Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Солдат Отечества 2

Глава 1

Бобруйск

16 июля 1812 года

Мы рубили деревья, иные подрубали, чтобы навалившись можно было их опрокинуть на врага. Делали завалы заранее так, чтобы к нам не пробраться по большому фронту. Чтобы численное преимущество врагу было сложнее использовать.

Слева река, дальше небольшой пролесок, где мы. Позиция выгодная, особенно для егерей. Небольшая возвышенность, открыто поле внизу. Мало только нас. Тут бы батальон мог бы сдерживать и полк французский и даже больше. Ну если так же обложились бы оружием с ног до головы. Благо, что стволов у нас много. И никому мы ничего не отдали.

Метров шестьсот, не больше в длину было поле, где и развернутся действия. Так и фронт растянулся. А дальше, в нашем тылу, возвышались небольшие холмы. Почему такую диспозицию не увидели генералы? Это же очень выгодно для обороны и можно не пропустить, надолго задержать врага.

Да, я толком не знал, может есть немало дорог, по которым легко было бы обойти. Но все же…

– Братцы… осталось час с четвертью простоять, чтобы приказ выполнить. Да поможет нам Бог! – по-человечески, без спеси и заносчивости, сказал офицер.

Он как быстро прискакал к нам, так же и ретировался. Много суеты проявляет. Тут или доверяй полностью, либо становись рядом и штуцеры подавай. Пусть и недолго, так как центр без хоть какого командования просто рассыплется.

Мы остались одни. Сами. «Но с усами», – подумал я, при этом с усмешкой посмотрел на Усача.

– Что? Не так что? – всполошился он.

– Все так. Но взял бы ты кого вторым, – сделал я последнюю попытку достучаться до усатого младшего унтера.

Не хотел он. И считал, что я, взяв одного из юных, только наверное на год старше меня, или сверстника, егеря вторым номером только хуже придумал.

Нет, я уже посчитал и рассчитал. Мне будут заряжать штуцеры, я буду стрелять. У меня получается куда лучше это делать, чем у второго номера, которого наверное только и учили заряжать те полгода, что он в армии.

А еще, если один сосредоточен на стрельбе, он не теряет концентрацию, целится и работает эффективно. А заряжание – это же серьезная физическая и эмоциональная нагрузка. Тут нужно перестроится на другой лад.

У нас на двоих с Тихоном, как звали напарника, было сразу же четыре штуцера, больше, чем у кого другого. Ну на это хоть хватило моего авторитета, ну и жадности, как посчитали многие. Так что минимум, но четыре выстрела я смогу произвести, не отвлекаясь. А Тихон заверял, что заряжает быстро.

– Одного черти забрали, другого привели, – так отреагировал Потапыч на появление прапорщика.

Но старый фельдфебель тут же «напялил маску» на лицо.

– Ваше благородие. А мы тут готовыя, – сказал крестный.

– Штыки примкнуть сразу! – не обращая внимания на старика, орал наш поручик сорванным голосом. – Без команды не стрелять! Егеря – бьете только по эполетам и лошадям! Выбьем офицеров – стадо само разбежится! Подло это, но иначе нам вовсе не простоять и минуты, когда француз подойдет.

– Разбегутся они, как жа! – бурчал Потапыч.

– А разбегутся? Платон Афанасьевич? – с надеждой в голосе тихо, почти шепотом просил Тихон.

Вон, даже по имени-отчеству меня назвал. Боится, трясется… Но и я ведь не камень, даже когда получил вторую жизнь, а может еще и как раз поэтому, боюсь, что все нутро горит. Но страх – нормальная реакция человека. Я умею чувствовать его, но одновременно и делать то, что должно.

– Нет, Тихон, – конечно я не стал вытирать воину сопли. – Не разбегутся. Но если ты будешь хорошо заряжать и быстро, то мы убьем много врага, могут и отстать.

– Я буду, Платон Афанасьевич, я жа заряжал, умею. Воно и камни приготовил на всех наших позициях, чтобы прикладом бить, вгоняя пулю. И пули подгонял под стволы, чтобы уж сильно большими не были, и молотки… два…

– Хватит, я вижу, – сказал я жестко, и еще посмотрел на него сильным, командирским взглядом. – Будет тебе раскисать! Думай только о том, как заряжать! Все!

– Да, да…

Нет, парень не из робкого десятка. В первом бою он был в лесу и оттуда стрелял, по его словам даже один раз попал. Ну а во время засады на французов даже в рукопашной успел поучаствовать.

Но тут, когда на горизонте показались французы, когда они уже стали группироваться и готовиться к бою, подозревая, что нарвались на русский арьергард, ведь и не понять, сколько тут нас, особенно в лесу и между холмами…

– Все ли понятно с приказов моих? – продолжал кричать, но все больше терять голос, переходя на хрип, поручик.

– Не извольте сумневаться, ваше благородие, – за всех ответил Потапыч.

– Да? Ну ладно… я тогда в линию. Вы это… сами…

– Да говорил же уже, малахольный, – зло пробурчал Захар.

Тоже нервничал. А тут еще от офицера передавалось волнение и растерянность.

Но убежал поручик к центру, где собрана была линейная пехота, и тут же стало как-то легче. Когда не кричат, пусть и не дословно, что все плохо и мы умрем, как-то более позитивно смотришь на жизнь и скорое сражение.

Еще пять минут… десять… время же идет. Французы остановились, высматривают, кто тут им дорогу перегородил. Может медлительные попались? Пока конные разъезды, потом еще и совещаться… А там и час пройдет.

Нет, нельзя рассчитывать на это.

– Не робей, Тихон! – все же я подбадривал больше не себя, а своего второго номера.

Он сидел, обложившись оружием: штуцерами, пистолетами, четырьмя гранатами, судорожно меняя одно с другим, явно таким образом проявляя нервозность. И это передавалось и мне, а еще и раздражало. Вот только я понимал, что если даже наору на парня, который чуть ли с ума не сходит, еще чего и вытворит. Или закроется в себя вовсе.

– Ты хоть не побежишь? Точно стойко будешь воевать? – спросил я.

– В том не сумневайся, – неожиданно решительно, громко, почти что прокричал он.

– Угу, – последовало от меня многозначительно.

А потом я, стараясь хоть что-то рассмотреть, уставился на врага. Уже кое-что можно было и увидеть. Они шли… Прошло еще сколько-то времени, подскакали к нам французские конные, даже хотел стрельнуть в одного, кто оценивал наши препятствия для конной атаки.

Потом еще минут двадцать… Но они пошли. С ходу, с маршевых колонн французы перестраивались побатальонно и шли в атаку. Да, ничего не скажешь, выученная армия. Сложно с ними придется. Ну да справимся. Потом… а сейчас?

Французская колонна надвигалась словно бы сквозь марево, как в фильме бы сделали, чтобы было эффектно, по пояс с утреннем тумане. Вдруг захотелось оказаться в теплом, таком уютном, кинотеатре. Но, нет… Я тут, я актер, от которого ждут подвига. И не собираюсь разочаровывать зрителя.

В центре французских построений постоянно били барабаны, как словно бы мне стучали по голове. Они отбивали гипнотический ритм.

– Бам– рам-дам, бам-рам-дам!

Земля дрожала от поступи кованых сапог. Французы шли плотно, плечо к плечу, подбадривая себя криками «Слава Императору!», и ощетинившийся штыками фронт колонны казался несокрушимым.

Но… наш полк не двигался, за что я уже мысленно обратился к Господу Богу и поблагодарил, что он дал понимания нашему капитану, исполняющему обязанности не меньше, чем за полковника, чтобы он не отправлял готовые линии русских богатырей на встречу к французам. Полк ждал их на гребне холма в абсолютном, пугающем молчании. Молчал даже крикливый и строгий, еще и явно любящий покрасоваться, капитан. Суровое ожидание встречи со смертью.

Русские братья, на правом фланге, отличие от тех, что расположились по центру на холме, стояли развернутым линейным строем всего в шеренгу глубиной. Линия была не стройной. Для того, чтобы она была строгой, нужно и больше офицеров и больше опытных унтеров. С последними было вроде бы и не плохо, не катастрофично мало. А вот офицеры…

– Правый фланг слабоват, – пробурчал я себе под нос.

Но тут же подумал, что может статься, что куда как слабее мы, наш левый фланг. Тут линейной пехоты, ну кроме тех, кто к нам в отряд прибились, было всего с сотню человек. И сейчас они выстроились в хлипкую линию на опушке подлеска у реки, частью заграждая нам вектора стрельбы. Подойти к ним что ли? Объяснить? Впрочем, нас, егерей, и тех кто взялся за штуцеры из пехоты, столь немного, что и тех пространств для стрельбы, что открытые хватало с лихвой.

Не внушал у меня доверия и тот старший унтер, что командовал аж почти ротой. Сумасшествие… всего ротой!

– У них две пушки на правом фланге. У нас… а у нас, – вон, Михайло, – отшучивался Ванька. – Он огромный, как скала. Увидит француз такого, побежит и сапоги оставит.

Опять страх прячем за юмором. Аж кричим шутки, так как Ванька от меня в метрах пятидесяти был, на своей позиции.

А линейные должны слышать наши крики, но стоят, как статуи, плотно и почти не шевелятся. Вышли из леса, на опушке. Ну не правильно это. По-нашему, по-егерски неправильно.

И я понимал, что такой вот фельдфебель, как Потапыч – относительно инициативный – это исключение из правил. Мало таких. Ну и егеря все же, как прадедушки снайперов, и диверсантов, имели чуточку, но больше инициативы. Не нужно строем ходить, другая специфика. Так что скудные командирские ресурсы на нас не расходовали.

– Готовься! – между тем прокричал Потапыч.

Его приказ был, конечно не бесполезный, но не обязательный. Французы начали проходить условную черту, которую мы наметили себе, расстояние, с которого можно нам работать. И это значило, что теперь каждый работает самостоятельно, выбирая цели. И каждый был готов к такому.

– Бах! – уже начали звучать выстрелы.

Пришлось посмотреть на результат стрельбы товарищей, прежде чем выбрать цель.

Вдох… выдох… Ствол чуть в сторону, к центру сводного полка, чтобы наверняка не задеть пехоту на нашем фланге.

Штуцер лежал стволом на прочной рогатке. В прицеле, который я сам себе на двух штуцерах установил, смог скорректировать и сделать под себя, появился французский офицер. Повезло ему, явно же стреляли, но не попали. Но мне он открывался очень удачно.

Француз извлек шпагу из ножен, подгонял своих солдат, но оставался чаще чуть за ними, не выпячивался, тем поставляясь мне, сбоку. Уставом ли у них такое правило? Наши-то, насколько я знаю, впереди солдат вышагивают чаще.

– Бах! – в плечо лягнуло.

Тут же я передал, даже не поворачиваясь, один штуцер своему напарнику, беря в руки второй.

Смотреть на дела свои было когда. В момент смены оружия. И вроде как ранил… Француз упал, но не погиб, задергался.

Уже звучали выстрелы, уже бахнули две пушки вдали. Бой начался.

– Бах! – еще мой выстрел.

Потом еще… еще… Тихон не успевал перезаряжать, но после отстрела четырех штуцеров, у меня было не более пяти секунд, когда я вновь оказался с винтовкой в руках. И я видел, что еще один штуцер готов. Тот, пуля в который вошла при помощи удара прикладом о камень. Другие нужно забивать молотком. Но Тихон целую мануфактуру тут устроил, проводя манипуляции сразу со всеми штуцерами.

Так, вдвоем, работать получалось все равно быстрее. Хотя и суеты было много.

«Пушку бы тут!» – подумал я, но не произнес свои мысли вслух.

Работал молча, поборол страх, с холодной головой подходил к делу. Не нужно отвлекать моего заряжающего.

На нашем фланге французы замедлились. Тут и французов мы выбили, уже два десятка вражин положили. И как-никак, но мы в лесу. Не выйдет линией нас продавить. Да и судя по всему, французы не мудрствуя лукаво, решили бить в центр. Хотя…

Батальон французов направился в нашу сторону.

– Заряжай, не бей! – кричал Потапыч. – Оставить заряды!

Его задумка была злой, может и нечестной, но невыносимо рациональной. Понятно, что наш заслон из роты линейной пехоты французы сметут. Но тут уже должны мы будем отстреляться, чтобы не пустить врага входу на свои позиции.

Я стал помогать Тихону перезаряжать штуцеры, два гладкоствола тоже были готовы к стрельбе.

– Ба-бах! – разрядились наши линейные.

Мы были чуть на возвышении, было видно, что врагу нанесли потери. Вот только французы… Их ответный залп был сокрушающим. Половина нашего заслона полегла и враг начал движение.

Завязался рукопашный бой. И тут бы помочь… Но, нет. Только в том нужно помогать, в чем сильны. Нужно выбивать врага с расстояния. А скрестить клинки, к сожалению, вполне вероятно, что придется.

– Бей! – закричал Потапыч. – Старайтесь не по своим.

Тут же я произвел выстрел. Мимо. Но не потому, что я такой вот дряной стрелок, а меня опередили и офицер-француз был сражен русской егерской пулей и завалился, минуя мой «подарок».

К чести русской линейной пехоте, они откатились к нашим позициям и стали формировать десятки, чтобы хоть такими куцыми залпами, но давить француза. Вот и получилось, что мы придержали врага, а линейные помогли в этом. Батальон… Целый батальон неприятеля откатился, когда мы разрядили все свои штуцеры.

Ну да, можно подумать, что тут не меньше роты, а у страха глаза велики и французы тоже боятся, так нарисуют у себя в воображении, что у нас тут и батальон егерей. Дай Бог! Пусть бы перегруппировались, да неспешно… Мы уже нанесли врагу урон. Убираться бы по-хорошему. Но боевое задание…

Скоро, как же слишком скоро, но на смену одним французам пришли другие. Численное превосходство врага было неоспоримо. Было видно, что авангард уже просто толпиться в этом, для больших масс солдат, узком месте.

Но у нас сложилась небольшая передышка. В нашу сторону отправился новый батальон. Не спешно, в такт барабанному бою. Главные события разворачивались в центре.

Французские колоны шли к русской линии. Неумолимо, как надвигался грозовой фронт. И вот, когда им оставалось не больше пятидесяти шагов – дистанция, на которой уже можно было различить пуговицы на вражеских мундирах и усы ветеранов…

– Да нет же! – все же громко произнес я, беря между тем очередной заряженный штуцер. – Стоять нужно наверху.

Было чем возмутиться. Капитан поднял шпагу. Русская линия встрепенулась. Стали спускаться с возвышенности, располагаясь уже всем составом в четыре батальона на холме.

Несколько человек так и вовсе бросили свое оружие и побежали прочь. Казалось, что сейчас начнется повальное бегство, но нет… и унтер-офицерам удалось навести порядок. Те, кто вышел к своим через белорусские земли, в большинстве не могли быть трусами и дезертирами, иначе не вернулись бы.

Барабаны в русской линии били чуть слышно, не удалось укомплектовать барабанщиками сводный полк. Но те, кто был сейчас на склоне небольшой возвышенности, стоял в русской линии, превратившейся все больше в прямоугольник, слышали свои немногочисленные барабаны, наверняка которые отстукивали под такт участившегося сердцебиения каждого из богатырей, которые прекрасно понимали, что они смертники. Понимали, но больше никто не побежал.

Минута… пять минут, десять… прошло с начала боя, двадцать минут… Я точно знал, сколько еще остается времени, чтобы продержаться и исполнить приказ. Часов не было, но словно бы будильник проглотил и с каждым ударом сердца проходила секунда, я не отвлекался, но чувствовал медленно, тягуче уходящее время.

Когда наша линия центра полностью спустилась вниз холма. И только сейчас я понял, что задумал капитан. Вот так, находясь на склоне холма, подправленного лопатами, внизу его, русская линия получала множество… шесть шеренг для выстрела. Много, локальное, но преимущество. Молодец, капитан. Лихо, необычно, инициативно. Любо!

– Полк! Готовсь! – раздался резкий гортанный приказ, эхом прокатившийся по линии.

Кричал капитан, его приказ подхватывали другие, словно бы подбадривая друг друга, повторяли.

Шеренги разношерстных, но русских мундиров сделали слитное движение. Удивительно! А ведь эти воины в большинстве увидели друг друга впервые. Но вот уже сотни больших пальцев одновременно взвели курки своих гладкостволов.

Я не слышал этого звука, но воображение дорисовало, как должен стоять треск взводимых курков.

– Целься! – а эту команду не услышать быть тяжело.

Я дал время Тихону, чтобы он подготавливал остальные винтовки к выстрелу, замер.

Первая шеренга сделала шаг вперед и вскинула тяжелые ружья к плечу. Вторая шеренга, стоя чуть позади, просунула стволы своих гладкостволов в зазоры между головами товарищей из первого ряда. Сотни черных дул, словно по линейке, опустились на уровень груди надвигающейся синей массы.

– Пли!

Глава 2

Бобруйск

16 июля 1812 года

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот разорвал воздух. Даже мне, находящемуся в метрах четырехстах, может и чуть дальше, резануло по ушам. Это был не беспорядочный треск одиночных выстрелов, а единый раскат грома – идеальный залп, выпущенный как по щелчку хлыста. Из стволов вырвалась ослепительная вспышка пламени, и мгновенно стену французской пехоты скрыло густое, непроницаемое облако белого едкого дыма, воняющего тухлыми яйцами и жженой серой.

Стена свинца врезалась во фронт французской колонны. Эффект был впечатляющим. Первые ряды атакующих просто смело, словно их смахнула гигантская невидимая рука. Крики захлебнулись в бульканье крови и воплях раненых. Колонна содрогнулась, споткнувшись о собственные трупы.

Но… слишком много было врага, слишком он мотивирован и выучен, чтобы даже такой удар был сокрушительным и вселил панику. Никто не побежал. Французские офицеры тут же стали наводить порядок. И уже скоро они были почти готовы к ответу.

– Заряжай! – тут же заорали наши унтеры сквозь дым.

Не обращая внимания на крики врага, русские солдаты действовали как бездушные автоматы, вбитые в этот алгоритм месяцами муштры. Правая рука выхватывает бумажный патрон из подсумка. В зубы – откусить пулю, сплюнуть пропитанную селитрой бумагу, оставляя на губах горький вкус пороха. Сыпануть щепотку на полку замка, остальное – вместе со свинцовым шариком – забить в ствол. Выхватить шомпол, два быстрых удара сверху вниз, шомпол на место.

Через двадцать секунд после первого выстрела ружья снова были подняты.

– Ба-бах! – прозвучал ответный залп от французов.

Все пространство соприкосновения нашего центра обволокло дымом. Но… Как только начали развеиваться пороховые облака, стало понятно, что капитан оказался прав. Французы били по привычке, как учили, вперед, не целясь, что было просто бесполезным в дыму. А вот большая часть русских, пусть и не совсем устойчиво и некоторые падали и съезжали, но находились на склоне.

– Ба-бах! – менее слаженный, но такой нужный прямо сейчас залп прозвучал и со стороны русских.

– Бах! – наконец и я смог выцелить одного офицера и выжать спусковой крючок.

Шансов на то, что за более чем четыреста метров я достану именно офицера было мало. Однако, не в него, так в другого француза, я попал однозначно. Бил в толпу скорее, хотя и ориентировался на лейтенанта.

Победа! Французы отступили. Так это показалось. Но… силы были не равны. Враг понял, что нахрапом сходу нас не так и легко сковырнуть. Но время… мы выигрывали время. Уже готовилась другая атака врага. Сколько пройдет, как они вступят в бой? Пять минут? Десять?

– Час… час и пять минут… осталось– проговорил я.

Хотя не сразу понял, что к этому времени можно еще добавлять. Вот только сколько не прибавляй, а полчаса еще остается, чтобы задание было выполнено.

Тем временем…

– Пушки! Они выкатывают пушки! – пронеслось по нашему «егерскому» леску у реки.

Конечно же все смотрели за происходящем.

Тем временем сразу четыре французских батальона выдвигались вперед, вровень с тем, как двигали пушки.

Достать их было нечем. Штуцерная пуля должна долетать, но очень далеко для прицельного выстрела. Нужна другая пуля! И когда у меня будет хоть немного времени, чтобы поэкспериментировать? Когда я найду хотя бы напильник, а лучше еще и дрель по металлу, пулелейку сделаю… Дней пять нужно. Где их взять?

– Ба-бах! – раздался пушечный выстрел.

Это наши два оружия разрядились, посылая ядра в сторону французской артиллерии. Недолет. Но тут же последовала и ответка от французов. У них уже были подтянуты пушки к тому, нашему правому, флангу.

Слитный залп французских пушек, не менее дюжины, явно смел две наших пушки. Отсюда было видно только облако дыма, который накрыл наш правый фланг, когда взорвались бочки с порохом у пушек.

А потом… Удар выкаченных пушек французов по все еще стоящим на склоне русским линейным пехотинцам был… Сердце защемило, когда я видел, как картечь рвет русскую плоть. Приказ на укрытие на холме прозвучал запоздало.

И все же часть бойцов скрыться успели. Они не шли по склону, бежали, падали и карабкались на четвереньках, порой и забывая оружие. Но возвращались за ним.

И тут вновь обратили внимание и на нас. Французский батальон выдвинулся к нам. Шли спешно, но стройно, решительно.

– Готовься! – кричал Потапыч.

Но мы и так были готовы.

– Пали по центру! – неожиданно прокричал он.

Да, после залпа своих пушек к центру, почти что разгромленному, устремились французские батальоны. Они быстро обошли свои же пушки и побежали. Не быстро, трусцой, почти что сохраняя строй. Понятно, не хотели терять момент и давать нашим возможность перегруппироваться.

Но так они немного, издали, но поставлялись нам. Вот только расстояние при таком скоплении народа, по плотным батальонным колоннам, уже играет малую роль. Промахнуться сложно.

Одним за другим я расстреливал свои штуцера, тут же помогая заряжать Тихону и вновь беря винтовку и стреляя. Скоро огонь сместился уже на склон холма. Тут французам приходилось сложнее. Удивили наши братья, когда здоровенные паленья и бревна стали скатываться вниз, давя и сбивая с ног французов.

Тут же и послышались разрывы гранат. Кровавое месиво – вот во что превратился склон. Сложно по нему было взбираться, но французы были настойчивые, словно бы вгрызались зубами в превратившуюся кровавую жижу землю, ползли.

Нас, егерей и тех, кого в них временно записали, было не много, чуть более полусотни. Вот только у каждого было по два и более штуцера. Так что огонь по французам во фланг был болезненным для врага.

Но на нас не обращали внимание. Пока, наши противники только выступили и шли под барабанный бой нога в ногу. Хотя я заприметил рядом с ними не и линейную пехоту. Егеря? Или как там во Франции называли этот род войск?

Вновь посмотрел на центр. Враг уже был на склоне холма, переступая трупы русских героев, устремлялся наверх. Другая группа французов стала обходить холм и…

Мы не видели, мы услышали выстрел пушки. Еще одной? А я и не заметил. Французы при обходе нарвались уже на русскую картечь.

– Отставить палить по центру! Заряжай, браты, быстрее! – кричал Потапыч.

Но уже и так, как только можно быстро, егеря перезаряжались. Уже стучали молотки, словно бы мы на строительстве какого деревянного дома и забиваем гвозди.

К нам приближались.

– Готовься деревья валить! – это уже я принял такое решение и выкрикнул его.

Возражений не было. И да, уже понятно, что сейчас как раз тот единственный шанс, чтобы и эта заготовка наша сработала. И уход… нужно будет уходить.

На холме кипел бой. Жесткий, бескомпромиссный. Часть французов поднялась. Рукопашная схватка иной не бывает. Слышались крики, стоны, то и дело падали по склону холма тела, чаще в французских мундирах. Они увлекали за собой других, которые лезли и лезли вперед…

Руки стали подрагивать от адреналина и сожаления, что своим там не помогу. Но у нас собственный фронт. И тот батальон, что шел на нас, получил приказ, они развернулись и направились к центру. А вот в нашу сторону, быстро, бегом…

Перед нами, словно синие демоны, начали вырисовываться силуэты пехоты. Это были вольтижеры – элита французской легкой пехоты. Точно! Так они назывались. Эти бесы шли не сомкнутым строем, а, как и русские егеря, рассыпавшись цепью, перебежками двигаясь к деревьям.

– Подпустить ближе… – прошипел Потапыч, не отрывая взгляда от приближающихся фигур. – Ждать команды.

Я приник щекой к прикладу. В прорези прицела поймал перекрещенные белые ремни на синем мундире высокого усатого француза. Самого шустрого, который смог сильно вперед вырваться от остальных.

– Первый мой! – прокричал я, чтобы не получилось, что француза утыкают пулями, при этом разрядят штуцера.

Палец лег на спусковой крючок. Время превратилось в густую патоку. Слышно было, как тяжело дышит рядом Тихон.

Расстояние сократилось до полусотни шагов.

– Бах!

Есть! Попал вражине в грудь, охолонул излишне самонадеянного шустрого вольтижера. Он был впереди, это офицер. Может хоть немного растеряются без командования?

– Пли! – гаркнул Потапыч, и его голос потонул в грохоте.

Опушка леса взорвалась огнем. Густой, едкий дым мгновенно затянул деревья. Я получил еще один штуцер, нажал на спуск. Толчок в плечо, вспышка на полке замка. Не видел, упал ли француз, потому что сразу же откатился за пень, уступая место Тихону.

– Работай сам! – сказал я ему.

Тот кивнул и с азартом – и куда подевался страх – выжал спусковой крючок, посылая врагу пулю.

Но и французы, приблизившись к лесу, начали становится на колено и открыли по нам огонь.

Лес наполнился хаосом звуков. Свистел свинец, с резким треском сбивая кору с веток, шлепая в грязь и плоть. Справа один из наших бойцов, приданный пехотинец, страшно закричал и затих. Были и другие попадания. Враг бил метко, даже из такой не выгодной позиции.

– En avant! – донесся сквозь треск выстрелов звонкий голос французского офицера.

Синие мундиры рванули вперед.

– Валим деревья! – выкрикнул я, когда стало понятно, что враг расстрелял свои заряды, стал перезаряжаться, прячась в кустах и за деревьями.

Я, рядом другие товарищи, словно тараны, ударили с плеча в огромные стволы самых рослых деревьев. Они были подрублены, но так, чтобы раньше времени не свалились.

– Давай же! – уже кричал я, силясь плечом толкнуть огромную сосну к падению.

И тут…

– Отойди! – выкрикнул Михайло Скороход.

Мощный солдат, как тот бык, ударил в дерево всем своим весом. Треск, сперва словно нехотя, потом уже все быстрее, гигантское дерево стало заваливаться.

Снова треск, еще одно из деревьев начало заваливаться вниз по склону, где и укрылись наши враги. Крик, стон… одно дерево ломает другое. Французы, бросив заряжаться, стали выбегать из своих укрытий.

А еще, это же мы знаем, куда направлено подрубленное дерево. А француза остается смотреть вверх, выгадывая, не попадет ли чего по ним. Смотрят… не стреляют… а наши палят по ним. Уже очень близко мы были с врагом, промахиваться нельзя.

– Бах! Бах! – быстро, только затратив время на то, чтобы переложить с одной руки в другую, я разрядил два своих пистолета.

Одна пуля попала во врага. Уже радость. Другие егеря так же воспользовались пистолетами. Дистанция была небольшая, мы подошли чуть ли не вплотную к врагу.

Пятнадцать, или даже больше, деревьев рухнули вниз. И нет, массовой гибели французов не было. Хотя явно же кто-то и попал под такой пресс. Но то, что теперь им стоит применить куда как больше усилий, чтобы добраться до нас – факт.

– Отходить нужно! – кричал я, принимая заряженный штуцер из рук Тихона. – Центр наш смят, еще пять минут и француз в тылу будет.

– Отходим к оврагу! Перекатами! – зарычал Потапыч.

Но было поздно. Французские вольтижеры, передовая цепь, рванули в штыковую. Из дыма прямо на меня вылетел здоровенный усач в кивере. Грязное лезвие его штыка метнулось мне в живот. Мой современный мозг, привыкший к тренировкам по крав-маге в светлом фитнес-зале, среагировал быстрее тела эпохи Александра Первого.

Я ушел с линии атаки, отбивая длинный ствол француза стволом своей разряженной фузеи, и с разворота, снизу вверх, всадил тесак ему под ребра. Хрустнули хрящи. Кровь брызнула мне на рукав. Я оттолкнул обмякшее тело ногой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Кинематограф никогда не передавал этого запаха вскрытых внутренностей. Я их знал из другой жизни. Забыл. Напомнили.

Рядом Ванька Балагур отбивался прикладом от двоих, страшно скаля зубы. Потапыч, орудуя своим штуцером как алебардой, снес челюсть одному французу и ударом кованого сапога отбросил второго.

И тут… тот самый бугай, мощный солдат, который выделялся силой и статью, заревел. Михайло рванул к нам. Снова, словно бык, который не замечает никаких препятствий, он врезался сразу в двоих французов, опрокидывая их на землю. Другие побратимы тут же начали жадно колоть врага, мстя в том числе и за свои страхи.

Он дал возможность нам опомниться. Французы оцепенели, а Михайло уже оглоблей крошил их, орудуя бревном, как небольшой палочкой.

– Бах! – выстрелил я.

Бывший рядом с Михайло француз, который уже достал пистолет и был готов выжать спусковой крючок, упал. Но тут… пуля из нарезного карабина другого француза попала в живот огромному русскому герою, Михайло попятился.

– Бах! Бах! – звучали и от побратимов выстрелы.

– Р-р-р! – зверем зарычал Скороход, крутанув бревном в руках.

Сшиб двоих сразу.

– Бах! – еще один выстрел из пистолета ударил герою в грудь.

Но стоял… продолжал свой бой. Уже вольтижёры стали обходить нас. Справа кипела рукопашная, звучали более частые выстрелы.

– Бах! Бах! – выстрелил я с двух только что перезаряженных пистолетов, выходя на миг из укрытия.

Одна пула нашла цель.

– Михайло, уходи! – кричал я.

Да и не только я, но это было тщетно. Он собирался умирать, может понял, что не сможет укрыться и ранения смертельны.

И тут еще одна пуля его нашла. Точно в лоб прилетел свинец. С грозным лицом, которое будет сниться французам, если они уцелеют, герой так и упал на спину, а его оружие, бревно, словно мягко легло на большого, во всех смыслах, человека.

У меня у руках неожиданно, но своевременно оказался штуцер. Тихон продолжал работать, прячась за соседнем деревом.

Я видел, откуда прилетела та пуля, видел уже, что тот снайпер сейчас перезаряжается, начал забивать пулю молотком, немного, но он увлекся и показался из-за дерева.

Вдох… выдох… ничего не важно, кроме этого выстрела. Сердце бьется… не слышать его…

– Бах! – штуцер лягнул в плечо.

И я увидел этот взгляд… Француз замер, успел выпучить глаза, и… пуля попала прямо ему между этих самых глаз. Ибо нехрен! Мы тоже не пальцем деланные!

– Уходим! – уже не говорил, а скорее яростно орал я, перекрывая грохот выстрелов.

Складывалось впечатление, что враг несколько опешил. Кого я там убил? Или не из-за этого? Французы должны были понести ну очень большие потери. И они стали опасаться. Спрятались за деревьями, изредка производя выстрелы.

В это же время по звукам было слышно, что сражение за центр заканчивается. Уже сильно меньше было и криков, и звона оружия и выстрелов. Понятно, чего ждали наши визави…

– Не уйдем сейчас, скоро будем окружены! – привел я свой аргумент.

Приходилось выдёргивать ослепших от порохового дыма бойцов из боя практически силой, грубо отталкивая их от насиженных стрелковых позиций. Теперь, когда французы сплошным синим морем накатились на наш центр и практически выкосили его, нашему флангу – и без того хлипкому, истекающему кровью и малочисленному – оставалось только одно: бессмысленно и героически погибнуть.