Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Но было видно, что недовольный. Да мало кто любит, что бы его просили после того, как он уже сам, от своих щедрот благоденствовал.

– За корнета, ваше превосходительство. Того самого, из Ахтырского гусарского. Я хотел просить…

– Знаю, о ком ты, – перебил меня Раевский, и его лицо стало серьёзнее. – Мне докладывали об этом деле. И о твоём участии тоже. Не думал, что такое можно…

Я замолчал, ожидая продолжения. Генерал поднялся из-за стола, размял затёкшие плечи и несколько секунд смотрел на карту. Стоя он казался ещё выше и массивнее.

– Ты не глуп… словно бы и учился и много слышал, думал… Весьма занятный ты солдат. Но скажу, поймешь ли… Князь Васильчиков – шеф Ахтырского полка, и ссориться с ним из-за корнета я не намерен, – наконец сказал Раевский, повернувшись ко мне. – Тем более вмешиваться прямо в дела чужого полка. В армии, Белавин, кроме справедливости существует ещё подчинённость. Иногда она раздражает, но без неё армия очень быстро перестаёт быть армией.

– Понимаю, ваше превосходительство, – ответил я, хотя внутри уже неприятно похолодело.

– Не спеши хоронить свою просьбу, – остановил меня Раевский, заметив мою реакцию. – Я сказал, что не стану ссориться с Васильчиковым. Но поговорить с ним могу. Ничего не обещаю. Если обстоятельства действительно такие, как мне передавали, постараюсь помочь без шума и без того, чтобы один генерал учил другого управлять собственным полком.

– Благодарю, ваше превосходительство, – произнёс я уже совершенно искренне и чуть склонил голову.

– Благодарить будешь, если получится. И… – он тем же, колючим, взглядом посмотрел на меня. – Вы там какого-то важного барончика отправили к праотцам. А он из вольтижеров французских, но был связным со шпионкой… Впрочем, это не для тебя уже. Так вот… Считай, есть у кого-то должок к тебе.

– Рад стараться. Может в чем помощь нужна?

Генерал усмехнулся.

– Голову повело от милости моей? Какая с тебя помощь? Ну да буду помнить, коли что, – ответил Раевский и вернулся за стол. – А теперь последнее. Раз твой прежний полк ушёл, а ты остаёшься здесь, завтра передадут тебе несколько человек.

– Каких именно, ваше превосходительство? – спросил я, уже по интонации чувствуя подвох.

– Пехотинцев, отставших от своих частей. Справилили же вы у Бобруйска? А там много свободных отрядов составили полк. И бились же… Есть легкораненые, уже способные нести службу. Есть несколько человек, которых пока подозревают в дезертирстве, но окончательно ничего не доказано, – пояснил Раевский, перебирая бумаги. – Разберёшься. Учить людей, как я понял, умеешь. Вот и учи. Из годных соберёшь команду, негодных представишь обратно. А если кто действительно решит бежать – тогда уже разговор будет другой.

Прекрасно. Просто замечательно.

«Было бабе скучно – купила поросенка,» – такая присказка пришла в голову.

Был у меня обоз, сестра, куча чужого имущества и несколько уцелевших товарищей. Теперь к этому хозяйству добавлялись потерявшиеся пехотинцы и люди, которых пока не решили считать дезертирами. Ещё немного – и мне выдадут цыганский табор, полкового козла и попросят из всего этого сформировать батальон.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Постараюсь привести их в чувство, – ответил я, подавив желание уточнить, полагается ли к подозреваемым в дезертирстве инструкция по применению.

– Вот и хорошо. Завтра представишь список людей, бывших с тобой в бою. Получишь приказ о производстве и новых людей. А сейчас ступай, – распорядился Раевский, уже придвигая к себе очередное донесение. Потом всё же задержал меня взглядом и добавил: – И Белавин… если опять полезешь удерживать неприятеля горсткой людей, сначала подумай, как потом эту горстку обратно вывести. Мне живые солдаты полезнее героически погибших.

– Постараюсь помнить, ваше превосходительство, – ответил я и, получив короткий кивок, развернулся к выходу.

Когда я выбрался наружу, ночной воздух показался почти ледяным после душного шатра. Несколько мгновений просто стоял, привыкая к темноте и пытаясь уложить в голове всё, что произошло за этот короткий разговор.

Старший унтер-офицер. Пять рублей каждому выжившему. Пятый егерский уже далеко впереди. Имущество оставляют нам, но лишнее оружие придётся продать. Аглаю официально терпят при лазарете. За корнета Раевский обещал поговорить. А завтра мне ещё выдадут неизвестно кого и предложат сделать из них солдат.

Неплохой улов для одного ночного визита. Но и не фееричный триумф. За спасенного офицера могли бы и офицера мне дать. Подвиг же. Но нечего расстраиваться, уже то хлеб, что не хуже стало.

Обратно я шёл уже без сопровождающего. Штаб по-прежнему не спал: между шатрами двигались тёмные фигуры, посыльные придерживали за поводья уставших лошадей, из-под пологов пробивался свет. Однако стоило отойти дальше, и ночная армия снова превращалась в огромное спящее существо. Тлели костры, возле оружейных козел прохаживались часовые, на земле и охапках сена вповалку лежали солдаты. Кто-то храпел так, словно пытался перекричать артиллерийскую канонаду, кто-то кашлял во сне, а один человек даже не проснулся, когда я едва не наступил ему на ноги.

Усталость вернулась разом. Пока стоял перед Раевским, организм ещё изображал из себя исправного русского военнослужащего. Теперь же бок снова заныл, ноги налились тяжестью, а мысли путались. Больше всего не давало покоя известие о Пятом егерском. Где-то впереди, уже ближе к Орше, уходили люди, к которым я успел привязаться. А я оставался здесь, возле арьергарда, со своим маленьким обозом и всё разраставшимся хозяйством.

До наших повозок оставалось ещё несколько сотен шагов, когда я понял, что там что-то не так.

Слишком светло.

Возле телег горело сразу несколько костров, хотя я точно помнил, что перед уходом люди укладывались спать. Теперь же оттуда доносились голоса, кто-то громко засмеялся, другой человек ответил ему, и сразу заговорили ещё несколько.

Первой мыслью были комиссариатские.

Если эти хомяки решили явиться ночью, то зря я так хорошо разговаривал с генералом и так плохо – с ними.

Я ускорил шаг.

И вдруг услышал голос.

– Да не было там никакого сома, мать твою! Коряга меня по ноге шарахнула! – громко возмущался кто-то возле костра, и от одного этого хриплого голоса я остановился посреди дороги.

Свои!

От авторов:

Катастрофа Бронзового века. Первая глобальная цивилизация рухнула под напором стихии и войн. А ведь все еще можно спасти… /work/425225

Глава 12

Довская дорога.

18–21 июля 1812 года.

Несколько мгновений я просто стоял, боясь поверить собственным ушам, а потом почти побежал. Потом, когда увидел вновь некоторое время стоял, не сразу доверившись и собственным глазам. Мало ли, ночь, туман… усталость и привиделось.

Еще и бок отозвался болью, но сейчас мне было плевать на нее.

Между телегами толпились люди. Аглая выскочила к ним прямо в длинной рубахе, только накинув поверх одеяло, и теперь хлопотала возле лежавшего на сене раненого. У костра сидели грязные, оборванные, осунувшиеся егеря. Не все. Это я понял сразу. Но много.

А посреди них сидел Потапыч.

Грязный так, словно лично измерял глубину каждой канавы от Бобруйска до Рогачёва. Мундир разорван на плече, на лбу свежая ссадина, борода слиплась от воды и грязи. Один сапог заметно отличался от второго. Но он был жив.

Крёстный увидел меня, медленно поднялся и несколько мгновений тоже молчал.

– Ну чего застыл? Не признал? – спросил Потапыч, пытаясь усмехнуться, хотя голос у него предательски дрогнул.

Я подошёл и молча обнял его. Стиснул так, что он охнул, но почти сразу сам ударил меня ладонью по спине.

Крёстный охнул, хлопнул меня по спине и только тогда засмеялся.

– Полегче, ирод, я и без тебя едва целый, – проворчал Потапыч, отстраняясь и внимательно меня разглядывая.

– Я думал, ты погиб, – сказал я, чувствуя, как горло вдруг перехватило.

– А я думал, ты погиб. Выходит, оба дураки, – ответил крёстный и быстро провёл ладонью по глазам, будто туда попал дым.

Следом я обнял Захара, Ваньку-Балагура, осторожнее – Емельяна, который всё ещё был бледен и слаб. Его так, за компанию. Вернулся с лазарета, выжил и быстро приходил в себя. Чего бы не обнять

Наверное, выглядел я ребёнком, потерявшимся на ярмарке и наконец нашедшим родных, но плевать. За последние дни слишком многие исчезали внезапно, чтобы стесняться радости оттого, что эти живы, стоят рядом и матерятся знакомыми голосами. Ванька отстранился, оглядел меня и попытался пошутить, что ещё немного – и я начну их целовать, однако глаза у него подозрительно блестели. Потапыч ничего не сказал, лишь задержал ладонь у меня на плече на лишнюю секунду, а потом велел садиться к огню, пока кашу без меня не сожрали. Так всё и вернулось на место.

Я оглядел остальных. Людей было чуть больше двух десятков, несколько раненых. Один лежал с перевязанным плечом, другой сидел, вытянув перед собой босую ногу, которой уже занималась Аглая. Среди вернувшихся оказался и немолодой фельдфебель с густыми усами; тот тяжело опирался на подобранную где-то палку и заметно хромал на правую ногу.

Не наш. Да тут шестеро были не наши. Как и раньше, мы собирали людей под свое крыло.

– Ну… будет тут сырость разводить! – сказал Потапыч.

А ведь сырость была от сгущающегося тумана и от самого старика, глаза которого наполнились влагой. И он явно этого стеснялся, отворачивался, пряча эмоцию. Вот только он уже был окружен людьми в зеленых мундирах, и не только в них, но уже ставшими по духу егерями.

Потапыч прокрутился… Остановился и уже не стал скрывать слезы. Да и не только он… В этом мире, времени, не так чтобы слабостью считаются слезы. Люди редко сдерживают внутри себя эмоции.

Но скоро, не прошло и получаса, как мы почти закончили фонтанировать проявлениями чувств и расселись у центрального костра. Внутри, у самого огня были старшие егеря, не важно, в каких чинах. Но это наш костяк.

Дальше располагались те бойцы, кто пристал к нам еще во время выхода к армии, первого. Ну и дальше те стояли, а не сидели, те, кто пришел с Потапычем и другими. Ну и соседи пожаловали.

Мы были в неплохих отношениях с полком арьергарда, который занимался дежурством в самом хвосте. Нет, не с офицерами. Они хоть сильно носами и не крутили, но давали понять, что стену субординации и сословности ломать не позволят.

А вот солдаты и унтер-офицеры вполне шли на контакт и мы даже в какой-то степени сдружились.

Сейчас, захотел бы враг пробраться в расположение русской армии, минуя пикет, сделали бы это без проблем. Пикета, считай, что и нет. Он за нашим центральным костром собрался и жаждет «сказок на ночь». А ничем иным рассказы о приключениях егерей не могут быть. Иначе, если не было сложностей, то почему так долго они выбирались и нагоняли армию.

– Как выбрались? – спросил я, усаживаясь возле Потапыча и переводя взгляд с одного знакомого лица на другое.

– Чудом, если коротко, – ответил крёстный и протянул исцарапанные руки к огню. – Когда ушли, французы ещё сильнее прижали. Вольтижеры их были у реки. Так что пострелять еще пришлось. И под огнем уходили. Лодок нашли три. В одну народу набилось столько, что чуть сразу не потопили. Вторая текла, третью пуля в борт достала. Потом ещё на мель сели.

– И что сделали? – спросил я, уже примерно представляя ответ.

– В воду полезли, что ещё, – пояснил Потапыч и поморщился, словно холод Днепра до сих пор сидел у него в костях. – Где по пояс, где по грудь. Лодки руками сталкивали. Течением нас раскидало. Одного унесло, двоих потеряли из виду. На другом берегу собирались уже в камышах.

Один из егерей, сидевший напротив, невесело усмехнулся и показал на ноги крёстного.

– Потапыч ещё сапог утопил. Теперь мой носит, – пожаловался егерь, но по его лицу было видно, что настоящей обиды нет.

– Не твой, а временно реквизированный для нужд армии, – важно поправил его Потапыч и пошевелил ногой в явно тесном сапоге. – Второй мой французам оставил. Пусть знают русскую щедрость.

Люди засмеялись, и от этого смеха мне вдруг стало легче. Потом Потапыч продолжил уже серьёзнее: на западном берегу они сразу ушли от реки, потому что рядом появились французские разъезды.

Днём они прятались в лесу и оврагах, ночью двигались на восток. Еды почти не было. Только на вторые сутки наткнулись на несколько дворов, где женщины дали хлеба и молока. Потом едва не столкнулись с казачьим разъездом, который сначала принял их за французских мародёров.

– И как доказали, что свои? – спросил я, глядя на Потапыча.

– Матом, – совершенно серьёзно ответил крёстный. – Наш Федька так казака обложил, когда тот карабин поднял, что сразу всем понятно стало: русский человек.

Вокруг опять рассмеялись. Даже хромой фельдфебель усмехнулся в усы, а Аглая, продолжая перевязывать раненого, покачала головой.

– Казаки и сказали, куда армия ушла, – продолжил Потапыч. – Потом уже по дорогам пробирались. Людей по пути ещё собирали. Фельдфебеля вот нашли. Он от своих отстал после ранения, но идти может. Ещё двоих пехотных подобрали, одного потом его часть забрала.

Я посмотрел на лица вокруг костра. Измученные, грязные, заросшие, но живые. Не все вернулись, и Потапыч сразу предупредил, что точного числа погибших не знает. Кого-то видели убитым, кто-то просто исчез во время переправы и отхода. Значит, надежда ещё оставалась.

– Никого, кого своими глазами мёртвым не видел, пока хоронить не стану, – упрямо сказал Потапыч и посмотрел на меня. – Мы же добрались. Может, и другие выйдут.

– Значит, будем ждать и спрашивать у разъездов, – согласился я, после чего вспомнил о разговоре в генеральском шатре. – А у меня для вас тоже новости есть. Раевский про наш бой знает. Сказал, что действиями доволен.

Лица сразу стали серьёзнее. Даже те, кто до этого переговаривался между собой, притихли.

– И каждому, кто участвовал и выжил, приказал выдать по пять рублей, – продолжил я, наблюдая, как один из егерей недоверчиво приоткрыл рот. – Кроме того, вашего покорного слугу произвели в старшие унтер-офицеры.

Потапыч некоторое время смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и перекрестился.

– Слава Богу. А я уж испугался, что тебя в офицеры произвели. Совсем бы человека потеряли, – сказал крёстный, и вокруг снова раздался смех.

– Не дождётесь. Но завтра нам ещё людей выдадут, – сообщил я, решив добить его окончательно. – Несколько отставших пехотинцев и тех, кого подозревают в дезертирстве. Генерал велел мне их учить.

Улыбка с лица Потапыча медленно исчезла.

– Дезертиров? Тебе? Нам? – переспросил он, с подозрением глядя на меня, словно это я сам где-то раздобыл себе подобное пополнение.

– Пока только подозреваемых, – уточнил я. – Может, прекрасные люди. Душевные.

Потапыч посмотрел на остальных, затем на наши повозки и покачал головой.

– Чего? – спросил я, уже понимая, что сейчас последует.

– Ничего, – ответил крёстный, устраиваясь ближе к огню. – Просто нормальных тебе, похоже, уже не доверяют. И я не помогу. Хватит с меня уже наставничать. Вон, вас последними выучил. Будет с меня.

Он говорил, а другие только усмехались. Бурчит старик. Но он не сможет устоять и не влезть в процесс обучения новобранцев. Все это знали.

Я стоял среди СВОИХ, слушал знакомые голоса, видел живого крёстного, Аглаю, которая сердито отчитывала раненого за попытку самому размотать повязку, и впервые за несколько дней чувствовал, что внутри становится чуть спокойнее.

– Гуся и уток жарить будем? – спросил Ванька. – Уже сколько верст их тащим?

– Вот и займись! – отмахнулся Потапыч.

Ванька не расстроился. Он умел перепоручать…

– Ефимка! – позвал он парня, что так и был рядом с нашим отрядом. – Рад видеть тебя. По сему… гуся и уток хочешь испробовать?

– Да понял я, ныче займусь приготовлением, – сказал Ефим.

И был явно не расстроенным. Напротив, счастлив помогать. Это стремление угодить всем становится навязчивым.

Пятый егерский уходил всё дальше к Орше. Армия продолжала отступать. Французы были где-то позади, и война никуда не делась. Завтра предстояло разбираться с комиссариатскими чиновниками, продавать лишнее оружие, принимать неизвестных пехотинцев, выяснять судьбу корнета и пытаться сделать из случайно собранных людей хоть какое-то подобие нормальной команды.

Но всё это будет завтра. Сегодня вернулся Потапыч. Вернулись егеря, которых я уже почти заставил себя считать погибшими.

И на одну ночь мне этого было достаточно.

* * *

Следующие два дня мы продолжали идти вместе с арьергардом Второй армии, медленно приближаясь к Мстиславлю. Дорога раскисла, обозы растянулись, лошади выбивались из сил, люди ругались на грязь, ветер и начальство, но двигались.

Иногда впереди слышалась канонада, иногда по колоннам прокатывалась тревога, и тогда уставшие солдаты мгновенно менялись: секунду назад человек едва волочил ноги, а уже через миг подтягивал ремень, проверял кремень и всматривался в лес.

Ночами холодало. Мы спали урывками, сушили у костров портянки, латали одежду. Потапыч хромал сильнее, чем хотел показывать, Емельян берёг бок, а у меня самого временами покалывало там, где тело напоминало о недавних приключениях.

Хуже было другое – отступление въедалось в голову. Когда день за днём идёшь не туда, куда хочешь, а туда, куда тебя гонит война, очень легко начать думать, что так будет всегда.

Еще и награждение это… Пришел служащий, чтобы выдать деньги, начал возмущаться, что нас много, ушел… через пару часов пришли твое служащих, выдали деньги, причем не всем, а ровно двум третям бойцов. И ничего слушать не хотели.

Ни тебе построения и торжественного вручения награды, ни слов благодарности. Но хоть так.

О корнете сведений не было. Гауптвахта была далеко впереди. Но хоть Журавлевич пошел на поправку. По крайней мере, Франц-доктор уже не так уверенно говорит, что капитан непременно умрет. А тут еще и я опростоволосился.

– Да, не те харчи, к чему привыкли мы. А сало уже заканчивается, нужно бы сохранить, мало ли ещё какие голодные времена придут, – пробурчал я, ковыряя ложкой жидкую кашу и с неудовольствием разглядывая её содержимое.

Рядом сидел Потапыч, и, судя по тону, каким я говорил, да даже по лёгкой хрипотце, голос мой сейчас больше соответствовал старому фельдфебелю.

Немного охрип. Ещё и насморк. В принципе, связки я напрягал уже во время боя, а тут и погода изрядно испортилась: похолодало, ветер стал колючим и злым.

– А ты в сумку ему что-нибудь дал, интенданту этому? – спросил Потапыч, покосившись на меня поверх миски. – Вот он тебе и солонины отвесил меньше, и поди докажи. И крупа чахлая, перебирать надо, как бы не треть выбрасывать, чтобы не потравиться, – продолжил он, недовольно помешивая кашу ложкой.

И ничего с толком не ответишь. Да, так получилось, что именно я принял у интендантов по описи всё, что нам полагалось. Может, не сам лично генерал нас на довольствие поставил, но, по крайней мере, дал такое поручение своим офицерам.

Нужно было десять раз проверить товар, ну или продукты питания, которые нам полагались, а уже потом соглашаться или нет.

Хотя в своё оправдание можно было бы сказать, что я ожидал хоть каких-то бумаг. Чтобы с меня потребовали роспись – вот тогда я бы уже начал крутить носом и всё проверять.

А тут пришёл один… Не скажешь, что он вообще интендант, даже в мундире без знаков отличия. С ним солдатики принесли мешки, поставили и ушли.

Оказывается, нужно было перегородить дорогу и всеми силами, чуть ли не впившись зубами в рукав этого самого интенданта, вначале проверить всё, что он даёт, а уже потом его отпускать. А если он развернулся и ушёл, то теперь всё – уже ни до кого не достучишься и правды никакой не найдёшь.

Но в итоге оправдывайся или не оправдывайся, а всё едино получается, что наш особый отряд, который оказался оформлен аж при генеральском штабе, довольствие получил, но никакого удовольствия от него не заимел, в чём моя вина несомненно есть.

Привык в будущей жизни к различным документам, к тому, что каждый наш вздох и взгляд может нормироваться и быть положен на бумагу под роспись, ещё и с печатью.

Может, и здесь в армии что-то похожее есть. Однако при переходах, как я понимаю, интенданты имеют своё понимание порядка. Насколько же был прав Александр Васильевич Суворов, которому приписывают слова, что каждого интенданта после определённого срока службы можно без стеснения и даже не спрашивая, как зовут, вешать на ближайшем дереве – и будет за что.

А может, меня смутил тот щуплый. Но не могут интенданты быть такими худыми. Или могут?

Я ел почти пустую кашу, в которой от мяса остался, наверное, только слабо уловимый запах, да и тот намекал, что мясо было не первой свежести.

– Ты бы сходил, что ли, к генералу да спросил у него, раз тебя принимает аж сам Раевский, что да как. Да и как там с нашим Карлой дела, – сказал Ванька-Балагур, доев свою порцию и выскребая ложкой остатки каши со дна миски.

Правда была в том, что Гурам в последнее время, после того как побратимы вернулись в расположение армии, был сам не свой. Изрядно погрустнел.

– Раз генерал сказал, что попробует разобраться в этом деле, значит, так оно и будет, – недобро пробурчал я, слишком резко воткнув ложку в кашу.

А кому понравятся такие нападки, да ещё и усиленные чувством вины? Или кому понравится быть обманутым?

Нет, я ещё найду возможность и способ этого интенданта прижучить, истребовать с него всё, что нам полагается, и даже больше.

– В следующий раз пускай харчи принимает Емельян, – заключил Крёстный, после чего Емельян посмотрел на меня и пожал плечами: мол, не обессудь.

Да, он уже вернулся из лазарета. Сказать, что был полностью здоров, нельзя. Но Потапыч вон даже медика только один раз навестил, и то по исключительному знакомству – Аглая привела.

Мол, стыдно им в телегах валяться, когда там много раненых и тяжёлых болезных.

Между прочим, с этим я частично согласен. Пусть такого понятия, как вирус, в данном времени нет, но сами вирусы никто не отменял. И в лазарет в последнее время хлынули в немалом количестве люди с явными признаками гриппа. Были уже и смертельные случаи.

– Браты, мы не можем вот так идти в хвосте армии, – сказал Захар, отставляя пустую миску. – Не пришей кобыле хвост, ненужные никому. В полк нам надо идти. Где там наш родной Пятый егерский? – продолжил он, принимаясь расчёсывать свои роскошные усы частым гребнем.

Усач уже успел умять кашу и сейчас внимательно расчёсывал усы, выискивая частым гребнем вшей или гнид.

Эта напасть добралась и до нас. Но если все остальные постриглись и даже побрили головы наголо – в том числе и я сейчас блистал лысиной, – то Усач от своих усов отказался избавляться наотрез. Ну а насекомым же нужно где-то жить – вот в усах они, видимо, и обитали.

– К Мстиславлю идти надо или хотя бы к Орше, – сказал я, потерев ладонью лысую голову. – Если раньше мы были вообще никому не нужны, то теперь приписаны к штабу, – продолжил я, оглядывая сидевших у костра братушек.

– Это да. Но ничего не выйдет. Мы на службе, и вольница наша закончилась. Уйдём – так ещё и в дезертиры спишут, – задумчиво ответил Потапыч, медленно растирая больную ногу.

Сидели молча, уставшие, причём скорее не физически, сколько морально. Сами переходы давались нам вполне сносно. Мы плелись в самом хвосте арьергарда Второй армии. Часть вещей ехала на телеге, кто-то был верхом, а кто-то садился на край повозки и таким образом сильно сберегал ноги, уповая на выносливость коней.

Зато благодаря этому сбережению сил хватало энергии на тренировки. Все, кроме Потапыча и пока ещё Емельяна, у которого имелась веская причина в виде последствий ранения, бегали, прыгали и отрабатывали различные удары.

На нас смотрели, как на умалишенных. А я понимал, что с каждым днем мой отряд становится сильнее. А может, так и вовсе постепенно меняет военную специализацию. Такой вот отряд получается, который может работать в отрыве от других воинских частей.

Партизанский? Еще бы подтянуть навыки верховой езды и выживаемости, устройстве быта, – сильнейший отряд был бы. Может еще переиграем? И пошалим на французских коммуникациях в будущем?

От автора:

Приключения лётчика Лёхи Хренова! Пилот, авантюрист и магнит для неприятностей. Воздушные бои, любовь, война, друзья и опасности на каждом шагу.

/work/643822