спросил я и повернулся к нему всем корпусом. Голос вышел спокойным, но по тому, как несколько человек сразу перестали улыбаться, стало ясно: вызов услышали все. – Хочешь проверить, пляски это или что-то большее, что позволит солдату стать сильнее и врага победить?

Захар сначала нахмурился. На мгновение даже подался вперёд и отвёл руки от пояса, словно действительно собирался выйти на поляну.

– Дурных нет, – сказал Захар, фыркнул и поправил ус.

– С чего, Захар Никодимыч? Поглядели бы! – крикнул ему кто-то из новобранцев, явно пользуясь тем, что Захар уже повернулся спиной.

Тот не обернулся, только поднял руку и показал кулак. По поляне опять прошёл смешок, а я хлопнул ладонями, возвращая внимание людей к себе.

– Всё, хватит представления, – сказал я, прошёл вдоль строя и по очереди поправил стойку двум бойцам. – Встали. Работаем. И по чучелу бейте так, будто перед вами не мешок с соломой, а человек, который через секунду собирается вас убить. Мириться и водку пить после драки никто не позволит.

– Платон Афанасьевич, а с чего нам водку положенную не выдаёте? – спросил один из салаг.

– Иди сюда, я покажу, – сказал я и поманил говоруна пальцем.

Ефим просиял, что теперь не его стращать буду. А вот говорливый боец тут же понурил голову и шёл ко мне, словно восходил на Голгофу.

На поляну тем временем пришёл ещё и Ванька. Он уселся на поваленное дерево, сорвал травинку и принялся жевать её с видом человека, который явился не тренироваться, а посмотреть представление. Это тоже задело.

Вообще старые егеря в последнее время начинали вести себя так, будто они уже настолько опытны и хорошо знают всё, что может спасти солдату жизнь, что тренировки для них существуют исключительно в воспоминаниях. Это ещё усугублялось тем, что не было, ну или почти не было, у нас офицера.

Предоставлены сами себе, а ведь не хотят признаться, что сложно без наставления командира. И Потапыч со своей ролью не справляется. Я? Делаю акцент на молодых, с них очень тяжело что-то нужное для службы лепить. А вот с этих «профессионалов» вовсе нельзя, за редким исключением, слепить хоть что-то, изменить их привычное представление о службе и бое.

Профессионалы. Настолько профессиональные, что повторять ничего уже не требуется. Хотя человек из моего времени прекрасно понимал обратное: любой навык, если его не поддерживать постоянной работой, тупится очень быстро, а под усталостью и страхом исчезает ещё быстрее. Особенно в бою, когда тело делает не то, что ты когда-то знал, а то, что успел вбить в себя до автоматизма.

Я мог включить старшего унтер-офицера и просто загнать на тренировку весь отряд. Мог приказать и заставить, как заставляли отрабатывать штыковой бой, строевые движения или перезаряжание оружия. Но понимал и другое: переход на чисто уставную форму отношений мог убить то, что делало наш отряд своим. У нас ещё сохранялось ощущение артели, семьи, а иногда и банды: я командовал, но со мной спорили, меня поддевали, иногда ругались, и это почему-то держало людей крепче одного страха наказания.

Возможно, проблема была во мне. Я просто не умел пока правильно объяснить, зачем им всё это. В будущем человек хотя бы видел подобную работу в кино, спорте, армии, а здесь для большинства короткий прямой удар казался почти нелепостью рядом с хорошим размашистым кулаком. Душа русская нараспашку и удары такие.

– Ещё раз! – скомандовал я и хлопнул ладонью по чучелу. – Не торопитесь. Сначала правильно, потом быстро. Быстро и неправильно вы уже умеете.

Люди заработали. Кто-то попадал по мешку хорошо, кто-то больше бил воздух, а один новобранец так вложился в размашистый удар, что сам провернулся вокруг собственной ноги и едва не рухнул в траву. Я успел поймать его за ворот и рывком удержал.

– Платон! А ну сюда! – донёсся от края поляны голос Потапыча.

Я сразу узнал интонацию. Старик стоял у кустов, опираясь на свою мощную палку, которая служила ему и костылём, и уже применялась иногда как аргумент воспитания. Лицо фельдфебеля было недовольное. Именно недовольное, а не злое, что в его случае обычно означало: сейчас будет разговор, от которого отвертеться сложнее, чем от ругани.

– Продолжаете! – крикнул я бойцам, оборачиваясь к ним и показывая на чучело. – Потом захват кисти отрабатывайте. Только без дурости, руки друг другу не ломать. После – десять кругов вокруг поляны и обязательно помыться. Митроха за главного.

– Десять⁈ – возмутился кто-то сзади, и по голосу я даже не стал определять, кто именно. Несколько человек сразу перестали улыбаться.

Я медленно повернул голову и приподнял бровь.

– Могу пятнадцать, – спокойно предложил я.

– Десять хорошо, – немедленно отозвался тот же голос, уже гораздо тише. Рядом кто-то прыснул.

– Я тоже так думаю, – сказал я и пошёл к Потапычу.

Он дождался, пока мы отойдём чуть дальше, где разговор не будут слышать все подряд. За спиной продолжали глухо бухать удары по мешку, кто-то ругался, кого-то поправлял Митроха. Потапыч посмотрел туда, потом на меня и недовольно пожевал губами.

– Ты что из них лепишь? – спросил он, постукивая палкой по земле. – Отродясь такому не учили. Ты что перед собой, казаков каких видишь, которым выверты подавай да подлый бой? Или егеря перед тобой? Заряжать пусть учатся, да позицию занимать, да…

– Ты ведь не об этом хочешь поговорить. Сам же мне дозволение дал.

– Как дал, так и взад возверну, – пробурчал он.

– Давай поговорим… Вспомни тот бой с егерями. Вспомни дорогу, когда Божьей милостью я не преставился, а выжил, а вы меня уже чуть не в мёртвые записали. Хороший короткий удар без большого замаха там разве не пригодился бы?

– Ты зубы-то не заговаривай, – буркнул Потапыч и нахмурился, но голос уже стал тише. Он переставил палку и тяжело опёрся на неё обеими руками. – В драке всякое бывает, то я не спорю.

– Или в доме. Или в лесу. Или когда штуцер длинный мешает, – продолжил я, уже видя, что он хотя бы слушает. – Или когда француз уже схватился за тебя. Что тогда? Просить его отойти на два шага, чтобы честно штыком работать?

Потапыч сердито посмотрел на меня, но ничего не ответил сразу. Меня действительно поражало, что даже он – человек, который видел столько всего, в том числе Измаил, – не до конца понимал, чему именно я пытаюсь учить людей. И ведь я даже не брал всех подряд, в основном новобранцев и тех, кому откровенно не хватало рукопашной школы. Стариков пока почти не трогал.

– Изводишь ты солдат, – сказал Потапыч наконец и кивнул в сторону тренировавшихся. В голосе уже почти не осталось упрёка, только усталость человека, который слишком хорошо знает цену лишнему усилию. – Это раньше, когда мы на телегах могли часть пути ехать, польза была. А нынче? Сколько бы они ни ели, всё едино устают без задних ног. Потом на переходе отстают, едва за последним пикетом поспевают.

Вот тут он попал точно в цель. Я даже спорить сразу не стал, потому что последний день действительно дался нам тяжело.

Пришла информация, что французская кавалерия пытается обойти Вторую армию и рвётся к Могилёву, поэтому Багратион гнал людей быстрее. Переходы удлинились почти на два часа, темп вырос, остановки сократились, и люди, которые шли на собственных ногах, при каждом привале буквально валились в траву.

– Хорошо, – сказал я после короткой паузы и кивнул. – Меньше буду требовать. Круги сегодня вообще уберу, пусть только руки отработают.

Потапыч подозрительно прищурился.

– Вот так сразу согласился? – спросил он и даже чуть выпрямился, словно подозревал подвох.

– А что? Ты думал, я с тобой спорить обязан? – ответил я и развёл руками.

– Обычно обязан, – сухо заметил он, но уголок рта всё-таки дёрнулся.

– Сегодня праздник, – сказал я.

Потапыч хмыкнул, но почти сразу снова стал серьёзным. Он посмотрел куда-то за деревья, туда, где над лагерем висела лёгкая дымка от множества костров.